Fighting for Yourself — Crossroad

В супергеройских историях персонажи со сверхсилами зачастую имеют определённые слабости. Кобальт-60 Влажная, мягкая весенняя грязь промешивалась под подошвами лёгких кроссовок. Хлоя с остервенением отталкивалась ими от земли, до сих пор не веря, что решилась на этот шаг. Долгое время казалось, что этого никогда не произойдёт. Вот она в очередной раз выслушает глупый, бесцельный монолог об одном и том же, поднимется к себе наверх и замолчит до утра, как бывало не раз. Да, конечно, это был один из вариантов. Но другой был куда более соблазнительным — настолько же осуществимым, насколько и отчаянным, но он был единственным верным. Это витало в воздухе, пропахшем машинным маслом и неубывающим напряжением громких криков, на которые она уже давно перестала отвечать.       Вероятно, это было ошибкой: сорваться с того места, в котором провела всю свою сознательную и бессознательную жизнь, и осознать, что в этом месте больше нет ничего родного тебе — и это была единственная ошибка, которую Хлоя Прайс совершила верно, и посреди других, подобных этой, безрассудных ошибок, эта стояла в горьком, истинном одиночестве. Потому что остальные выходы — не вариант. Дорога до Ньюпорта не займëт много времени, и пока одна из её ног не подвернётся, а еды в рюкзаке хватит для того, чтобы хоть ненадолго заглушить голод, Хлоя продолжит идти. Как Наполеон. Он всё доводил до конца. Хотелось заснуть, упасть прямо здесь, в придорожный пыльный кустарник и не делать ничего, свернуться в клубок и закрыться от всего промокшей насквозь походной курткой, но частый, настойчивый, настоящий весенний дождь не прекращал, а размытая дорога, на которой не было ни души, едва блестела своими густыми внутренностями на свету луны, готовящейся к скорому полнолунию, словно намекая, что помогает ей. Заметает следы. Иди, типа, пока не видно, куда ты идёшь. И Хлоя шла, пытаясь не потонуть дальше голени, смаргивая жгучие, обидные слёзы и глотая кипящую в душе ненависть — но здесь она была только одна. Не было Дэвида и его дëрганого лица, не было матери и её потакания, даже ебучей школы, а обида на них оставалась такой же яркой, как сегодняшним утром, и не собиралась никуда пропадать. Прайс понимала, что глупо обижаться на судьбу — на то, что это она вынуждена покидать, буквально выскальзывать прочь из своего родного дома, где встречала лучшие и худшие моменты прошлой жизни, что нелепо ненавидеть мать, которая вряд ли хотела как можно хуже поступить со своим последним родным человеком — даже Дэвида Мэдсена и его кулак можно было понять, но Хлоя не хотела. И от этого больше не было возможности прощать. Она и так уже слишком много попыталась простить. Погружëнная в свои тяжёлые, свойственные ей обычно после смерти отца несдвигаемые мысли, Хлоя едва уловила сзади склизкий, чавкающий звук проворачиваемых вхолостую колёс, а свет ярких фар едва видимо добивал до остатков дороги перед ней — и она увидела далёкую, извилистую тропу, но главное было не в ней: она даже больше не расслабляла, как прежде, когда она только выпрыгнула со своего окна в поисках твёрдого настила крыши. Теперь её конец представлял собой начало чего-то, что её обычный, человеческий мозг даже не мог приобнять, не то что понять полностью. Прайс вскочила в заросли у дороги, пригибаясь, будто от того, что она дойдёт до туда незамеченной, она выиграет себе немного времени. Заросли какого-то колючего терновника поглощали почти весь свет от фар, но кое-что всё-таки доставало вглубь. Хлоя нырнула в мятую, многострадальную траву и ощутила себя окружённой. Над глазами раскинулось чёрное небо — и то, что в нём можно было углядеть мелкие, совсем неразличимые светлые капельки, было удивительно. Хлоя упрямо зажмурилась, крепко сжав веки. Небо пропало, машина продолжила свой суровый бескомпромиссный поход, а ей лишь оставалось повторять про себя глупую истину, такую простую, что смысл её слов зачастую сливался в один единый комок. Иначе, блять, нельзя. Иначе нельзя.

