Fighting for Yourself — Crossroad

Знаю, таких, как я, называют ненадежными рассказчиками. Впрочем, если вы верите на слово каждому встречному — ваши проблемы.

То, что вы читаете эти строки, само по себе поразительно и абсолютно беспрецедентно. Видели когда-нибудь сейсмограф? Ну, такую мудреную, чувствительную штуковину с похожим на паучью лапку пером, которое фиксирует подземные толчки, вычерчивая линию на движущейся ленте? Теперь представьте, как это перо безмятежно скользит по бумаге, проводя ничем не примечательную прямую, означающую тишь и покой как у вас под ногами, так и на всей планете, — и вдруг из-под острия появляются слова, а бумажная лента начинает метаться туда-сюда, чтобы поспеть за каллиграфическими вензелями. Пусть, скажем, перо выводит текст: «Знаю, таких, как я, называют ненадежными рассказчиками…»

Вот какова была вероятность того, что я напишу эти строки, а кто-нибудь их прочитает! И я не преувеличиваю.

Иэн М. Бэнкс

      Хлоя Элизабет Прайс с детства думала, что предназначена для большего. Большего города взамен давно утерянного во времени Аркадия-Бэй, большего признания, нежели выведенная в журнале красным маркером оценка "А"; наконец, большего количества знакомств и друзей, с которыми она была бы готова делиться самыми сокровенными, спрятанными в глубине себя мыслями и чувствами. Все окружающие взрослые называли её "чрезмерно амбициозной", одноклассники и даже мнимые подруги обзывали "мнительной и высокомерной", но никто не мог сказать, что она считала себя заслуживающей большего безосновательно. Впрочем, она никогда сильно не обижалась и редко концентрировалась на обвинениях, сыплющихся в спину беспрерывным сплочённым потоком — ведь даже слово "высокомерный" она подсказала им сама. Она чувствовала, что с возрастом её усердие может лишь необратимо нарастать — и чем больше она выигрывала конкурсов и чемпионатов, просто как можно более усердно готовясь к ним, тем более узконаправленными и болезненными становились уколы, которые делали окружающие, то ли специально, то ли просто подсознательно. Хлоя не была несправедливо строга к ним и обладала, если так можно высказаться, мягкой и чистой душой; собственно, она не видела смысла в унижении или порицании тех, кто стоит ниже её, в чëм бы ни выражалось их отставание: знакомых из малообеспеченных семей, которые не могли позволить себе купить лишний энергетический батончик, она могла угостить своим собственным обедом; одноклассникам, отстающим по школьной программе и не преуспевающим в учёбе, она могла дать списать, сделать за них доклад или объяснить тему; даже никогда не отказывалась поговорить о чëм-нибудь с тем, кто отчаянно нуждался в том, чтобы его выслушали. Те, кто знал такую Хлою Прайс, не могли ненавидеть её — если хотя бы не поддерживали открыто, то как минимум не могли позволить себе укол в её сторону, а сама девочка не придавала большого значения чужим словам: они, собственно, отскакивали от её волевого характера, словно шарики-попрыгунчики от пола.       Хлое всегда казалось, что предела совершенству не бывает — и когда она не занималась учёбой, она занималась саморазвитием. Не таким, как обычное просиживание в своей запертой комнате за книгой и в обнимку с кофейником, отнюдь. Исследование внешнего мира в ней с детства переплеталось с природной любопытностью, и начиная с семи лет она могла блуждать сначала по окрестностям, под ручку со своим отцом, после этого, лет с двенадцати, она полюбила походы: орегонские кедровые хвойные леса всегда вдохновляли в ней ещё более энергичное стремление к исследованию загадочной лесной чащи, — так она и вступила в ряды гëрлскаутов, впрочем, ненадолго. На самом деле, учёным, коим по духу всегда считала себя Хлоя, присущи сомнения даже в самых