Прикосновение

      Ноябрьское солнце Брайтона было холодным и немного неприветливым от поднимающихся ветров с юга. Дневной бриз приятно ласкал лицо на набережной. Сзади и над головой кричали огромные чайки, Сиэль замечал их темные ободки крыльев и оранжево-желтоватые клювы, мелькающие то тут, то там. Набережная оказалась не многолюдной. Соль поднималась от воды, он чувствовал ее запах так, словно по колено стоял в воде. Дорога от гостиницы до так называемого парка аттракционов растянулась словно в вечность: обстановка вокруг действовала умиротворяюще, хотя ни одно из событий в его жизни к этому не располагало.       Себастьян держался рядом и, казалось, тоже немного расслабился, хотя как раз ему такая роскошь не дозволялась. Не после того, как ему в лицо попытались плеснуть кровью из вены. А еще за ними очевидно кто-то следил, было бы глупо не следить, учитывая, какое именно дело они расследовали, оказавшись в немилости властей.       Он остановился у поручней-перил. Внизу о камни бился океан. С грохотом волны сталкивались, подкидывали брызги вверх и расходились кругами белой пушистой пены вниз. Песок затягивало в воронку отходящей воды. Приглядевшись, он увидел темный песок, мелькающий, стоило воде отойти и хлынуть снова рокотом. Над горизонтом в свете дня висел бледный неровный овал луны. Левее раскинулся парк развлечений, стоящий на огромном деревянном пирсе с железными балками.       — Желаете так постоять немного? — спросил Себастьян, останавливаясь по правую руку. Даже если его было сложно уловить боковым зрением, Сиэль всегда чувствовал себя защищенным и не боялся подставить слепую зону. — Пытаетесь ловить на живца, будучи открытой мишенью?       — Смешно, — отозвался Сиэль, скользя взглядом вдоль перил. Отмечал взрослых, детей, аристократов и просто обычных горожан. Съедобные ларьки, маленькие игрушечные тиры. Парк развлечений походил на разгулявшуюся на широкую ногу ярмарку, только вдалеке виднелись новейшие карусели и горки. Мир так стремительно менялся. Быстрые перемены, которые он не увидит во всей своей красоте в силу короткой продолжительности жизни.       — И что же вы, больше ничего не скажете? — Себастьян подошел ближе. Его большое плечо мазнуло по его собственному. Со стороны они, наверное, выглядели, как прогуливающиеся родственники. Элизабет бы такую прогулку и вовсе окрестила свиданием, будь она здесь и не будь между ними вскрывшихся секретов.       Мысли об Элизабет не вызывали ни печали, ни тоски. Она просто выбрала то, что сочла правильным, даже если все равно так и не узнала всей правды. «Была ли бы она счастлива, знай, что Сиэль — оживший мертвец, а не чудом уцелевший человек? Была бы она счастлива, знай, что все это время принимала внимание и милость дьявола через его руки?» — ответ «нет» на оба вопроса. Сиэль не мог с кем-то посоветоваться на тему того, правильный ли выбор в жизни он сделал. Поэтому он просто продолжал жить дальше и искать свою дорогу к тому, чего он так отчаянно желал.       Все же и душу он продал не просто так.       — Я думаю, — Сиэль увидел, как ладонь в перчатке легла на перила рядом с его. Тонкие швы на белой ткани казались темнее из-за теней и того, как лежала ткань. Он редко видел эти руки обнаженными. Возможно, самому Себастьяну не нравилось оголяться, хотя не сказать, что он возражал любым переодеваниям в отличие от самого Сиэля.       Его руки создавали впечатление, что в них может поместиться целый мир. Эти руки заваривали для него терпкий эрл-грей, взбивали шоколадный бисквит, убивали его врагов и иногда прижимали к себе, когда появлялась необходимость защищать. Эти руки бережно касались его сжатых в кулаки ладоней, переплетали их пальцы, когда заблагорассудится, словно между ними было что-то невысказанно-особенное.       Глупо говорить о том, что менялось между ними за без малого четыре года, какой оттенок приобретало, когда один из них палач, а второй — изысканное блюдо.       — Иногда думать нет нужды, — Себастьян снова повел себя своевольно, и Сиэль не хотел знать, что творилось в его чернокнижной голове. Пальцы оказались накрыты поверх. Чужеродная перчатка отдавала теплом, пусть и всего лишь имитацией. У Себастьяна не было ни пульсирующих артерий, ни цикличного мотора сердца. — У нас есть немного времени. Вы можете забыться.       Дьявол шептал о забытьи, соблазнял вслушаться в ветер, пока край ленты на груди не ударил бы его по носу мягким напоминающим жестом. Сиэль попытался оценить, смотрел ли на них кто-то или нет, но быстро оставил это занятие. Никому нет никакого дела до невзрачных целомудренных прикосновений, которые нельзя трактовать как-то иначе, кроме как заботой. Удивителен тот факт, что со стороны бессердечной твари это действительно забота. Как чашка теплого молока с медом перед сном. Как тихое «дышите вместе со мной» во время ночного астматического приступа, от которого сдавливало легкие до плотного вакуумного комка.       — Я потратил слишком много времени у Лау, — Сиэль не одернул ладонь. Не хотелось, не сейчас. Крик чайки отвлек его от ленивого потока мыслей. По спине пробежался холодок, но он остался все также невозмутим. — Если я хочу выйти победителем этой партии, мне нужно поскорее распутать загадку этого места.       — От того, что вы гоните себя, вы так никуда и не придете, — мягко заметил Себастьян. Сиэль хмыкнул, придержал шляпу под порывом ветра и сделал глубокий вдох, будто то могло помочь ему освободиться от всего ненужного.       Стоять плечом к плечу и смотреть на безграничный океан, зажатый в тиски небольшого пролива. Ла-Манш отделял их и от большой земли, и от высоких вод Атлантики, где однажды их чуть не похоронили заживо, раскачивая маленькую спасательную шлюпку во все стороны. Сиэль все еще думал, вопреки предупреждению своего извечного компаньона; номеров не хватит на всех, но людей здесь много. Популярное место, хлебный прикорм для заполнения пустых ресурсов. Использовать можно не только аристократов. Достаточно нащупать нужную жилу для добычи.       Ладонь на его руке сжалась чуть крепче, и Сиэль легко переключился от необходимого на ненужное.       — Сними перчатку, — вдруг потребовал Сиэль, поддаваясь глупой сентиментальной слабости. Себастьян ничего не ответил, молча подчинился. Убрал прядь волос за ухо, пока прическа не растрепалась еще больше, и легко снял перчатку с правой руки. Левую оставил нетронутой, и Сиэль не стал возражать: черные ногти на виду лучше, чем и ногти, и печать.       Сиэль снял свою перчатку с левой руки, стараясь не уронить кольцо в процессе, и указательным пальцем коснулся раскрытой ладони по центру. Кожа к коже, как нечто душераздирающее и единое. В какой-то момент касаться друг друга так стало нормой. Узнай об этом его воскресший братишка, перевернулся бы вне гроба. Возможно, стоило держаться за руки прямо там, у фамильной лестницы, и, быть может, тогда бы все выстоять было намного легче.       У Себастьяна кожа совсем не грубая, почти что нежная. Кожа настоящего аристократа, не знакомого с ручным трудом. Под ногтями ни единой соринки, а линии на коже — всего лишь складки от движения мышц. Подай эту руку цыганке, чтобы она, увешанная украшениями и златом, сумела бы нагадать. Ведь гадание по крови Себастьян с треском провалил, невольно раскрыв свою сущность.       Времени не хватало, пусть Себастьян и пытался уверить в обратном, но идти дальше совершенно не хотелось. Может демон оказался прав, и стоило дать себе минуту на осмысление перемен мира, на вдох и выдох, прежде чем облачиться в образ падшего графа до последней пуговицы. Сзади пробежало двое детей. Сиэль заметил их, непроизвольно представил картинку из детства. Если бы родители остались живы, то они вчетвером смогли бы поехать в этот парк развлечений все вместе, и никакая астма не стала бы помехой.       Замечательный день в окружении любимой дорогой семьи. Быть может, с ними поехал бы и пес. Сиэль остался бы ребенком со своим именем, не думающий о будущем слишком много, не пытающийся свершить невозможное.       