***

      Хлоя встрепенулась и с готовностью сжала кулаки, почувствовав отнюдь не лёгкое прикосновение на уставшем плече — но это была лишь Стеф, изнурëнная участившейся под вечер беготней, внешне ужасно мятая, но от того не менее ненавязчиво привлекательная, с усталым, отсутствующим выражением милого личика, что-то показывавшая руками. Прайс помотала головой, будто отряхиваясь от осевшего на липких колючих глазах морока, который, вероятно, был обычным потом, и недобро уставилась на официантку, отчего та немного сникла, но от претензий не отказалась. — Хлоя, ты где!? Ты не видишь? — Стеф остервенело ткнула длинным пальцем с окровавленной кромкой у основания ногтя, указывая на всё полнившуюся бумажками стопку заказов, которую заботливо складировала она, принося их поодиночке из зала. — Переставай тупить или нас всех здесь уволят! — Где Джейк? Уже ебаных шесть часов! — воскликнула Хлоя, имея в виду своего ночного сменщика, но вопрос растворился в неподатливом смраде копоти вечернего переполненного бара, в котором сегодня показывали игру «Нью-Йорк Джайентс» назло всей смене.       Хлоя была слишком зла на Макс и на её ебучие сигареты — на то, что из-за вчерашней полупьяной болтовни до утра она так и не приготовилась ко дню матча, что красотка Стеф, не менее, а может, даже и поболее неё сбившаяся с ног за сегодня, до сих пор может спокойно наезжать, будто это её стихия; и что стойка, полная повседневных пьяниц и редких здесь опрятных молодых офисных работников, буквально сверху донизу залита бухлом, которым лишь эти люди были обеспечены в достатке, потому что стояли прямо напротив барменши. Где. Ебучий. Джейк.       В ужасной канонаде слипшихся в одно неразрывное месиво звуков пьяных криков «тачдаун!» и звона разбитых бокалов, которые слишком усердный именинник безустанно бил по совместительству со своими дружками, визга девушек, которых лапали в полутьме грузной дрëмы уголков в "ямах" крупные, разбогатевшие чернокожие, и тяжёлых вздохов официанток, уже недостаточно жеманно отбивавшихся от всё более преднамеренных касаний с каждой стороны; посреди забитого тарелками с закусками длинного стола отвязно кричал тост латинос в чёрной шапке, прятавшей раннюю лысину, которую он совсем недавно приглаживал у зеркала, и кружилась в смазанных движениях потерянной в пространстве грации тонкая, подтянутая фигура Стеф, что злобно выглядывала из-под своих распустившихся из пучка каштановых волос, сдувая их набок при каждом услужливом повороте вокруг стола. Все играли свою роль. Хлоя — нет.       Она опустила глаза на заполненный доверху металлический стержень, будто пышным одеялом обложенный бумажками и, видимо, сделала настолько обречëнное, равнодушное лицо, что кто-то рядом понимающе хмыкнул — и этого лёгкого, едва слышимого посреди глупого гомона звука, видимо, тоже раздражëнного, но умного и резко контрастирующего с общим настроением вокруг, хватило ей, чтобы словно очнуться ото сна. Хлоя встрепенулась. Это бар, а не ебучий клуб. Мрази пьяные. Прайс опрокинула стержень в залитый липким, присохшим намертво виски стол и наблюдала, как скукоживаются, словно снег в грязи, бумажки из блокнота, и даже не почувствовала, а предвидела. — Ты что творишь, идиотка? — разъярённый крик Стеф был лучше всякого будильника поутру. Ну что ж. Поиграем? — Есть трезвые? — деловито поинтересовалась Хлоя между прочим, будто и не обращая внимания на творившийся вокруг ад, одновременно с этим отвинчивая крышку с дорогого, но неприметного бурбона. — Нет! — недоуменно воскликнула официантка, загнанно оглядываясь назад. Толпа, казалось ей, начинала роптать. — Что ты творишь вообще!? Громкий шёпот, процеженный через зубы, взрезал горький затхлый воздух, и Хлоя впервые за долгую смену облегчённо выдохнула. — Спасаю нас. Как бы ты хотела спастись: в реанимации или к семи?       