элементарных вещах — говорят, что Эйнштейн перепроверял каждый свой расчёт трижды и до самой смерти не был уверен на сто процентов ни в одной из своих теорий. В своих исследованиях Хлоя тоже очень часто брала за основу этот принцип, не допуская, однако, его метаморфозы в паранойю; впрочем, удержать при себе друзей это ей не помогло — одни слишком сильно уставали от её энергетики, не желая заражаться словно бесконечной жаждой к проникновению в самую суть вещей и безудержному перемещению по городу и окружающему его ландшафту; другие слишком скептически относились к её авантюрам и предпочитали не выносить общение с ней за территорию школы, ограничиваясь лишь онлайн-переписками. Иногда ей казалось, что её мозг хранит слишком много бесполезной информации — и тогда она любила прерываться на что-то более индивидуальное, творческое и неосязаемое: игра на гитаре, ведение дневника, рисование скетчей и пейзажей — всё это приносило ей чувство, что у неё всегда припасëн на особый случай путь отхода, словно бэкап-сохранение, откуда можно выгрузить дополнительное усердие и мотивацию сделать мир лучше или куда можно выплеснуть переполняющие её эмоции. Впрочем, в одном Хлоя Прайс была всегда уверена, как никогда после, — в том, что дома она на своём законном месте. Все, кто знал чету Прайсов, знали и то, как оберегающе и чутко относятся Уильям и Джойс к своему единственному, одарённому ребёнку. Это знала и сама Хлоя, и никогда не имела ни единого сомнения, что после неудачного дня в школе, когда она вновь почувствует себя ущемлëнной из-за злых несправедливых насмешек, сыплющихся ей в спину, и нелепых сплетен о её якобы сумасшествии и ненормальности, она сможет без всяких сомнений вернуться домой, где будет сразу накормлена вкусной маминой едой и сможет рассказать папе о том, как прошёл её день. Тогда он без промедлений многомудро хмыкнет, словно показывая, насколько незначительными должны казаться ей чужие тычки и безосновательные подначки, потрëт свою ухоженную русую бороду и махнет дочери рукой, вставая из-за стола и открывая заднюю стеклянную дверь на задний двор, раскидывая на нём руки в стороны, будто пытаясь объять голубое небо, раскинувшееся над умиротворенными водами залива, и наставительно скажет:

Хлоя, не смотри назад на тех, кто пытается отобрать у тебя незамутнëнное созерцание этого великого мира. Будь собой и поступай в соответствии со своими чувствами. Помни об этом каждый раз, когда кто-то попытается сбить тебя с пути.

Помни, мы всегда рядом.

      И тогда дочь доверительно облокотится на крепкое плечо и взглянет в бесконечные просторы стратосферы — там, в глубине ткани мироздания, она всегда почему-то видела фрагментированную картину в виде атомов, виртуальных частиц и бесконечного баланса материи и антиматерии. Эти мысли, вместе с ощущением крепкой, доверительной связи с родным домом, его обитателями и каждым уголком, пронизанным уютом и взаимопониманием; с пространством, буквально заполненным воспоминаниями о том, как она была взращена в окружении сильных, бесконечно преданных ей людей, заставляли её буквально светиться от счастья, отвечать улыбкой на угрюмые выражения лиц и бесконечно преобразовывать, словно квантовый реактор, свою кипучую внутреннюю энергию в неудержимую научную деятельность. Она не могла сидеть без дела — и была лишь рада заставить родителей гордиться ею. Хлоя никогда не хотела хвальбы без повода, аплодисментов без достижений и наград без учёбы чему-то новому: всё, что ей действительно было необходимо — быть понятой и принятой, хотя бы в своём отчем доме. Она понимала, что каждый человек должен иметь место силы — концепция, которой её научил отец и разные вселенные наподобие "Звёздных войн", заключавшаяся в том, что если существо