Фестиваль

Поздний вечер окутал город мягким полумраком, а в квартире Камонохаши горел тёплый, почти домашний свет. За окном шумел ветер, шурша в кронах деревьев, а в кухне тикали часы. Тотомару сидел за низким столиком, в расстёгнутой форме, с рассыпавшимися бумагами перед собой — всё то, что он пообещал себе доделать дома, но в итоге доделывал здесь, в квартире Рона. Комната была удивительно тихой — почти непривычно. Обычно Рон носился с идеями, громко рассуждал о деталях дел, драматично жестикулировал, а теперь… — Скукааа… — выдохнул Камонохаши с протяжным стоном, растекаясь по полу, как тающее мороженое в летний день. Его тёмные волосы лежали в художественном беспорядке, а глаза безнадёжно уставились в потолок, будто сам потолок был виноват в отсутствии преступлений. — Не ной, — лениво бросил Тотомару, даже не удостоив Рона взгляда. Он перевернул страницу отчёта и провёл ручкой по полям. — Радоваться надо, что хоть одна ночь без преступлений. — И чему тут радоваться?! — буркнул Камонохаши, резко повернув голову в сторону Ишшики. — Мне скучно, Тотооо… — заныл он снова, натянуто растягивая имя, как резинку. Тото закатил глаза, но на губах его всё же мелькнула улыбка. Он хотел бы сказать, что устал. Что он на работе с шести утра. Что его спина болит. И ему сейчас не до нытья Рона. Но вместо этого он только сдержанно усмехнулся. — И что я, по-твоему, могу сделать? — пробормотал он, наконец, откинувшись назад и потирая виски. — Стащи мне какое-нибудь нераскрытое преступление, — с хитрой ухмылкой ответил Рон, приподнимаясь и отпивая сироп из упаковки. — И как я тебе это сделаю?! — воскликнул Тото, резко развернувшись к нему. — И я не буду ничего воровать! — Фе, какой же ты скучный, Тотошка, — проворчал Камонохаши, встав и лениво потянувшись. Затем он подошёл к маленькому комоду около стены и вытащил оттуда сложенный листок бумаги. — Ну раз новое дело ты мне стащить не в силах… тогда как насчёт этого! — он помахал бумажкой перед носом Ишшики. — Свози меня на фестиваль! — Я тебе что, нянька?! — фыркнул Тото и скрестил руки на груди. Но через секунду добавил, чуть смягчившись: — А когда он? — На этих выходных. Ишшики на миг задумался, поднеся палец к губам и вглядываясь в потолок, будто там был его календарь. — Ну… Думаю, можно. У меня вроде нет смен, — наконец ответил он, легко улыбнувшись. — Урааа! — Рон вскинул руки вверх, как ребёнок, которому пообещали мороженое. Он ярко заулыбался и радостно захихикал. Тото тихо усмехнулся, глядя на него. «Ведёт себя как ребёнок», — с теплом подумал Ишшики, чуть отворачивая лицо, чтобы скрыть невольную, но искреннюю улыбку. — Надеюсь, там будет еда с сахарным сиропом! — с азартом заговорил Рон, делая руками жадные загребающие движения, будто уже перебирал блюда на прилавках фестиваля. — Я хочу клубнику в сиропе. И виноград! А потом дыню. Тото, как думаешь, там будет дыня? — Без понятия, — усмехнулся Тотомару, не отрывая взгляда от бумаг. — Фестиваль ещё даже не начался, а ты уже всё наперёд распланировал. Не забегаешь ли ты вперёд, а? —пробурчал он. — И что с того? — Рон подошёл ближе и, не стесняясь, наклонился прямо к лицу Тото, заглядывая ему в глаза с наивным, почти щенячьим выражением. — Я просто живу свою лучшую жизнь, Тото. Разве это плохо? — Это не лучшая жизнь, если она состоит на девяносто процентов из сахара, — с лёгким раздражением отозвался Ишшики и бросил на него короткий, недовольный взгляд. — Тебе бы не помешало есть что-то нормальное. Камонохаши ничего не ответил — просто резко отвернулся, как обиженный ребёнок. Ишшики тяжело вздохнул. В этот момент он был почти уверен: если бы это был кто угодно другой, он бы уже задушил его подушкой. — Так, ещё кое-что! — Рон хлопнул в ладони, словно только что вспомнил нечто важное. — Там же наверняка будет лотерея! Или игра с шарами! Я хочу сыграть и выиграть игрушку там. — Ты и так уже обложился игрушками как сектант, — Тото едва заметно усмехнулся. — Новая тебе зачем? — А это важный пункт в моём списке «Что обязательно сделать на фестивале», — с мечтательным видом заявил Камонохаши, взглянув в потолок, словно там была его карта желаний. — У меня столько планов на этот праздник… Ишшики слабо покачал головой, но в его взгляде мелькнула мягкость. Он немного помолчал, а потом тихо спросил: — Ты ведь раньше никогда не был на фестивале, да? Рон резко перестал жестикулировать. На мгновение его лицо стало чуть более закрытым. Он пожал плечами: — Неа. За последние лет пять я, в общем-то, не выходил из квартиры, — сказал он спокойно, будто между делом. Но Тото заметил, как чуть дрогнули его губы. — Так что это будет мой первый фестиваль. И я хочу понять, за что их все так любят. Ишшики медленно кивнул и снова опустил взгляд на бумаги, которые больше не читались. В груди всё сжалось. Он так привык видеть Рона шумным, ярким, колким, что каждый раз, когда тот открывался ему вот так, по-настоящему, внутри поднималась тёплая волна, смешанная с горечью. — Эй. Ты куда опять уплыл? — Рон склонился к нему, щёлкнув пальцами у самого носа. — Я тут между прочим душу изливаю. Не игнорируй. Тото поднял глаза и выдавил лёгкую, спокойную улыбку: — Я просто думаю, какую юкату тебе подобрать. — О, так ты поедешь выбирать юкату со мной? — с лукавым прищуром спросил Рон, будто невзначай. — Звучит как свидание, не находишь? Тото резко застыл. Сердце резко кольнуло. Он быстро отвёл взгляд в сторону, пытаясь скрыть вспыхнувшее смущение: — Не начинай, — пробормотал он, стараясь звучать раздражённо, но голос предательски дрогнул. Камонохаши расхохотался, довольный реакцией, и с шумом плюхнулся обратно на диван. Схватил подушку, крепко обнял её и уткнулся носом, словно в плюшевого зверя. — Ладно, ладно, не свидание — так не свидание… — лениво протянул он, с наигранной обидой. — Но игрушку я всё равно выиграю. И буду с ней спать. Вместо тебя. — дразнил его Камонохаши. — Больно надо. Ты уже спишь с пятью. Им и так тесно, — буркнул Тото, не поднимая глаз от бумаг. — Вот и неправда, — проворчал Камонохаши. В комнате повисла уютная, мягкая тишина. Камонохаши тихо мурлыкал себе под нос что-то невнятное, перебирая в уме сладости, игры и прочие мелочи, которых ждал от фестиваля. Свет от настольной лампы ложился на его волосы тёплым золотом. Тотомару изредка посматривал на него украдкой. Его взгляд был немного растерянным. Чуть задумчивым. «И как же так вышло, что я в него влюбился?» Он сам уже и не помнил точно, когда это началось. Прошло всего пару месяцев с того момента, как он впервые понял: чувства, которые он испытывает, — это не просто дружба. Это что-то другое. Нечто больше, глубже. Страшнее. Но Тото не собирался говорить об этом. Он знал — почти был уверен — что Камонохаши не ответит взаимностью. Достаточно было понаблюдать за тем, как Рон флиртует с девушками. Легко, непринуждённо. Он точно не в его вкусе. И всё же он продолжал сидеть здесь, рядом. Слушать бормотание Рона, смотреть, как тот обнимает подушку, и молча улыбаться про себя.