На стойку с грохотом упали несколько изогнутых стаканов для виски — умелыми движениями Прайс расфасовала изрядно подтаявший лёд, заполнив их, казалось, до половины, после чего в дело пошло пойло, всего понемногу в каждую из стекляшек, по четверти пинты. Дальше, разумеется, пошла водка — и девять стаканов, почти до отказа полные, оказались на подносе, который Стеф всё ещё придерживала рукой, но уже с большим трудом. Выражение её лица надо было видеть. — Ты совсем ебнулась? Убить их хочешь? — прошипела она, глядя на отупевшие взгляды пьяных у стойки. — Лучше, чтобы они нас? — поддразнила её Хлоя, будто и вовсе не оценив всей тяжести ситуации. — Иди и скажи всем, что комплименты от бармена будут предоставлены каждому и чтобы они готовились расплатиться. Больше крепких нет. Стеф поглядела на неё с дикой смесью из страха, недоумения, откровенной злости на судьбу — словом, в этом взгляде было всё, но то, что там зарождалось, было поважнее всяких помутнений. Хлоя мысленно похлопала в свои натруженные, проевшиеся коррозией спирта ладони и не заметила, как гул вокруг замер, а хлопки раздались, действительно, в паре шагов от неё. Прямо у неё за стойкой. — Это было захватывающе. А теперь, — справа показалось какое-то движение, словно какая-то неживая статуя только что двинулась — и это напугало бы Хлою до смерти, если бы она до сих пор боялась того, чего не видит, — у вас есть вино?       Прайс накалилась против воли — в её глазах всё ещё стоял триумф над зазнавшейся Стеф, пьяная от алкогольных паров голова трещала по швам после трёх часов на ногах без всякого перерыва, а руки лежали в барной смеси — но эта невинная просьба словно взорвала это всё в одно мгновение, прорывалась сквозь все барьеры, которые она научилась выставлять за годы, проведённые среди людей, которых не хотела слушать. И этот голос. Надменный, твёрдый голос. — Хочется вина — вали в «Континенталь», — огрызнулась Хлоя, стараясь не повернуться к источнику её агрессии и исподлобья наблюдая за мечущейся между столами и извиняющейся перед красными лицами Стеф, — или в ебучий «Албертонс». Мне нет дела. — Что-то я не припомню их в Нью-Йорке, — продолжал тот же голос, смазывающий абсолютно все другие звуки и будто даже перебивавший какие-то запахи, тем не менее не громкий, будто кто-то уже устал спорить. — Ладно, а «Барристер» у вас есть? Лучше фиолетовый. — Слушай, отъебись, а? — ударила Хлоя по стойке так, что взвизгнули бокалы, а остававшиеся рядом пьяницы с обречённым видом задвигались, словно их отсюда прогоняли. — Говорю, что нет, значит нет! — Я же вижу, что есть. Вон, внизу.       Хлоя не смогла сдержаться и всем телом повернулась направо — туда, где на высоком барном стуле сидела, облокотившись локтями на липкую стойку, какая-то крашеная блондинка с взглядом настолько независимым и прямым, что было даже как-то стыдно представать перед ней в таком виде: контраст между дешёвым круглосуточным баром, куда приходят заливать шары, чтобы не видеть той ситуации, которая потихоньку сжала жизнь до пределов одного маршрута, и этой молодой ещё девушкой, которой подходила куда лучше бизнес-встреча в пятизвездочном отеле, ну, где ещё красные кресла в фойе, и её позолоченные браслеты на правой руке — всё кричало о том, что она здесь неспроста. Тем не менее, меньше всего Хлое хотелось рассматривать непонятных проходимцев, тем более тех, кого здесь быть не должно изначально. Стеф больше не бесила. Более того, Макс с её сигаретами, отсутствие которых раздражало горло хуже, чем повесь, витавшая в воздухе, уже показалась тем домом, куда она придёт после того, как этот ебучий ад кончится. Хлоя переключила всю свою ярость на «блонд». — Послушай, — начала она, по-прежнему глядя прямо в глаза собеседнице, пытливые, зеленоватые осколки, напряжённые осмысленностью, — ты не знаешь, что значит отпахать на ногах от рассвета до заката. Если думаешь, что знаешь, то бизнес твоего ебучего папаши не считается — я уже десять часов здесь, блять, стою. Так что знаешь что? Пошла ты! Нахуй, если угодно, можешь обратно в свои безумно красивые, пустые апартаменты, лечь под своего ебучего старого мужа и заткнуться — и не ебать мне мозг, ясно!? Она могла поклясться, что в конце этой громкой даже для такого шумного места, как бар, речи блонд будто даже ухмыльнулась — и захотелось вывести её силой, чтобы показать на самом деле, чего она стоит. Хлое не хотелось никого трогать, но этого и не требовалось. — Забавно. Мне подруга сказала, что это хороший бар, — просто слегка повела плечами та, аккуратно и безошибочно спрыгивая со стула на каблуки, что явно было оттренировано годами, — но в хороших барах не хамят посетителям. Особенно настолько откровенно. Не бойтесь, я уже ухожу. Девушка подцепила оставленное на спинке стула тёплое по виду белоснежное пальто — и оно опять слишком сильно выделялось среди серых и ярко-алых тонов погрузившегося в сумрак заведения, ненароком разгромленного прошедшим штормом, но Прайс не дала этому кораблю потонуть так бесславно. Она сделала это изящнее.       