имеет привязку к чему-то родному, донельзя своему и принимающему, оно не может быть уничтожено, её непрерывная напитка информацией и укрепление внутренней силы не могут быть остановлены какими-то внешними угрозами, факт наличия которых не страшен, если есть путь, куда можно отступить, собраться с силами и превозмочь своих внутренних демонов. Конечно, её родители не были идеальны — но в тринадцать лет она не могла упрекнуть их ни в чëм. Первые шаги, первые знания и победы, первая симпатия, первый цикл — она пережила всё это и приняла себя, видя, как принимают её двое самых дорогих ей существа на земле. Хлоя никогда не желала себе другую семью, отличную от той, которую имела; в тринадцать она могла понимать, что мир не идеален и уж точно не подразделяется на чёрное и белое, но жизнь её была полна светлых воспоминаний, будь то поездки с семьёй в соседние штаты, большие города или на природу — так что уязвимости и отторжение, которые ей порой демонстрировал окружающий мир, показывая, что всё же существуют места, где она почти точно лишняя, представлялись ей лишь незначительным, надуманным препятствием, через которое ей никогда не будет трудно перешагнуть. Хлоя Элизабет Прайс много знала и многому научилась за первые годы своей жизни... Но кое-чего она, конечно, никак не могла ожидать — как и того, что ей слишком рано придётся понять одну вещь насчёт человеческой жизни. Наивные надежды, разбитые вдребезги, перечëркнутые рисунки на страницах замызганного дневника, синяки на лице и ноющая, разрывающая изнутри тоскливая боль по былым временам... Хлоя, Хлоя... Почему же ты так проеблась?

***

Хлоя устало потëрла покрасневшие от короткого сна глаза и растерянно начала переминать листок бумаги в руках. В её голове запутывались друг в друге мысли, одна другой бестолковее — но она должна была что-то ответить, пока всё не зашло слишком далеко. Девушке было стыдно признать, что она не совсем понимает суть разговора, хоть и сам факт его происшествия лишь на её плечах; вернее, она не могла точно сформулировать главную мысль претензии. Наконец, ещё раз потерев глаза и резко проведя до боли сухой ладонью вдоль по лицу, ненароком задев незаживший пирсинг над левой бровью и едва сдержав стон. — Слушай... Ты говорила, что люди не поверят ни во что, кроме правды? — Хлоя сама не поверила, что сказала эту фразу. Более того, она не хотела даже допускать мысли, что повторила её не слово в слово. Она вообще не была уверена, что Макс это говорила. И это беспокоило больше всего — раньше она на потерю концентрации не жаловалась. Настолько обезоруживающую, всмысле. — Я не... — Макс запнулась, неверяще глянув на Прайс открытым взглядом, после чего всё же наклонилась к столу и попыталась заглянуть в глаза подруги. Хлоя резко отшатнулась. — Ты вообще спала сегодня? Выглядишь как... — Я в порядке, спасибо, док, — усмехнулась она в ответ, отворачиваясь к большому окну, больше похожему на магазинную витрину — взгляду не было за что зацепиться. Лишь пустынная узловатая улица, притаившаяся среди высоких зданий, что отбрасывали невидимую тень от едва вставшего солнца, бликовала под поздним осенним светилом. — В любом случае, моё слабоумие не отменяет моего вопроса. — Правда лучше продается, а... — начала Макс, помешивая пластиковой палочкой дешевый разбавленный, но всё же зерновой кофе с нежирным молоком. — Искренность подкупает. Точно, — вновь фыркнула и шмыгнула забитым носом крашеная. — Не припомню за тобой такой... Как это называется, меритократия? — Ха. Ха. Почти смешно, — слабо улыбнулась Макс и слегка прикоснулась губами к стаканчику, почувствовав жало кипятка. — По крайней мере, так мне подсказала знакомая, а она знает толк в таких вещах. Но только я всё не возьму в толк... — скрестила руки на груди шатенка и облокотилась на пластик столика. Вышло как всегда изящно, подметила Хлоя. — к чему ты клонишь.       