***

Магазин был не слишком большим, но уютным, с мягким светом, льющимся с потолка, и лёгким ароматом новой ткани и древесины. На вешалках висели аккуратно сложенные юкаты самых разных цветов: от небесно-голубых с узорами в виде сакуры до строгих тёмных с геометрическими узорами. Стены были увешаны поясами оби, цветными шнурами и традиционными сумочками. Где-то тихо играла музыка — что-то старое, японское, с налётом ностальгии. Ишшики шёл вдоль ряда, перебирая вешалки. Он машинально проверял состав ткани, прикидывая на глаз размер, покосился на ценник, немного поморщился и пошёл дальше. Позади него раздался возбуждённый голос: — Скучно, — Камонохаши тянул слово так, будто жаловался на пытку. — Тото, я пойду поищу себе что нибудь, — добавил он уже бодро, исчезая где-то между полок. Тото вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Он знал — если Рон что-то задумал, остановить его можно только усыпляющим дротиком. Или уговорами, но на них уйдёт куда больше времени. Он приметил нейтральную юкату, взвесив в руке, когда раздался знакомый голос: — Тото я все! — А? Уже нашёл что-то? — Тото обернулся. — Ага. — коротко кивнул Камонохаши, уже держа в руках свёрток. — Пойду примерю. — Ладно, я подожду тебя. — с улыбкой сказал Ишшики и встал рядом с примерочной, сложив руки на груди. Он невольно наблюдал за другими посетителями: кто-то примерял детскую одежду, кто-то снимал фото в зеркале. И всё это казалось каким-то уютным. Почти домашним. И тут… Шторка резко отдёрнулась, и на пороге примерочной с горделивой осанкой появился Рон. — А вот и я! Ну, смотри, Тото! Как я тебе? — сказал он с воодушевлением, раскинув руки в стороны. Тото замер. На Роне была юката с кислотно-зелёным фоном, усеянным ярко-розовыми утконосами в разных позах. Некоторые носили шляпы. Другие держали зонтики. Один, кажется, ел арбуз. — Ты где… чёрт возьми… её нашёл?! — Тото чуть не задохнулся, слова сами вылетали из него. — Там. В самом низу шкафа. Около выхода. Настоящее сокровище! — Рон сиял, как будто надел не нечто нелепое, а королевскую мантию. — Ты как вообще умудрился ее заметить? — Тото схватился за лоб, сдерживая крик. — Нет! Ты в этом точно не пойдёшь на фестиваль! — выпалил Ишшики, прежде чем Камонохаши успел сказать хоть слово. Он рванулся вперёд, схватил Рона за руку и повёл его обратно вглубь магазина. Без лишних церемоний Тотомару повёл его обратно внутрь магазина, по проходу между рядами развешанных юкат. — Эй! Эй! — бормотал Рон. — Я вообще-то вложил душу в этот выбор! — Твоя душа — это утконос в психоделике. Ты в этом на фестиваль не пойдешь! — фыркнул Ишики, не оборачиваясь. Камонохаши, пусть и бубня недовольство, не сопротивлялся. Он лишь изредка бросал на Тото быстрые взгляды и внезапно осознал что их пальцы сцеплены. Ему даже показалось, что у Ишшики ладонь чуть дрожала. Он опустил взгляд на их руки. Тепло. Такое простое касание, а в груди вдруг стало мягко. Он перестал ворчать. Даже дышал как-то тише. Смотрел на их пальцы и чувствовал, как что-то в нём успокаивается. Тем временем Ишшики обводил взглядом ряды, игнорируя взгляды покупателей. Юката Рона определённо привлекла внимание. Кто-то едва заметно усмехнулся. Кто-то шепнул что-то спутнику, скосив глаза в их сторону. «Чёрт…» — мысленно выругался Тото и инстинктивно потупил взгляд. — «Надо было сразу переодеть его в нормальную одежду, а не устраивать тут цирк.» Он почти физически почувствовал, как горит его лицо. Они дошли до нужного ряда, где на вешалках аккуратно висели более спокойные варианты. Здесь было тихо, и свет мягко ложился на ткань, придавая ей почти бархатистый блеск. — Вот она… — пробормотал Тото себе под нос, почти неслышно. Он подошёл к одной из юкат. Простая, но со вкусом: глубокий чёрный цвет, пересечённый тонкими белыми вертикальными полосками. Он взял её в руки, ощущая приятную тяжесть ткани, и поднёс ближе к глазам. Он видел её ранее, когда только вошёл в магазин и сразу подумал: На Роне она будет смотреться идеально. Цвет юкаты подчёркивал бы его тёмные волосы, делал бы его глаза особенно выразительными. Да и фигуру… стройное, но спортивное тело, плечи… Тото едва заметно качнул головой. Стоп. Что за развратные мысли? Отставить! — Вот. Эту примерь, — сказал он чуть строже, чем хотел, и протянул Рону юкату, стараясь не выдать свое смущения. Он заметил, как лицо Камонохаши едва заметно изменилось: брови сдвинулись, губы чуть приоткрылись — Рон явно хотел что-то сказать, возможно, язвительное. Но Тото его опередил: — Не спорь. Это для твоего же блага, — пробурчал он, пытаясь выглядеть уверенным и строгим, но в голосе всё же слышалась нотка заботы. Рон закрыл рот и хмуро взял юкату из его рук. Без слов они вернулись к примерочной. Внутри снова зашуршала ткань, раздались короткие шаги и лёгкий стук плеча о стенку. Через минуту шторка приоткрылась — и Камонохаши вышел. Он выглядел… не таким недовольным, как раньше. Он даже слегка улыбался, глядя на своё отражение в зеркале у входа. — Что ж… не то, что я хотел, но тоже неплохо, — сказал он с лёгкой ухмылкой, осматривая себя. Тото сдержал фырк. Он не ответил, но взгляд выдал всё: он был доволен. Юката села на Рона точно так, как он и представлял — подчёркивая плечи, стройную линию талии, и делая образ каким-то… законченным. Чистым. Гармоничным. — Берём эту, — коротко сказал Тото, не давая Камонохаши возможности что-то возразить. Рон только кивнул. Но взгляд его опустился вниз, а на щеках начал расползаться румянец, незаметный для чужого глаза. «Он… так сильно заботится обо мне.» — подумал Камонохаши, почти ошеломлённо. Мысль ударила неожиданно, как вспышка. Он покраснел до корней волос и судорожно отвёл взгляд, будто опасался, что Тото прочтёт всё это у него на лице. — Ну что ж, — с небольшим вздохом сказал Тото, пробежав взглядом по полкам, словно что-то ища. — Пойдём платить. — А? — Рон замер. — А как же твоя юката? — Я не нашёл ничего интересного, — пожал плечами Тото. — Да и у меня уже есть своя. Правда, она осталась у бабушки… — Он задумчиво почесал затылок. — Надо будет заехать к ней завтра, что бы забрать. — Ты уверен? — с искренней тревогой спросил Рон, чуть сдвинув брови. — Неужели правда ничего не понравилось? — Да уверен, — Тото кивнул. — Пошли на кассу. — Ага… — тихо ответил Камонохаши. Он шёл следом, его прежнее воодушевление будто растаяло. В душе стало немного пусто. Он вдруг осознал, как сильно хотел выбрать что-то вместе. Хотел, чтобы и у Тото была новая юката, а лучше парная, чтобы они стояли рядом — как пара. Но он не сказал этого вслух. Просто смотрел на его спину. И в груди всё равно жило то самое тёплое, непривычное чувство. Оно никуда не ушло. Оно росло.