В какой-то момент ей показалось, что каждый, кто уходит, едва держится на ногах и, когда проходит мимо неё, презрительно осуждает её решения, но Хлоя не слушает — давно уже нет. Разводы на её "приборной доске" казались несчищаемыми, грязь под ногтями — вечной, будто так всегда и было. Девушка выдохнула и потëрла хрустящие глаза. В дверном проёме у бара послышалось тяжёлое, прерывистое дыхание сменщика, опоздавшего на какие-то полчаса. Хотя, если он должен был появиться здесь за тридцать минут до начала смены, как сам учил её когда-то, то он опоздал примерно на полтора часа. Впрочем, какая разница. Он уже опоздал. — Пиздец тебе, Джейк, — хлопнула она его по плечу, расстегивая верхние пуговицы своей рубашки, будто готовилась к кулачному бою, — завтра выходишь вместо меня, иначе я тебе нос сломаю. А потом сдам Грэхему. Парень с растрепанными чёрными волосами лишь недоуменно посмотрел ей вслед, когда она ударила дверь к раздевалкам ногой и ворвалась в женскую с выдохом, выражавшим всё, но больше всего — полным облегчения.

***

      Стеф было не очень хорошо, и это стало заметно по её напряжённой спине, облокотившейся на скудную стенку из ящиков для личных вещей — и пока все остальные официантки, похожие на очень потрëпанный персонал «Хутерс», отпахавший пару дней без остановки, довольно резво собирались домой и даже не перебрасывались между собой привычными легкомысленными фразами, Гингрич сидела поодаль. И, похоже, в одиночку справлялась с чем-то, о чём знала только она. Хлое, как ни странно, было знакомо это чувство — но чувство одиночества было стократ хуже. Поэтому она не сумела не подойти. Вблизи всё оказалось гораздо хуже: когда-то узкие небольшие стопы цвета кремовой нуги сейчас распухли, а туфли, бывшие ровно такого же размера, как и сегодняшним утром, ничуть не изменились — и были не сняты, а вырваны с корнем. В руках Стеф держала сорванный большой ноготь. Прайс немного потопталась рядом, со странным подозрением глядя на травму знакомой, и после недолгих раздумий села рядом, ощутив, как приятный холод металлического шкафчика морозит обугленную кожу даже через рубашку. Стеф даже не взглянула на неё, лишь откинула в сторону бесполезные кроссовки. — Похоже, ты и вправду спасла меня, — усмехнулась она даже как-то весело, будто игриво, — ещё чуть-чуть я и бы... Закричала, наверное. Как тебе хватает смелости... — Сильно болит? — Ч-что? — Словно и не поняв, о чём речь, полушëпотом ответила Стеф, в этот раз всё же обернувшись на голос со стороны. Хлоя поморщилась, не стесняясь вглядеться в мясистые бугорки, обычно скрытые роговой пластинкой, натëртые будто в кровавый фарш из вырезки. — Как давно это у тебя? — Да... Прошло уже. Честно. Просто неудачно споткнулась пару раз, — отмахнулась девушка, попытавшись встать, — Всё нормально... Бармен знала, что встать она не сможет, а потому быстро подскочила и удержала Стеф на весу, чувствуя жар прикосновения у талии и горячее дыхание у шеи. — Тих-тих, тихо... — зашептала почему-то она, словно стреножила раненую лошадь. — Вызову тебе скорую, они здесь быстрые. — Зачем? — простонала Стеф, всё же набрасывая предложенный Хлоей жёлтый пуховик на плечи и стараясь держать увечную ногу на весу. — У тебя воспаление, от него и из-за меньших ран умирали, — нехотя пробормотала она, уставая от диалога. В здании было мертвенно пусто — Джейк ушёл, едва убравшись, другие официантки, позабыв про изувеченного в неравном бою члена стаи, позорно скрылись в тени полуночных переулков Бруклина, и небольшой бар погрузился в мечтательную тьму. Вьевшийся намертво в стены запах пережаренного картофеля наполнял служебный коридор ароматом прогорклых будней. — Только не отключись, пока я тебя не донесла, — заключила она, придерживая пьяную от боли и усталости Стеф Гингрич, самую стойкую служанку этого места, поглотившего их души поочерёдно. Хлоя Прайс чувствовала себя побеждённой.