Её шепот и интонация, с которой она произнесла последние слова, заставили кожу даже сонной Хлои покрыться мурашками, будто она только вышла на улицу, продуваемую прохладными порывами утреннего океанского бриза. Хотя вряд ли для иллюзии жизни у моря хватает экологии и расстояния до этой самой открытой воды. — Да, просто, понимаешь ли... Это не правда. Нет-нет, нет, ты не подумай, я ценю твой труд, — подняла руки в жесте капитуляции Хлоя, видя как поднимается правая бровь подруги, а пальцы лежащей на столе ладони начинают танец перестукивания. По виду Макс было сразу ясно, что она требует не просто объяснений, а вроде как окончательного и бесповоротного ответа. Типа «твои советы не имеют под собой практического основания и мне хотелось бы услышать, насколько оторван от реальности ход твоих мыслей». Хлоя прекрасно понимала это выражение лица, ибо сама не терпела категоричной и явной критики труда, в который была вложена сама суть её личности, но сейчас ей казалось, что Колфилд не может не выслушать её. Собственно, у неё и выбора-то не было. — Реально. Без тебя я бы подохла, но... Ты додумала. Причем не совсем точно. — Да? — уже открыто воскликнула Макс, энергично разведя руки в стороны и едва не расплескав кипяток. — А, ну да, насчёт герлскаутов! Это же не то, что ты мне сама рассказала вот буквально пару дней назад на этой же самой улице. Я учту, — съязвила она, всё же утыкаясь лицом в стакан, но исподлобья сверля Хлою взглядом. Она делала так либо когда разговаривала со стоящим человеком сидя, либо когда ждала ответной реакции. Журналисты, что с них взять, нервно вскочила мысль в голову к Хлое, но она быстро уничтожила и задавила её, откладывая уже изрядно мокрый листок, который взял на себя пот с её почему-то намокших ладоней. Макс тем временем будто ощутимо вдохнула и убрала упавшую на глаза челку, готовясь к не нужному, по её скромному мнению, продолжению беседы. Хлоя, предвосхищая ответный разнос, не совсем по этикету поставила локти на стол и сомкнула замок пальцев, вроде как ритейлер, уговаривающий взять уцененку по "совершенно справедливой цене". — Послушай... Любая хорошая книга начинается с экспозиции. Кого не завлечëт с первых строк история твоей жизни?

Любая хорошая книга.

      Хлою передëрнуло от этой фразы. От того, как она звучала в её голове, как отстукивала в ней болезненным "как, блять, книга о моей жизни может стать хорошей из-за ебливых двух абзацев?". Впрочем, она не собиралась этого говорить, как и серьёзно обдумывать эту чушь — всё же Макс написала неплохое введение, но... Кому к чёрту нужна очередная слезливая история о дочке и её погибшем папе, ради которого она готова горы свернуть? Лично она, Хлоя Прайс, бросила бы чтение строки с десятой. И сделала бы, по её независимому мнению, единственную правильную вещь в этой ситуации — вместо этой бесполезной траты времени лучше уж больше поработать, чтобы обеспечивать хоть и разделённые, но не маленькие счета. Хотя, если бы они жили где-нибудь рядом с Централ-парком... — Я понимаю, — убедительно кивнула она, переводя дух и ненароком убирая одну руку под стол и там же сжимая кулак, надеясь на то, что Колфилд не обратит на это внимания, однако было видно, что она как минимум заметила это секундное замешательство на лице той, что сидела всего в полуметре от её цепкого взгляда. А это нелёгкая работа — пытаться отвлечь журналиста от того, что ему позарез необходимо и смертельно любопытно. — Но... — Хлоя наклонила голову и нарочито досадливо помотала ею. — Кому в действительности будет интересно это читать? — её хриплый голос раздался громче, чем когда-либо за