***

Сегодня был день летнего фестиваля. Один из тех редких вечеров, когда в городе всё выглядело так, будто попал в японскую сказку. Фонарики из рисовой бумаги, подвешенные вдоль улиц, мягко покачивались от вечернего ветра, бросая золотистый свет на лица прохожих. Воздух был наполнен запахом жареных кальмаров, сладких яблок в карамели и горячего угля с якитори. Где-то вдали уже слышалась барабанная дробь тайко — глухая, зовущая, почти ритмично отбивающая биение сердца. Рон стоял у входа на фестиваль, под тёплым, слегка мерцающим светом уличных фонарей, от которых на земле плясали бледно-золотые отблески. Вокруг медленно собирались люди: шум, смех, запах жареного теста и сладкой ваты уже начинали пропитывать воздух. Но он не замечал ни этого, ни вечернего веселья. Он пришёл раньше. Гораздо раньше. Как дурак. Они с Тото не договаривались идти вместе — просто условились встретиться у главного входа. Но Рон не выдержал и пришел раньше. И теперь, оказавшись тут на полчаса раньше, он стоял один, прислонившись к перилам ступеней, и вглядывался в дорогу, будто взглядом мог ускорить появление Ишшики. Телефон он проверял каждые пару минут: время, сообщения, снова время. Потом смотрел вперёд, всматривался в силуэты прохожих, в лица, в походку и снова возвращался к экрану. Что-то Тото задерживается. Это было на него не похоже. Да, Тото мог забыться, но он редко опаздывал. Рон чувствовал из-за этого странную тревогу. Будто внутри натянулась тонкая струна, дрожащая от ожидания. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, он ловил себя на глупой надежде. Сердце стучало будто громче обычного. Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу, вглядываясь в вечернюю улицу, по которой уже стекались люди — семьи, пары, дети в ярких юкатах и женщины с веерами. «Фестиваль Танабата…» — промелькнуло в голове. Праздник влюблённых звёзд. В эту ночь, по легенде, Хикобоси и Орихимэ, разлучённые Млечным Путём, могли наконец встретиться — только один раз в году. Люди писали свои желания на цветных полосках бумаги, танзаках, и вешали их на бамбуковые деревья. Камонохаши хмыкнул. Желание, да?.. Он и сам не знал, чего хотел. Или знал, но боялся признать. — Рон! Голос раздался внезапно, и так по-теплому пронзительно, что Рон тут же поднял глаза. На дороге перед ним стоял Тото. Он немного запыхался, тяжело дыша, и ловил воздух как будто бежал. Ишшики махал ему рукой, а на его лице расцветала искренняя, светлая улыбка. Рон замер. В груди что-то дёрнулось, в горле пересохло. Он сглотнул, и не сразу смог даже моргнуть. Тото был… красив. Невероятно. На нём была светлая юката — мягко кремового оттенка, с тонкими узорами, будто нарисованными солнечным светом. Она выглядела немного непривычно на нём, но удивительно ему шла — подчёркивая спокойствие его движений и ту сдержанную теплоту, что пряталась в глазах. По ткани, словно случайно, были раскиданы тёмно-красные и зелёные листья клёна. Рукава свободно спадали, подчёркивая его движения, а широкая ткань у воротника приоткрывала ключицы — чёткие и резкие. Рон чуть не застонал от внутренней боли. Чёрт. Это противозаконно. Он не имеет права выглядеть так… так… Где-то глубоко внутри родился горячий, невозможный образ. Подойти. Взять Тото за талию. Притянуть ближе. Уткнуться носом в ту самую ключицу. Почувствовать её тепло, её запах — свежий, может, с намёком на персиковое мыло. А потом… СТОП. Эти мысли он обдумает потом. Позже. Далеко позже. — Извини, — сказал Тото, остановившись перед ним и сгибаясь, чтобы отдышаться, — я сильно опоздал? — Нет, — ответил Рон. Он почти гордился тем, как ровно звучит его голос. — Ты пришёл как раз вовремя. Ишшики выпрямился, слегка откинув волосы с лица, и снова улыбнулся. Лёгкой, настоящей, чуть смущённой улыбкой, от которой у Камонохаши затрепетало всё внутри. Он почувствовал, как губы сами растягиваются в улыбке в ответ. Сердце билось быстро. И тогда — не раздумывая — Рон схватил Тото за руку. Поднял её вверх, словно во всеуслышание, как знак. — Ну что ж! Пойдём, Тото! — радостно и звонко провозгласил он. — А?! — Тото вскинул глаза, чуть напрягся, но тут же взгляд его потеплел. Он смотрел прямо на Рона — спокойно, с доброй, почти счастливой улыбкой. — Ага! — кивнул он, позволив руке остаться в руке Рона. И Камонохаши решил, он ни за что не отпустит её. По крайней мере… не в эту ночь. Они шагали по мощёной дорожке, над которой свисали бамбуковые ветви с подвешенными танзаками — цветными полосками бумаги с желаниями. Ветер мягко шевелил их, и казалось, будто сами звёзды прислушиваются к человеческим мечтам. Фонари мерцали то янтарным, то розовато-белым светом, а вдоль обеих сторон аллеи выстроились палатки с играми, уличной едой и безделушками. Толпа была шумной, но доброй — в воздухе витала беззаботность. Летний зной уже спал, но оставался лёгкий, приятный жар, от которого веера и хлопки были особенно желанны. Рон был счастлив. Не той громкой, торжествующей радостью, что требует слов и жестов, а тихим, глубоким ощущением — как будто всё внутри наконец встало на свои места. Ему не нужно было говорить об этом. Это было видно в том, как он смотрел. Долго, чуть задумчиво, будто боялся моргнуть и потерять этот момент. Он не отводил взгляда от Ишшики — от того, как мягкий свет фонарей ложился на его лицо, как складки юкаты нежно обрамляли плечи. Чёлка Рона скрывала его глаза, и, возможно, только поэтому он позволял себе смотреть с такой открытой нежностью. Тото казался чуть другим — не ярче, не красивее, а как будто… ближе. У Тото была светлая кожа, ловящая блики от фонариков и лёгкий румянец от вечернего воздуха. А на затылке у Ишшики торчал непокорный вихор, который Рон уже не раз хотел пригладить. Его пальцы даже чуть дёрнулись — неосознанно, от желания дотронуться. Он стоял рядом с Тото и знал, что этого достаточно. И что бы ни случилось завтра, в этом мгновении он был по-настоящему счастлив. — Хочешь что-нибудь поесть? — вдруг спросил он, уже не сдерживаясь. — Да нет, вроде… — начал Тото, но не успел договорить, как Рон уже исчез. Через минуту он вернулся с бумажным лотком тайяки и стаканом содовой с шариком мороженого внутри. — Это тебе! — сказал он с довольной улыбкой. И так было ещё трижды. Тото моргнул, посмотрел на кучу еды, которая уже каким-то образом оказалась у них: моти, жареная курочка, фруктовое канко, шашлычки… — Ты когда успел всё это купить? — воскликнул он с искренним шоком. Рон лишь ухмыльнулся. — Поддержи еду, пожалуйста. — Ага… — пробурчал Тото, аккуратно подставляя руки и принимая часть лотков с едой. Рон тем временем ловко извлёк из внутреннего кармашка юкаты маленькую бутылочку с курамицу — густым чёрным сиропом. — О нет, Рон, только не это… — начал было Тото, но Камонохаши уже поливал жареное моти сладким сиропом. — Ужас! — скривился Ишшики. — Ты точно сможешь это всё