По правде говоря, в глубине души Сиэль стыдился того, что новая жизнь ему нравилась куда больше старой. Месть, ставшая целью, сияла впереди путеводной звездой. У жизни появился смысл, а умирать оказалось совсем не страшно.       Себастьян пальцами коснулся его запястья, подвел выше, пока не повернул ладонь и не поймал пальцы в замок. Черные ногти красиво блестели на солнечном свету, переливались белым бликом, что прятался под ровной линией кутикулы. В его руке собственная ладонь казалась Сиэлю крошечной, тонула в нем, проваливаясь в мягкую вязкую трясину черной плоти, спрятанной под кожей. Сиэль согнул пальцы и погладил чужие костяшки. В груди что-то болезненно сдавило. Не приступ, просто нервная мышечная боль из отяжелевших легких. В глазах не щипало, но чувствовалось давление.       Нельзя так близко. Не то, чтобы с Себастьяном нельзя. Себастьян — мерило его жизни, границы с демоном давно размыты, не имели четкого определения, ни одно слово не могло охарактеризовать их взаимоотношения, даже если они больше, чем хищник и жертва. Нельзя вообще ни с кем. Жизнь напоминала ему об этом с завидной регулярностью. Семья, те, кто звал себя его друзьями, знакомые, коллеги. Он жил рядом с домашним кладбищем, каждый день напоминая себе о мертвых. Где-то внутри Сиэль тоже давным-давно умер.       Держаться за руки вот так не приносило яркого удовольствия, не внушало надежного успокоения, но отдавало легким удовлетворением. Себастьян ничего не говорил. То немногое, в чем он не смел насмехаться над ним, принимая как данность негласное вето на их близость.       На них мог кто-то оглядываться, но здесь, в Брайтоне, когда ты отныне изгой и преступник, но смеющий так вольно разгуливать по набережной, нет ничего постыдного в том, чтобы держаться за руки с мужчиной. Теперь, когда он не был обременен титулом и не своими обязательствами, Сиэль мог себе позволить много больше, зная, что, будучи осужденным, не оступится на своем пути, а с гордостью пронесет косой взгляд на себе, пока его не поглотит удивительно нежная и ластящаяся под ноги чернь.       Сиэль поднял взгляд на лицо Себастьяна и столкнулся с каре-красными глазами, пристально разглядывающими его. Иногда ему безумно сильно хотелось залезть в голову к дьяволу и вскрыть его потаенные, самые подлые и гнусные мысли. Пусть на него выльется грязь демонического сознания, пусть он многократно разочаруется в своем контракторе, пусть узнает то, что не следовало. Сиэль мог спросить, получил бы обязательно честный ответ, но сдерживал себя. У Себастьяна свои секреты, и демон имел на них полное право, ведь и так давал больше, чем получал. В качестве награды — переплетение пальцев рук, прижатые друг к другу кисти, чужая беспомощность в одном флаконе с чувством безопасности.       — Идем, — Сиэль отстранился первым, немного пристыженно натянул перчатку обратно, надел на большой палец поверх кольцо. Теперь он разглядывал свои ботинки, вымощенную брусчатку набережной и идеально вычищенные черные оксфорды. Стоило поднять глаза на Себастьяна, как сердце предательски вздрагивало от минувших его мыслей о собственном тщеславии и падении на самое дно, где его ждали.       Себастьян тоже надел перчатку, но вместо того, чтобы отстраниться на положенное ему, как слуге, расстояние, указательным пальцем ухватился за его мизинец, словно прося еще немного близости. Это напомнило Сиэлю о временах, когда влажный собачий нос тыкался под его руку и застывал на месте, пока детские руки не охватывали большую голову борзого кобеля; тогда тот мягко и не больно кусал их за пальцы, широко раскрывая пасть.       Вокруг ни одного знакомого лица, ни слуг, и подчиненных, ни врагов. Быть может за ними действительно кто-то следил, но сложно использовать чужую слабость, если демон и человек находятся в симбиозе и их нельзя разделить.       На небе собрались облака, воздвигнулись, словно огромные белые горы. Отчего-то Сиэлю подумалось: Себастьяну следует снимать перчатки немного чаще.       А ему — касаться этих рук.