***

      Улица встречала их триумфальным ветром свободы, а звонок в службу спасения — долгим, нудным перечислением того, что потребуется для срочного выезда одной команды медработников. В гулких стенах кирпичного грязного переулка долго гремело эхо разъярённого этим днём голоса — и всё было в нём, и отсутствие сигарет, и ебучий Джейк, сучья работа и грязь, грязь бесконечная, без конца. Нет, я не буду называть вам ничего, нет, вы приедете и обследуете её, пошли нахуй, уроды чёртовы, если вы не приедете я напишу одной блогерше, я знаю, что вы только этого боитесь. Она била в чужой телефон тяжёлыми, хриплыми волнами, которые накатывали на сидящую на своём посту по ту сторону девушку с периодичностью в пятнадцать секунд — и выкричаться Хлоя, кроме как на того, кто этого сполна заслуживал, не могла. Джейку повезло, что она ещё не видела, во что превратились ноги Стеф — иначе парамедики собирали с дощатого пола его ебучие жёлтые зубы. Наконец, завершив разговор грузным «жду», Хлоя бросила бессмысленную болтовню — они либо приедут, либо забьют на вызов. В любом случае, им пиздец. Только мельком глянув на сидевшую на ступеньках крыльца у чёрного выхода Стеф, курящую свои поганые, вкусные палочки, запах которых Прайс не могла выносить все те месяцы, которые проработала с ней бок о бок, она, не веря до конца себе, подошла ближе и вновь уселась рядом, не требуя никаких благодарностей, будто единственная благодарность это полная тишина. Официантка, впрочем, предложила свою, подпаленную, уже мокрую у фильтра ментоловую дрянь — и Хлоя не могла не взять. Затяжка, а после ещё парочка, были, казалось, лучшим лекарством на свете, а напряжение, остававшееся после многочисленных вспышек, полностью ушло. Счётчик обнулен, Хлоя. — Я бы с тобой замутила, — выпалила Стеф устало.       Хлоя с видимым удовольствием продышалась оставшимся дымом и глубоко вдохнула, ощущая спектр эмоций таким, каким он задумывался при посиделках с одной сигаретой на двоих. Банально до смерти, но что такое банальность, когда это — вся жизнь? Установившаяся тонкая тишина, грань между ещё несколькими путями этой ебаной глупой жизни, должна была быть прорвана ещё раз. Чтобы наверняка. — Плохая идея, — выдохнула она, туша бычок о металлическое ограждение, — что, настолько всё плохо? — Шутишь? И кто здесь лучше тебя, м? Просто... Посмотри на нас. Идеальная же пара. Хлоя подняла глаза в небо — бездонный, чёрный океан без малейшей ряби волн. При словах «идеальная пара» перед глазами встала фотография в доме Прайсов. До того, как её сняли с законного места. — Предлагаю остаться при своём. Ты не лезешь в мою жизнь, а я... Последний раз спасаю твою, — хмыкнула бармен, поглядывая на свои ноги в чёрных, тёплых ботинках. — Надеюсь, у тебя есть страховка. Воцарилось молчание, изредка прерываемое скрипом шин о мокрый асфальт. Стеф достала ещё две и одну протянула Хлое, но та отодвинула узкую ладонь, не глядя в лицо знакомой, будто боясь увидеть там вожделение или ещё чего похуже. — Какая-то есть. А какие перспективы дальше? — неожиданно поменяла она тему. — Например, я... Коплю на колледж. Музыкальный. Накоплю — перееду в какое-нибудь захолустье, и... А ты? — Сложно сказать. На жизнь мне хватает. Если не считать денег Макс. — Да, но... Тебе что, действительно нужен этот ебучий бар? Ты же... Ахуенная, — выдохнула Стеф дым, уже не стесняясь в выражениях. Интересно, это ей так эта смена в голову ударила или это всё же температура? — Ты могла бы чего угодно добиться. — Знаешь... Жизнь — череда травм, и... Какую бы ты из