съесть?! — Конечно, — с полным спокойствием ответил Рон и откусил моти, довольно закатив глаза. Тото вздохнул, но на его губах уже играла усталая, но искренняя улыбка. Позже, когда они остановились возле одной из лавок с аттракционом — нужно было сбить банки, чтобы выиграть приз, — Рон вдруг замер. Его взгляд внезапно стал сосредоточенным, устремлённым куда-то в сторону. — Тото… — серьёзно сказал он, — одолжи мне, денег. — Чего? — Ишшики хмуро взглянул на него. — Зачем? У тебя ж свои есть. — Уже нету, — Рон пожал плечами, словно это было очевидно. — Я всё на еду потратил. — Что ты что сделал?! — Тото повысил голос, уставившись на него с возмущением. — Боже… Какой же ты… — пробормотал он себе под нос, залезая рукой в пояс, где в узел юкаты был спрятан кошелёк. С тяжёлым вздохом он протянул купюру продавцу игры, стоявшему у палатки с игрушками. Там, в середине платформы, величественно возвышался большой плюшевый утконос в костюме самурая. Продавец протянул пластиковый пистолет. Но вместо того, чтобы отдать его Рону, Тото взял его сам, встал ровно, прицелился. — Ээээ? — Рон вопросительно склонил голову. — Тото, ты чего? Почему это ты…? — Я выстрелю, — сказал Ишшики, не отрывая взгляда от цели. — Ты всё равно промахнёшься. Если дам тебе стрелять, то просто пущу деньги на ветер. — Ты хочешь того утконоса, да? — продолжил брюнет. — Ага… — чуть растерянно ответил Камонохаши, поражённый такой решимостью. Тото улыбнулся — хитро, самоуверенно. — Хорошо. Он прицелился. Выстрел. Банка упала. — Да! — вскрикнул Тото, сам удивлённый. — Ух ты, поздравляю вас, молодой человек, — с улыбкой сказал продавец, аккуратно снимая с полки утконоса. — Повезло же вам иметь такого замечательного друга. Слово «друг» прозвучало просто, как нечто обыденное, как очевидность, не заслуживающая ни сомнений, ни дополнительных объяснений — но именно поэтому оно ударило особенно больно. Не громко, не резко, а тихо и точно, словно кто-то на миг сжал сердце ледяной рукой. Рон чуть опустил взгляд и едва заметно улыбнулся, будто хотел спрятать вежливой маской то, что на самом деле происходило внутри него. Он принял игрушку обеими руками, как нечто хрупкое, нуждающееся в особом бережном внимании, и выдавил в ответ: — Да… Мне очень повезло. И хотя слова звучали правильно, именно такими они и должны были быть, он знал, что за ними прячется гораздо больше. Он не мог вслух признать, как сильно ему хотелось, чтобы Тото называли кем-то большим, чем просто другом. Хотелось, чтобы между ними было нечто, что нельзя обернуть в привычное и безопасное определение. Хотелось быть для него не просто хорошим человеком рядом, а тем, кого выбирают сердцем — всерьёз, надолго, и без «если». Когда утконос уже уютно устроился в руках Рона, а Тото осторожно пил остатки содовой с шариком, они подошли к следующему ларьку. Над деревянным прилавком висела табличка: «Цукими дайко — поймай луну!». На стенде стояли прозрачные миски с водой, в которых плавали светящиеся шары — «луны». Цель: поймать один из них с помощью бумажного сачка, пока бумага не порвётся. — О, давай сыграем Тото? — оживлённо спросил Рон, указывая на миски. — Ты снова хочешь проиграть? — хмыкнул Тото, закатывая рукава. — Вообще-то я в таких штуках мастер, — напыжился Камонохаши. — Ты буквально полчаса назад уронил мороженое себе на грудь, — напомнил Тото, подходя к прилавку и протягивая деньги. — Это была стратегическая жертва ради комичности, — буркнул Рон, внимая выданному сачку. Они наклонились над водой. Сачки — тонкая рамка с бумажной основой — были хрупкими, и стоило зачерпнуть неаккуратно, как бумага рвалась. Рон торжественно прицелился… и с шумом опустил сачок в воду. — Ах… — бумага порвалась мгновенно. — Чёрт! — Я же говорил, — Тото усмехнулся и аккуратно поддел шарик — луну — под углом, почти касаясь только краешком сачка. Она всплыла к его руке — и он осторожно поймал её. — Готово. — Просто у тебя уже рука набита. Наверняка ты часто бывал на фестивалях и играл в такие игры, — сказал Рон, прищурившись с подозрением. — А я, между прочим, здесь впервые. И с этой штукой тоже впервые сталкиваюсь. — Неправда, — спокойно возразил брюнет. — Просто у меня ловкие пальцы. — невозмутимо ответил Ишшики, и Рон подавился воздухом. — Т-Тото! — Что? — Тото моргнул, не понимая, что сказал. Потом его щёки покрылись легким румянцем. — Я просто… Я говорю про игру! Рон не стал продолжать. Он хихикал всю дорогу, пока они шли дальше. Ночь была мягкой и влажной от летнего тепла. Звёзды едва мерцали за дымкой фонариков, развешанных по всей площади. Воздух был наполнен запахами сладкого сиропа, жареных кальмаров, мёда и тающего льда. Повсюду слышался смех, всплески из аттракционов, хлопки хлопушек и шелест бумажных фонарей. Фестиваль был в самом разгаре. Мимо них проходили парочки, одетые в юкаты. Кто-то держал за руки детей, кто-то спешил с выловленной в мешочке золотой рыбкой, а кто-то просто стоял на месте, глядя вверх на салюты, озаряющие небо. Пестро, шумно, и в то же время по-японски спокойно. Традиция чувствовалась в каждой детали: в запахе, ткани, освещении, интонации голосов. Словно прошлое и настоящее соединились на одну ночь. Рон и Тото шли вдоль натянутых лент с бумажными флагами. На их фоне впереди показалось большое бамбуковое дерево, обвитое светящимися нитями. На его тонких ветвях колыхались танзаки — короткие полоски разноцветной бумаги с привязанными желаниями. Ветер покачивал их так, будто желания шептали друг другу на ухо. Рон замедлил шаг. Он смотрел на дерево, как зачарованный. — Вот оно, — прошептал Тото, подходя ближе. — Дерево желаний. — Это ведь праздник Танабата, — напомнил Рон с лёгкой улыбкой. — По легенде, влюблённые, встречаются только раз в год — в этот день. Так что все желания, особенно о любви, здесь имеют особую силу. Тото покраснел до кончиков ушей. Он взял одну из бумажных полосок — тёмно-синюю, как ночное небо. Рон заметил, как его пальцы немного дрожат, когда он начал писать. Он отошёл, давая ему немного пространства, но издали наблюдал за ним — с вниманием, с нежностью. Тото записывал: «Пусть мы останемся вместе. Одержим победу над семьёй М. Рону вернут его лицензию детектива, и он снова сможет делать то, что умеет лучше всего…» Он хотел дописать ещё что-то. Что-то личное, более глубокое. Но не решился. Он просто добавил: «…И пусть у нас всё и дальше будет хорошо.» Он медленно свернул бумажку, привязал к ветке и долго стоял, глядя вверх, словно передавал свою душу в небо. Рон подошёл ближе. Он молчал, но что-то в его взгляде подсказывало: он знал каждое слово, которое написал Тото. Даже если не видел их — он догадывался. — Ты загадал что-то важное? — негромко спросил Рон. Тотомару чуть улыбнулся, не глядя на него. — Да. Очень важное. Они стояли рядом, и вокруг всё вдруг стало тихим. Только ветер играл в листве и в бумаге, звенящей