сегодня. — Мне, — незамедлительно отрезала Макс, хлопнув по столу и поднося стакан к губам — не хватило лишь дюйма, чтобы картон не коснулся упрямых тонких линий, будто изменчивой кистью какого-нибудь портретиста выведенных на сосредоточенном лице. — Как минимум мне, блять. Да что ты вообще за человек такой? Просто прими уже этот сраный факт — твоя жизнь не... — покрасневшая Макс на уровне мимики и активной жестикуляции вполне ясно говорила о своём мнении на этот счёт сама за себя, но быстро успокоилась и лицо её вновь стало почти что таким же бледным, как и обычно, но зачастую маскирующиеся веснушки остались гореть на переносице и около уже весьма заметных впалых синяков под глазами. Клише, подумалось Прайс, и она со всей силы закусила изнутри нижнюю губу, стараясь не засмеяться от какого-то подсознательного умиления. — Господи, неужели я действительно должна это говорить?       Хлоя вновь выдохнула, но на этот раз, показалось ей, куда более целеустремлённо. Хотя она не могла и не принять того факта, что подруга права — из-за подобной чуши, как мнение того, с кого пишут портрет, не стоит рубить на корню великолепное изображение действительности; но уж взаправду чему и научила её жизнь, так это перепроверять и удостоверяться. Особенно, когда речь заходит о тебе. Вплоть до паранойи, когда разговор заходит о травмирующем, насыщенным ужасами и невероятными для некоторых приключениями, прошлом. Да уж, ещё пару лет назад ей было бы глубоко похуй, кто и что про неё думает. Но, может, лишь сейчас она начала здраво смотреть на вещи? Ну уж точно не так, как сейчас вперилась в неё Макс Колфилд — и будь Хлоя проклята, если позволит той облажаться с этим проектом. Впрочем, обо всём по порядку. — Ты меня иногда пугаешь. Собирайся, выйдем. Я оплачу, — твёрдо сказала Хлоя, втягивая напоследок полную грудь смеси стандартных завтраков этой жалкой сетевой забегаловки, о бренде которой никто никогда и не слышал, но её прибыль измеряется семизначными числами. Когда-то чрезвычайно оптимистичный запах прогорклых яиц и пережаренного, засоленного до безумия бекона действительно мог показаться вкусным, но она уже давно ненавидела его — впрочем, она могла потерпеть, когда её сожительница быстро закидывала в себя двойную порцию этого хлама каждый божий день и никогда не весила больше ста фунтов. Как это связано и почему достойно упоминания в контексте ненависти Хлои к подобного рода забегаловкам? Ну, Прайс бесило, что она не может себе позволить съесть лишнюю пару вредных калорий. Стоит ли объяснять из-за чего? — Убери свои жалкие копейки и позволь мамочке оплатить это недоразумение. — Бож, не притворяйся, что у нас настолько раздельный бюджет, — закатила Колфилд в ответ глаза и закинула зачем-то снятый слинг за плечо, не упуская из рук стаканчика, а из него и капли жидкости. — Поэтому ты и не платишь, — спрятала улыбку Хлоя.       Она оставила на столе пару бумажек и твёрдой походкой, как научила её жизнь в плохих местах, устремилась к выходу из закусочной — раннее утро не способствовало притоку посетителей, но сегодня здесь было необычайно многолюдно для подобного района. Возможно, виной тому ноябрь и его пронизывающий ветер, а может, и то, что идеалисты из среднего менеджмента всё же решили вспомнить про наружную потребительскую рекламу, но Хлою это мало волновало — пока кто-то хоть немного протирал столики и полы, а Макс нравились пережаренный бекон и холодные внутри вафли, Прайс готова была приходить сюда почти каждый божий день. Всё равно они никогда не задерживаются здесь надолго; их и так уже недолюбливают за мизерные чаевые. Как говорится, оплата соразмерна квалификации. Хлоя первой толкнула хлипкую дверь, придерживая её пару секунд кончиками пальцев, не вполне понимая, зачем вообще — Макс ещё только оправляла своё модное приталенное тёмно-серое пальто, купленное где-то на северо-западе; поэтому Прайс быстро махнула на это рукой и незамедлительно, повинуясь ужасному рефлексу, облапала карманы лёгкой кожаной куртки на предмет завалявшихся сигарет, уже автоматически досадливо осознавая, что придётся купить ещё один блок. Второй за квартал, который только ещё в разгаре. Ужасно неэффективное расходование средств к пропитанию, но она хотя бы не принимает ничего потяжелее — возможно, вскоре придёт черёд и бросить знаменитые палочки, которые были и вовсе отвратительны на вкус; она никогда не понимала, как люди могут подсаживаться на подобное — смысла же нет, как и успокоения. То ли дело трава, нервяк снимает на раз-два, но тут её не купишь — приходится выкручиваться и губить себя в несколько раз быстрее, притом без особого удовольствия и причины на это. Дело привычки было сильнее тяги к здоровому виду, и даже увеличение их крепости лишь немногим разбавляло желание поскорее выбежать на улицу и затянуться горькой смесью. Хлое иногда становилось стыдно перед Макс за то, как попахивает у неё изо рта, с пальцев, как нездорово выглядит кожа её лица, когда они вместе появляются на людях, — но более всего ей стыдно было за то, что подсадила самую правильную девушку в её жизни на то же самое. А теперь, когда она опомнилась и стремится запретить ей выкуривать по несколько штук, стоя на балконе, Колфилд лишь смущëнно улыбается и пропускает нотации мимо ушей, облокачиваясь на перила и пододвигаясь ближе к Прайс. Да уж, мы сами создаем монстров.       Нет, конечно, она не цербер какой-нибудь или капрал на сторожевом посту, чтобы запрещать ей делать то, что ей самой хочется, — но она не могла терпеть людей, губящих себя и увлекающих в пучину обыденной безысходности самых активных и независимых. Хлоя не клялась защищать мир от таких мудаков, но меньше всего ей хотелось узнавать в себе их черты и осознавать, насколько схожи их поступки. Наконец отыскав знакомую красную картонку, девушка с потаëнным, тщательно скрываемым благоговением одним пальцем приоткрыла завесу тайны и досадливо выдохнула, сдерживая позыв бросить пустую пачку и растоптать, выплеснув ярость наружу. Но это было бы бессмысленно — винить кроме себя оказалось некого, и поэтому Хлое оставалось лишь выдохнуть. Ну и какого чёрта мне делать на работе?       Прайс щëлкнула своей старой армейской зажигалкой и подожгла единственную оставшуюся сигарету, аккуратно подкуривая её перед одним из последних основательных затягов этого дня, про себя думая — как же она прожила-то это время без утреннего перекура? После двух лет этой привычки она преобразилась в нечто настолько уродливое, и девушка даже не могла предположить, что будет, если она вдруг остановится. Явно ничего приятного, раз уже сейчас она стала куда раздражительнее на работе, где вообще-то надо быть хоть немного дружелюбной; но её не беспокоило отношение к ней пьяниц и завсегдатаев разного рода клубов, что ставят перед собой единственную цель — подкатить и нагнуть кого-нибудь подешевле. Как бы она сегодня не вылетела оттуда нахуй за избиение какого-нибудь распоясавшегося офисного клерка, который тихо просиживает штаны в своей душной камере и молча получает нагоняи от начальника, а потом заваливается в дешёвый бар, чтобы самоутвердиться за счёт... Мысли, повторяемые каждое утро, своеобразный якорь от всех перемен. — Что с лицом? Сиги вышли? — задорно спросила Макс, мимолетом хватая подругу за плечо и тут же шмыгая ей за спину, уворачиваясь от небрежно выброшенного назад кулака. — Извини, я у тебя пару позаимствовала, а то у меня кончились. — Ты серьёзно? И у тебя тоже? — зло бросила Хлоя, затягиваясь как в последний раз и проглатывая весь