них ни выбрала, важно помнить, что важна лишь эта череда... Забей, короче. У меня была какая-то умная мысль, но... Она отвлеклась на бисеринки пота на упругом, сморщенном от боли лбу Стеф. — И ты хочешь так и потерять всю жизнь в этом вшивом месте? В этом ничтожном, ложном городке? Всю жизнь намывать стаканы и прислуживать толпе, которая в тебя плюёт? — Бар не вечен. Когда он сгниет — я пойду туда, откуда пришла, — улыбнулась Прайс, наблюдая за реакцией девушки, — но хороша перспектива, а? Остаться где-то навсегда? Стать чем-то, что не разлагается? — Теперь надо поцеловаться? Неожиданное предложение застало её почти что врасплох — но не поменявшееся выражение измученного лица официантки, что уже всем телом прислонилась к холодным литым прутьям, говорило лишь о том, что она смертельно устала. Тут поцелуями не отделаешься. — В редких случаях. Ты уже бредишь, — улыбнулась невидимо для девушки Хлоя, — а меня уже ждут. Я и так тут у тебя задержалась — не хотелось бы опоздать к ужину. Прикинь, может, она что-то даже приготовит? В ответ не последовало ни звука. Стеф не выдержала потока её мудрых изречений и пропала в царстве ненавязчивой, липкой, бредовой дрëмы. Наверное, ей сейчас снились очень странные сны. Прайс почувствовала, как город дышал — прибрежный Нью-Йорк, в котором никто не знает тебя настоящую, сорвавшуюся с места и оставившую позади всё, чем дорожила, прямо сейчас продолжал жить и кипеть и ни на секунду не хотел угасать. Капающий с жестяной трубы поток холодной дождевой воды, студеной и наверняка вкусной, растекался по растрескавшемуся, захламленному вековой грязью асфальту, машины проезжали вдали, у дороги, к которой выходил главный выход бара, но всё казалось таким далёким, будто она не видела этого и не сидела посреди. Для неё сейчас не было ничего ближе, чем привычная квартира на седьмом этаже, запущенная редким пребыванием в ней арендаторов, но единственное, о чём она мечтала — это чего-нибудь поесть, сесть за стол и поболтать о чём-то, кроме алкоголя и перспектив, подумать о чём-то, кроме перспектив и кровавых мозолей, помечтать о чём-то, кроме появления перспектив и возвращения домой. Хотелось почувствовать себя принадлежащей тому, что было суждено только ей одной, а не миллионам таких же бедолаг, как Хлоя Прайс. На поиск этого можно потратить всю жизнь, и это один из тех выборов, которые делают за тебя, но ты понимаешь, что не можешь по-другому. Наконец, кто-то аккуратно проходится по знакомому черноватому, бликующему в свете пары фонарей влажному асфальту, и Хлоя зябко поводит плечами, собираясь с мыслями и только после сотни различных видов приветствий вспоминая, что работники скорой не ходят на своих двоих.       Сразу за этим стреляет мысль — кто-то забыл что-то своё в раздевалке и поспешил вернуться. Она медленно поднимает голову от ног Стеф и собирается заявить, что вход намертво закрыт, но видит перед собой совершенно незнакомого мужчину, который будто и не принадлежит тому миру, который она так упорно конструировала в своём воображении. Но миражам свойственно рушиться. — Ну да, конечно. Где тебе ещё быть, Хлоя Прайс? Хлоя долго вглядывается в потемневшее, усталое, будто специально состаренное лицо и старается сдержаться, хотя внутри всё взрывается сотней рассыпчатых каскадов — в них и гнев, и острое желание подорваться с места, и непритупляемый страх, который велит бросить всё и бежать, чтобы не сталкиваться с чем-то, что выше твоего понимания, но Прайс прекрасно знает, что понимает его. Даже сейчас. Наверное, особенно сейчас. — Фрэнк?