между ветвями. — Ну, а теперь твоя очередь, — сказал Тото, протягивая Рону чистую полоску бумаги. Камонохаши взял её, но взгляд его был не на бумаге, а на брюнете. И в этот момент он чувствовал, как его сердце будто стало немного легче. Будто мир снова обрел ясность. Он уже знал, какое желание напишет. Только ему нужно было немного… подумать, как это сформулировать. Через пару минут Рон стоял перед деревом, крутя в пальцах полоску бумаги, на которую только что написал своё желание. Он потянулся за тонким шнурком, чтобы привязать её к ветке рядом с танзакой Тото. На его бумажке были аккуратно, почти старательно, выведены слова: «Пусть всё будет хорошо. Пусть Тото останется со мной. Пусть мы вместе пройдём через всё, что ещё впереди. И пусть у него будет повод улыбаться — каждый день.» Когда бумажка повисла, покачиваясь среди множества других, Рон не сразу отступил. Он всматривался в неё, будто хотел, чтобы дерево услышало его лучше всех. Потом резко выдохнул, словно сбрасывая с себя волнение, хлопнул себя по коленям и обернулся: — Всё, готово! — его голос снова стал живым и уверенным. — Скоро начнутся салюты, Тото! Я просто не могу уже ждать! Представляешь, какие они будут?! Огромные! Разноцветные! Хочу их увидеть! Он сделал руками широкий жест, словно обрисовывал салют в небе прямо сейчас. Ишшики рассмеялся тихо, но искренне. Его лицо смягчилось, он чуть опустил голову, чтобы скрыть улыбку, но безуспешно. — Да, да… Пошли искать место, — сказал он, тепло глядя на Рона. — Если мы хотим всё хорошо рассмотреть, то лучше выбрать место заранее. Камонохаши согласно кивнул и тут же схватил Тото за руку, повёл его сквозь толпу. Он ловко лавировал между людьми, как будто знал, куда именно надо идти. Они прошли через узкую улочку между домами, пробираясь мимо автоматов с напитками, вывесок с танзаками и закрытого магазинчика. За углом вдруг открылась лестница, ведущая вверх — она вела к старому городскому храму, спрятанному в зелени, но хорошо видимому с площади. — О! Смотри, там лестница! — воскликнул Рон, его глаза буквально засветились от внезапной идеи. — Если подняться повыше, то оттуда салют будет видно лучше! Он развернулся на месте почти на цыпочках и, не дожидаясь ответа, бросился вверх по ступеням, обернувшись через плечо: — Пошли скорее, пока всё не началось! — Рон! Эй, притормози! — крикнул Тото ему вслед. — Не бегай по лестнице, это же храм! Камонохаши, конечно, его не послушал. Или сделал вид, что не услышал вовсе. Тото вздохнул, поправил юкату и неторопливо пошёл следом. Он почти не чувствовал усталости, только тревогу и лёгкое раздражение, потому что Рон, как всегда, действовал импульсивно. Когда он поднялся наверх, его взгляд сразу скользнул по широкому храмовому двору. Тут действительно было удивительно тихо. Каменные фонари бросали мягкий свет на землю. Людей не было. Только слышался гул толпы внизу и едва уловимые ноты фестивальной мелодии. С высокого каменного парапета, обвитого плющом, открывался идеальный обзор на ночное небо, усыпанное яркими звёздами. — Ты бы хотя бы не по центру лестницы бежал! Знаешь, это невежливо! В центр храма, говорят, только боги идут! — Оу… — Рон повернулся к нему с виноватой, но лукавой улыбкой. — Ух ты, Тото. Какой же ты всё-таки набожный. — Не набожный, а воспитанный! — буркнул Ишшики, недовольно глядя на него. — Ты вообще знаешь, что нельзя так себя вести в храмах? Но Рон не отвечал. Он смотрел на Тото с этой своей дурацкой, мягкой, тёплой улыбкой, которую Ишшики уже научился распознавать: значит, его сейчас не переубедить. Он вздохнул и отвернулся. Он подошёл ближе к главному зданию, остановился перед звенящей коробкой для пожертвований. С лёгким движением вынул монетку из потайного кармана юкаты и бросил её внутрь. Потом сложил ладони и закрыл глаза. Рон замер в нескольких шагах позади, не шелохнувшись. Он не мешал. Только смотрел, зачарованный. На руки Тото, на мягкий изгиб шеи, на ресницы, слегка приоткрытые губы. Он и не заметил, как напряг пальцы, крепче сжимая край своей юкаты, будто боялся сдвинуться и разрушить момент. Тото закончил молитву, немного наклонил голову, а потом повернулся к нему. — Чего пялишься? — О чём молился? Тотомару чуть улыбнулся. Его глаза блеснули в полумраке. — О благополучии. — Просто так? — Просто так. — Он снова чуть улыбнулся. — Чтобы у нас всё шло хорошо. Чтобы… всё закончилось. Чтобы тебе вернули лицензию детектива. Чтобы ты не вытворял глупостей… и чтобы все были живы. Рон не ответил сразу. Он ощутил, как внутри что-то дрогнуло — едва уловимое волнение, будто тёплая волна коснулась самого сердца. Это тепло оказалось неожиданным, почти смущающим, и Камонохаши захотелось спрятать его подальше, упрятать глубже, чтобы никто не заметил. Он тихо сказал: — Звучит как идеальное желание… Они сели рядом, на широкие каменные ступени у входа в храм. Позади возвышался старинный деревянный павильон с потемневшей черепичной крышей, а впереди, далеко внизу, раскинулся сияющий город — как поле из огней. Фестиваль бурлил где-то там, под ними: гомон голосов, звон колокольчиков, мелодии флейт и барабанов — всё это теперь казалось таким далёким, словно из другого мира. Здесь же, у храма, было удивительно тихо. Воздух наполнился прохладой ночи, запахом древесины, мокрой травы и сгоревшего пороха. Над головой раскинулось ясное небо, усыпанное звёздами. А потом в нём, точно в огромном чёрном зеркале, что-то вспыхнуло. Первый фейерверк. Он разорвался гулким хлопком, рассыпав золотые лепестки на полнеба. Следом — синие, алые, пурпурные. Вспышки отражались в черепице храма, на гладком камне лестницы, в блеске глаз. Рон, сидевший рядом, как ребёнок, замер с широко распахнутыми глазами. Его губы приоткрылись, дыхание сбилось, и он будто забыл, как двигаться — настолько его захватило происходящее. Он вздрагивал от каждого хлопка, иногда смеялся, запрокидывал голову так резко, что волосы падали назад, открывая весь лоб. Он хлопал в ладони, кивал самому себе, как будто подбадривал салюты: «Да-да, вот так, ещё!» Тото не сразу на него посмотрел. Сначала он просто краем глаза уловил движение — лёгкий наклон плеча, быстрый жест рук, взмах волос. А потом, не сдержавшись, повернулся полностью. И просто смотрел. Как Рон сияет. Это сияние было не от фейерверков, не от огней — оно было где-то глубже. Настоящее, неподдельное, щенячье. Камонохаши радовался так, будто смотрел фейерверки в первый раз в жизни. Его глаза отражали вспышки, но сами по себе тоже были как огни — живые, неугомонные, искренние. Тото усмехнулся — едва заметно, сдержанно, но в этой улыбке было что-то по-настоящему тёплое. Уголки глаз чуть смягчились, взгляд на миг стал мягче. Он отвернулся, вновь поднимая голову к небу, где один за другим расцветали фейерверки. Яркие всполохи отражались в его глазах, но, казалось, он больше слушал, чем смотрел — как будто внутри него звучала своя, особенная музыка вечера. А потом, под самый конец, когда небо вспыхнуло особенно ярким, финальным салютом, Рон вдруг перестал смотреть наверх. Он медленно повернул голову, и его взгляд больше не искал небо, не цветные огни — он искал Тото. И когда нашёл, остановился. Он смотрел на него с удивительно мягкой, почти нежной улыбкой. Без слов, без резких движений — просто смотрел, как будто весь шум вокруг стал неважным. Его глаза были полны тишины, в которой пряталась какая-то хрупкая надежда. Он словно хотел сказать что-то важное… но не решался. Или не мог. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он впервые понял, что к Ишшики его тянет сильнее, чем просто к другу. Это осознание пришло тихо, но прочно засело в сердце. И с тех пор не отпускало. Но он ничего не предпринимал. Не потому что не хотел — наоборот. А потому что боялся. Боялся двух вещей. Во-первых, он знал, что Ишшики не видит в нём влюблённого. В нём видят друга, может — самого близкого, но не того, с кем связывают романтические чувства. Это уже само по себе было больно, но Рон мог с этим справиться. Гораздо страшнее было другое. Он боялся за него. За Тото. Близость с ним уже поставила Ишшики под прицел. Связь с семьёй М., означала, что любое неправильное движение, любое проявление слабости или уязвимости может обернуться бедой. А если между ними будет что-то большее, если правда всплывёт... Если кто-то узнает, насколько он дорог ему на самом деле — это станет большой угрозой. Камонохаши не мог этого допустить. Салюты затихали. Последний фейерверк взлетел особенно высоко, расплескался над головой серебристо-золотым облаком, осыпал вечер множеством искр и погас. И сразу же наступила тишина. Та особенная, звёздная тишина, которая бывает только после праздника. Когда небо возвращается себе неоновые огни, и шум отступает вглубь города. — Эй, Тото… — вдруг прошептал Рон. Его голос был тихим, как шёпот травы под ветром. — Спасибо, что пришёл со мной сюда. Ишшики не ответил сразу. Просто молча смотрел вдаль, где исчезали последние отблески. Глаза его отражали звёзды. Лицо было спокойным, задумчивым. Он лишь чуть заметно кивнул. И в этом кивке было всё. Принятие. Благодарность. Ответ. И его глаза в этот момент сияли тихо, сдержанно, но ярко. Настолько ярко, что Рону на секунду стало трудно дышать. Ему показалось, что в груди вдруг стало тесно от всех этих тёплых чувств. Он сжал ладони в ткани юкаты, пытаясь унять дрожь. Они ещё немного посидели в тишине, плечом к плечу, позволяя прохладному ветерку коснуться лица, будто очищая его от всего ненужного — шума, суеты, сомнений. А потом Рон встал первым и протянул руку Тото. — Пойдём? — спросил он просто, с лёгкой, тёплой улыбкой. Ишшики кивнул и вложил ладонь в его. Их пальцы соприкоснулись — на короткий миг, — но почему-то ни один из них не спешил отдёрнуть руку. Пока не встали с каменных ступеней и не пошли вниз. Спускаясь с храма, они не говорили ни слова. Камонохаши шагал чуть впереди, но замедлялся, если Тото задерживался. Ишшики шёл чуть ближе, чем раньше. Почти касаясь плечом. Он смотрел, как ночной город снова приближается, как шум набирает силу. А внутри всё ещё жила тишина. — Эй, — вдруг сказал Рон, обернувшись через плечо. — Пойдём ко мне? Если ты не устал. Тото моргнул, будто возвращаясь из мыслей, и быстро кивнул. — Хорошо. Почему бы и нет. Они шли по тихой улице, освещённой мягким светом бумажных фонарей. Слева мелькали лавочки с уже закрытыми ставнями, справа — уличные автоматы и небольшой магазин, у которого ещё горел свет. Ишшики чуть замедлил шаг и показал рукой на вывеску. — Давай зайдём? — предложил он. — Хочу взять кое-что. Рон пожал плечами. — Ладно, пойдём. Магазин оказался уютным и тихим, несмотря на ещё слышные за окнами отголоски фестиваля. Яркий свет белых ламп резал глаза после мягкого свечения фонарей снаружи, и в воздухе витал запах холодного пластика, металлических полок и чего-то сладковато-алкогольного. — Хочется выпить сегодня, — пробормотал Тото с неловкой улыбкой, почесав затылок. Он уже направлялся к холодильнику с напитками, не дожидаясь ответа, но всё же обернулся. — Ты не против, если я возьму пиво? — Не против, — Рон ответил спокойно и почти сразу, будто этот вопрос был ему безразличен. Но он внимательно следил за Тото — за тем, как тот нахмурился, присматриваясь к полкам, как выбирал, не просто одну банку, а целую упаковку… а потом ещё одну. И ещё. Камонохаши только слегка вскинул брови. — Пьём до победного, да? — тихо хихикнул он. — Что-то вроде, — бросил Тото, стараясь казаться невозмутимым, но лицо его выдавало усталостью, которая требовала разрядки. Может, через вечернюю пьяную глупость. А может, через тишину. Пока Ишшики загружал в корзину целую горку пива, Камонохаши направился к другому отделу. Он весело скакал между рядами, как ребёнок в магазине игрушек, и через пару минут вернулся с объятиями полными сладостей: пачки сакура-моти, дэнгаки, два вида тайяки — с бобовой пастой и с кремом, карамельные ириски и какая-то странная конфета с кисло-сладкой пудрой. — Рон… — начал было Тото, подняв глаза и увидев, как Камонохаши складывает всё это в корзину. — Да? — гордо спросил Рон, прижав к груди ещё пакет клубничных печенек. — Ты собираешься это съесть за один вечер? — Конечно! Ну, может, за два. Или за один, если ты поможешь. — Рон подмигнул, и Тото невольно усмехнулся. На полпути к кассе Тото остановился у стойки с закусками. Он молча взял пачку солёных сухариков, потом ещё одну с васаби, потом жареные орешки, рыбные снеки, копчёную кальмаровую стружку и чипсы с морской солью. Он старательно не смотрел в сторону Камонохаши. — Что, подготовка к затяжной осаде? — с ухмылкой спросил Рон, глядя, как корзина заполняется на глазах. — Надо же будет чем- то закусывать. — сухо бросил Тото и пошёл к кассе, как ни в чём не бывало. Кассир даже приподнял бровь, окидывая их покупки взглядом, но не сказал ни слова. Только быстро пробил покупки и сложил их в три пакета: один с пивом, один с закусками, и отдельно — пакет со сладостями, который Рон почти немедленно прижал к себе, как драгоценный клад. С улицы потянуло прохладой. Небо ещё светилось отражением далёких фонарей, но над головой медленно начиналась звёздная тишина. — Пошли, — сказал Рон, чуть притормозив шаг, чтобы идти рядом. — Нам ведь ещё предстоит великий вечер. Со всеми вытекающими. — Надеюсь, не буквально, — проворчал Тото, неся пакет с пивом в одной руке и держа пакет с закусками в другой. Камонохаши захихикал. Они свернули на узкую улочку, где фонари висели редкими, мягкими пятнами света, и шагали так, будто весь мир стал чуть медленнее. Ночь обнимала город, как тёплое одеяло, и впереди их ждал вечер, который начинался совсем не как раньше. Тихий, домашний, и может быть — даже немного особенный.