дым. — Блять, как мне на работе быть? Об этом не подумала? — Успокойся, я распотрошу заначку и куплю тебе, — примирительно подняла руки вверх Колфилд, открывая взору белый, контрастирующий с общим настроением её костюма, шарф. Привычная примирительная улыбка пессимистки (хотя таковой Макс уж точно не являлась) тоже сделала своё дело, и Хлоя быстро отвернула от неё взгляд, стараясь настроиться на серьёзный разговор. — Пусть это будет твоей платой за критику моего шедевра. — Это не спасет мир от моего гнева, — патетически завернула разговор она. — Короче, объясню по-простому. Вот это вот введение... — Да, введение. Должно цеплять каждого с первого взгляда, — уже не так твёрдо заявила Макс, скрещивая руки на груди и оглядывая стену напротив. — и сразу должно объяснить мотивы твоего... Путешествия. — Вот. Если в целом об этом... Не хочешь немного повременить с этим всем? — последние слова, что смешались с дымом в гортани, вылетели тяжело, обжигая пальцы тлеющей тонкой бумагой — Хлое пришлось ткнуть окурок в побеленную стену забегаловки и заткнуть им очередную пробоину в цементе между шлакоблоками отделки. Этот участок уже напоминал расстрельную стену, зияющую нарисованными, но глубокими чёрными впадинами, чьи неровные контуры лишь добавляли общей картине реалистичности. — И что ты предлагаешь, мисс Хемингуэй? — закатила глаза девушка. — Я видела ровно один раз, когда ты читала художественную литературу, и то был отрывок «Грозового перевала»... — заметила она будто назидательно, хотя Прайс не видела в этом ничего предосудительного — просто она однажды нашла в баре эту книгу, в которой первая половина страниц была вырвана. Тогда она притащила её домой и немного вникла, ужасаясь личности писателя и тому, что творилось на засаленных страницах. Впрочем, это действительно был первый и последний раз, когда она читала что-то, кроме технической документации за время её пребывания в Нью-Йорке. — Я не хочу сказать плохого — если это твоя просьба... — Нет, нет, я не про это, — отмахнулась от обвинений Хлоя, зачем-то натирая подушечки пальцев о штаны, чья ткань шершавой текстуры уже не раз видела подобное обращение. — Я тебе вообще немногое рассказала, понимаешь? Ты сейчас думаешь, что я тебе вот так сяду на уши и по хронологии буду... — Ну, да? Разве нет? Мне казалось, когда ты согласилась, ты уже примерно понимала, что будет происходить. — Слушай, не зли меня. Когда я говорю, что думаю, что смогу, надо убрать хотя бы одно "что". — А-а? — Короче, подумай над повествованием. Это важно, — убедительно отрезала Хлоя, глядя прямо в глаза подруге и замечая в них лёгкое непонимание. — Для меня. — Эм, — потупила взглядом Макс, убирая норовившие залезть в рот каштановые волосы, — да, конечно. Без проблем. Но ты тоже тогда над этим подумай... — Без сигарет я вряд ли будут думать о чём-либо, кроме самих сигарет. Твоя вина. — Зайди в маркет тогда, он почти по пути. — Нельзя мне. У меня смена уже... Сейчас? — не сдерживаясь вскрикнула Хлоя, отводя взгляд от потертых отцовских механических часов. — Как, блять? — Трепаться надо меньше, — язвительно передразнила Колфилд. — Давай-давай, добывай нам пропитание. Я куплю сигарет и кофе, а ты возьми мне молока у себя! — Ну да, конечно, бездельница, — уже не оборачиваясь крикнула бармен, ускоряя шаг и скорее из принципа не переходя на лёгкий бег. — Только попробуй вкусные купить — тебе конец! — Yeah I'm out that Bro-oklyn, now you're in New York! these streets will make you feel brand new, — нарастяг профальшивила Макс самую ненавистную песню подруги, в ответ на что получила лишь небрежно выброшенный не глядя средний палец, обрамленный кольцом с кричащей надписью "fuck you". — Повеселись и не убей никого сегодня! Жду к ужину! Господи, ну и позорница.