***

В квартире Рона было уютно и тихо. За окном слышались редкие отголоски песен, от которых стены чуть подрагивали. Комната была мягко освещена — неяркий свет лампы под потолком смешивался с бледным сиянием улицы, проникающим сквозь занавески. На столе между ними стояли упаковки с закусками, почти пустая коробка тайяки, и — уже полупустая — горка банок от пива. — Я тебе скажу… — Рон ткнул пальцем в воздух, шатко покачиваясь на месте. — Ты… ты классный, Тото. Просто… просто офигенно классный. И добрый. Добряк. Вот… Он запнулся, будто запутался в собственных мыслях, и замер, моргая. Потом кивнул сам себе, уверенный в глубине этого утверждения. — …и вообще. Ты… почему у тебя лицо всё время такое… серьёзное? Надо больше улыбаться. Ты красивый, когда улыбаешься. Правда! — добавил он с горячностью, но язык его всё больше заплетался. — Хочешь ещё сладкого? — Рон… ты пьян, — с лёгкой усмешкой сказал Тото, глядя на него с удивлением, но в его взгляде уже проскальзывало что-то тёплое, почти ласковое. — Никогда бы не подумал, что ты так быстро захмелеешь. Он откинулся на подушку, всё ещё посмеиваясь, но этот смех был не колким, а мягким, уютным, почти домашним — таким, каким смеются рядом с тем, кому доверяют. — Я-то считал, что ты куда выносливее, — добавил он, прищурившись. — Хотя, знаешь… ты вообще не такой, каким хочешь казаться. — Я… я просто расслабился! — с надутыми щеками заявил Рон. — У меня сегодня праздник. И кстати… кот! А где кот? — Вот он, — Тотомару протянул руку, поднося к губам очередную банку пива. К нему подошёл пушистый кот. Кот ткнулся головой в бок Тото, потом плюхнулся на пол и растянулся, как коврик. — Эй, ты чего такой ласковый, а? — прошептал Ишшики, убирая пиво в сторону и гладя кота по пузику, по голове, по мягкому уху. Его движения стали чуть вялыми, но в них чувствовалась нежность. — Ох, я тоже уже пьян? Кот лениво мяукнул, будто в ответ. Тото хмыкнул, потом провёл рукой по лицу и взъерошил свои волосы. — Я пьяный… — пробормотал он с тяжелым вздохом. — Чёрт… точно пьян. Он опустил взгляд на банку в руке, потом медленно перевёл глаза на Рона. Тот уже почти сползал с подушки, но всё ещё старался держаться бодро. Голова у него чуть покачивалась, а глаза — необычно ясные, светлые, будто озёра в лунном свете — смотрели прямо на Тото. В них было всё: тепло, искренность, и что-то, от чего у Ишшики сжалось сердце. Тото не сразу понял, что сказал это вслух: — У тебя такие… красивые глаза. Мне они нравятся, прошу не прячь их за челкой. Камонохаши не ответил. Только посмотрел на него с той самой глупой, искренней, но неожиданно тёплой улыбкой — как будто услышал признание. Он не пытался поддразнить, не вставил ни шутки, ни смешка. Просто смотрел. Так тихо. Так близко. И в его взгляде не было ничего, кроме нежности. Мир за окном растворялся в мягком гуле, в усталости, в хмельной тишине, и в этом взгляде было всё — спокойствие, благодарность… и желание, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Рон почти соскользнул с подушки, пьяно покачнувшись, но тут же выпрямился — медленно, будто преодолевая невидимую волну. Его взгляд всё ещё был прикован к Тото. В этом взгляде была не только теплотa — теперь в нём дрожала неуверенность. Какая-то почти детская тревога, будто он боялся спугнуть брюнета. Он медленно подался вперёд, едва заметно. Потом ещё немного. И в какой-то миг оказался совсем рядом. Настолько близко, что Тото почувствовал, как тёплое дыхание Рона касается его лица. Ишшики вздрогнул. Всё внутри него дернулось — от неожиданности, от близости, от той волны жара, которая прокатилась по телу. Но он не отодвинулся. Он просто смотрел. Глаза расширились, на щеках вспыхнул алый румянец. Он чувствовал, как горят уши. Сердце колотилось. «Так близко… Рон… он…» Камонохаши остановился, не касаясь, но глядя пристально. Его глаза больше не были мутными — они смотрели ясно, растерянно, почти с мольбой. — …можно я тебя поцелую? — прошептал он. Тото не понял сразу. Мир будто остановился. Он даже подумал, что ослышался. Он?! Он только что… спросил?! Его глаза округлились, а дыхание сбилось. — Да… можешь… — вырвалось из него тихо, почти шепотом. Без колебаний. Почти в трансе. Он сам едва осознал, как быстро дал ответ. Рон не стал тянуть. Медленно склонился и коснулся его губ. Осторожно, мягко, будто боялся, что Тото исчезнет, если он только сделает резкое движение. Поцелуй был тёплым. Медленным. Неловким. Ишшики не верил. Он действительно не мог поверить. Это сон. Должен быть сон. Он выпил слишком много, и теперь спит в квартире Рона, а во сне… такое. Но тепло на губах было настоящим. Это давление, запах, близость, казалось настоящим. Его ладони дрожали. А потом Рон стал целовать его чуть увереннее. С каждым мигом глубже, смелее. И когда Тото, ошеломлённый, хотел немного отстраниться, чтобы отдышаться, Камонохаши поднял руку, провёл пальцами по его щеке, а затем, нежно, но решительно, притянул его за затылок, углубляя поцелуй. Мир исчез. Окружение растаяло. Остались только они. И тишина в комнате, приглушённая дыханием, пульсирующей кровью в висках, и жаркими, смелыми губами Рона. Тото позволил этому моменту случиться. Он больше не сомневался. Он больше не хотел убегать. Поцелуй медленно сошёл на нет, оставив за собой тяжёлое, тёплое дыхание и дрожь в груди. Рон чуть отстранился, их лбы соприкоснулись. Они оба молчали, прислушиваясь к биению сердца и к тому, как в груди гудит новое, непривычное чувство. — Давай… — прошептал Тото, мягко, почти не размыкая губ. — Пересядем. Удобнее будет… Они, не разрывая взгляда, поменяли положение — теперь сидели ближе друг к другу, их колени почти касались. Рон скользнул рукой по спине Тото, вновь медленно притянул его к себе и поцеловал второй раз, более уверенно, глубже. Их губы снова встретились — уже не с осторожностью, а с трепетом и уверенностью, которая рождается только в полной тишине и абсолютном доверии. Рон мягко опустил Тото на пол, стараясь не отрывать губ. Юката Тотомару распалась по бокам, открывая ключицу и линию шеи. Камонохаши замер, его пальцы осторожно коснулись ткани. Он посмотрел на брюнета тотчас. Глаза большие, беспокойные, как у щенка. Он молчал, но всё в его взгляде спрашивало разрешения: «Можно?» У Ишшики голова шла кругом. Он чувствовал себя по-новому — легко, пьяно, трепетно. Всё внутри пульсировало. Но ему нравилось это чувство. Он не хотел анализировать происходящее, не хотел думать, не хотел искать смысл. Он просто хотел быть здесь. С ним. Сейчас. Он кивнул. Одним движением, едва заметным. Но этого оказалось достаточно. Рон вздрогнул. То ли от волнения, то ли от неожиданности — Тото не был уверен. Может, Камонохаши не ожидал, что он даст согласие так сразу. Но в этом было что-то милое — особенно то, как бережно, медленно, даже неловко он потянулся к его юкате и начал снимать верхнюю часть. Ткань скользнула по плечам, обнажая ключицы и линию груди. Камонохаши замер на мгновение, а потом осторожно наклонился к его шее. Первый поцелуй был лёгким, будто прикосновение лепестка. Второй чуть смелее. Третий уверенным, оставив след тепла, который не исчезал. Он не торопился. Камонохаши словно запоминал вкус каждого сантиметра кожи, дыша ровно, глубоко, сдержанно. Когда он углубил поцелуй на шее, оставляя засос, Тото тихо и тяжело застонал, пальцы вцепились в ткань рядом. Он чувствовал себя странно… совсем по-новому. Но это «странно» было волнующим. Желанным. Правильным. Рон поднял взгляд, и Ишшики не смог не улыбнуться. В этом лице, которое только что делало с ним такой разврат, по-прежнему жило беспокойство и трогательная неуверенность. Как будто Камонохаши боялся всё испортить, нарушить границу, разрушить магию момента. Это было даже забавно — по-своему трогательно. Рон наклонился ниже — к груди. Он поцеловал его ключицу. Ту самую, на которую сегодня украдкой смотрел, но никогда не прикасался. И теперь он прикасался. Осторожно. Почтительно. По коже пробежала волна мурашек. Тото вздрогнул. Было тепло, горячо, живо. Он закрыл глаза, позволяя этому моменту быть. Без страха. Без мыслей. Только дыхание. Прикосновения. Шепоты кожи. Ключица, щека, висок. Поцелуи Рона будто убаюкивали — не спешные, тёплые, полные чего-то едва сдерживаемого. Он двигался осторожно, будто боялся спугнуть этот хрупкий миг, словно они оба были в стеклянном сне, который разобьётся от одного резкого движения. — Всё хорошо? — тихо выдохнул он, голос чуть охрип. — Угу, — отозвался Тото. Он открыл глаза. В его взгляде не было тревоги. Только тепло. Он коснулся лица Рона, провёл пальцем по щеке, замирая на скуле. — Не останавливайся. Слова прозвучали мягко, почти как дыхание. Камонохаши кивнул. Он наклонился вновь, целуя плечо, гладя ладонью бок Тото, ощущая, как под кожей дрожит жизнь. Его движения были немного неуверенными, чуть-чуть трясущимися — он был пьян, и это ощущалось. Но в этой слабости было что-то особенно нежное. Рон не играл в уверенность. Он был искренним, как есть. Уязвимым. Трепетным. Он снова посмотрел на Тото, точно спрашивая без слов: «Ты уверен?» Ишшики кивнул снова. Его дыхание стало чуть быстрее. Он чувствовал, как сердце в груди отзывается на каждое прикосновение, каждое движение губ Рона по его телу. Камонохаши осторожно провёл пальцами по животу Тото, скользнул к его талии, пока другой рукой придерживал его плечо, будто боялся, что тот исчезнет. Когда юката соскользнула ниже, Рон на мгновение задержал дыхание. Не потому, что увидел что-то запретное — а потому, что это был его Тото. Такой живой, близкий, настоящий. Не образ, не мечта. Он был здесь. С ним. Открытый. Доверчивый. — Ты красивый, — вдруг выдохнул он. Прямо. Без стеснения. И тут же, словно опомнившись, смутился и отвёл взгляд. — Ты это только сейчас понял? — усмехнулся Тото, пытаясь скрыть, как сильно покраснел. Но его голос дрогнул. — Ты тоже… Он не закончил. Не нужно было. Всё, что они хотели сказать, уже звучало в их касаниях. В том, как Рон снова притянулся к нему. В том, как их тела прижимались друг к другу всё ближе. И даже если пальцы дрожали, даже если губы были солоноватыми от пива и волнения — всё это было честно. Рон опустился, целуя его грудь, сердце, каждый дюйм кожи, к которому раньше не осмеливался прикоснуться. Он шептал между поцелуями что-то неразборчивое — возможно, имя. Возможно, извинения. Или молитвы. Он был слишком пьян, чтобы говорить ясно, но не настолько, чтобы перестать чувствовать. Мир сужался до теплоты тела под руками, до горячего дыхания на коже, до звуков, которые больше не были словами, а чем-то первичным и настоящим. Музыкой близости. Шепотом желания. Согласием двух сердец. И в этом танце без спешки, без громких слов, но с нежностью и взаимным согласием — они впервые были по-настоящему вместе. После всего этого, когда они закончили свою первую близость. Рука Тото легла на плечо Рона. Он почувствовал, как Камонохаши дрожит под его ладонью, как тяжело дышит. Тепло кожи, прерывистое дыхание, дрожь — всё это выдавало, насколько он волнуется. Ишшики чуть отстранился, заставляя Рона оторваться от его шеи. Тот вздрогнул, широко раскрыв глаза, словно испугался, что зашёл слишком далеко. Он выглядел потерянно и растерянно. — Я... прости... — начал он, но замолчал, не зная, как продолжить. — Эй, — тихо сказал Тото, улыбаясь. Он погладил его по щеке. — Всё в порядке. Просто... теперь моя очередь, ладно? Рон замер, покраснев до кончиков ушей. Его глаза округлились, и он чуть подался назад, давая Тотомару пространство. Вид у него был почти комичный — взволнованный, смущённый, и до неприличия милый. Ишшики наклонился и медленно поцеловал его. Поцелуй был нежным, глубоким, словно он хотел успокоить и убедить его, что всё хорошо. Одна его ладонь осталась на щеке Рона, а вторая легла на его грудь, чувствуя, как колотится его сердце. Оторвавшись, он коснулся своим лбом лба Рона. Несколько мгновений они просто смотрели друг другу в глаза, дыша в унисон. Потом Тото мягко поцеловал его в щеку. Камонохаши вздрогнул, будто поцелуй обжёг. Ишшики хмыкнул, чуть прищурился. — Что, щекотно? — усмехнулся он. Рон ничего не ответил, только мотнул головой. Он был весь в смущении, но не отстранился. Это только подзадорило Тотомару. Следующий поцелуй лёг ему на шею, чуть ближе к ключице. А затем точно в шрам. Камонохаши дёрнулся, будто от прикосновения тока. Его дыхание стало громче, и он зажал рот ладонью, словно хотел его сдержать. — Ага, — сказал Тото, приподнимая бровь. — Нашел твое слабое место, да? Рон ничего не ответил. Он был слишком взволнован и смущён, чтобы говорить. Но Тото видел всё по глазам — они светились, несмотря на стеснение. Он не стал его дразнить. Просто поцеловал его в то же место, но мягче, нежнее. Услышал, как с губ Рона сорвался тихий, сбивчивый стон. Ишшики не спешил — его касания были неторопливы, наполнены вниманием и заботой. Он ласкал губами его шею, скользил ладонями по спине, чуть стягивая с него юкату, открывая всё новые участки кожи. Но не было в этом ничего грубого. Только доверие. Тепло. Ответ на каждое прикосновение Рона — тот самый, которого он, наверное, и не смел ждать. Рон лежал, прижавшись к полу лени, глядя на Тото широко раскрытыми глазами, дыша неровно, с румянцем на щеках. Он был как раскрытая книга — испуганная, но радостная. Он не отталкивал, не прятался. Он просто... позволял себя любить. И Тото делал это — не спеша, ведь у них была вся ночь впереди.

***

Утро выдалось удивительно тихим. В комнате было прохладно, но в объятиях друг друга они ощущали только тепло. Первым проснулся Рон. Его глаза медленно открылись, сфокусировавшись на лице рядом. Лёгкие, ровные вдохи Тото касались его шеи. Рон моргнул, будто пытаясь убедиться, что это не сон. Он замер, напряжённый, не зная, как себя вести. Его сердце забилось чаще. Он чуть отстранился, медленно, осторожно — боялся потревожить Ишшики. Он посмотрел на Тото, чьё лицо выглядело умиротворённым и ещё немного сонным, и скомканным голосом пробормотал: — Хочешь... кофе? — М-м?.. — Ишшики с трудом приоткрыл один глаз, зевнул и натянул на себя часть одеяла. — Нет… но... я бы не отказался от воды… с аспирином… Голос его был с хрипотцой, и в нём сквозила вся тяжесть похмелья. Он снова прикрыл глаза, явно намереваясь поспать ещё минут пять. Но услышал, как Рон поспешно встаёт. — Хорошо, я сейчас! — быстро бросил Камонохаши и почти выскочил из комнаты, будто кто-то позвал его срочно тушить пожар. Ишшики медленно открыл глаза. — Что с ним?.. — хрипло пробормотал он, приподнимаясь, опираясь на локоть. Он оглядел комнату. Его юката была скомканной, а одежда Рона лежала рядом. Он сел, потянулся, и в этот момент его накрыло. Как цунами — резкое, горячее, вспыхивающее в голове воспоминание: мягкие прикосновения, поцелуи, горячее дыхание, дрожащие пальцы и… глаза. Глаза Рона — такие глубокие, растерянные и влюблённые. Ишшики застыл. — О Господи… Он схватился за голову, лицо его моментально стало ярко-красным. Волна жара прошлась по телу. Он опустил лицо в ладони, не в силах выдержать натиска эмоций — стыда, растерянности… и чего-то странно светлого, что всё ещё жило в груди. — Что… что мы вчера сделали?.. — прошептал он сквозь пальцы. — Нет, стоп. Что я вчера наделал?! Он судорожно выдохнул и снова прикрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь татами, исчезнуть, закрыться в шкафу, стать чайником — кем угодно, только не собой в этот момент. А на кухне гремела посуда, и Рон метался между полками, стараясь не уронить ни воды, ни таблеток, и, возможно, саму свою самооценку. И утро, несмотря на сумбур, начинало пахнуть не только кофе… но и чем-то новым между ними.