новая мессия

Руслан? 12:30 Ну почему, почему это именно ты, думает Руслан, нервно дергая ногой в ожидании посадки на рейс. Почему это пишет именно Николай, интересуясь, куда Енисейский пропал. Руслан даже не помнит, когда в последний раз испытывал такое отчаянное волнение. Кусая ноготь большого пальца, чувствуя напряжение во всем теле, резко дергаясь от любой волнительной мысли, он ждет предстоящего трехчасового полета, как собственной публичной экзекуции. Выглядит ли он сумасшедшим в аэропорту имени Хворостовского для всех этих сонных по жизни людей, мухами перебирающихся из города в город? Выглядит ли он сумасшедшим для дочерей в возрасте 33-х лет, летящим навестить свою семью? Выглядит ли он сумасшедшим для офисного планктона, редактирующего презентацию для предстоящей конференции? Выглядит ли он сумасшедшим для сотрудников аэропорта, снующих в своем огромном муравейнике с утра и до ночи, как в фильме «Терминал»? Он прекрасно знает, что всем на него плевать с высокой колокольни. Только вот склизкое гнилое чувство внутри не дает покоя, и хочется зажмуриться да задержать дыхание, как перед первым камерным концертом в красноярском подполье, когда звезды рябили перед закрытыми глазами ЛСД-калейдоскопом. Ты довольно долго не выходишь на связь. 12:37 Просто. Отъебись. Руслан ловит себя на этой мысли. С тихим смешком откидывается назад, теребя краешек чехла вспотевшими от тревоги пальцами. Юра ведь, наверное, так же реагирует на все его унизительные сообщения. Если бы только он мог знать. Руслан увядает в своем ожидании, отравленный мучительно медленным течением времени. Сейчас ему нужно умереть, чтобы оставить прежнего себя в Красноярске и переродиться в кого-то совершенно нового уже там, на чужбине. В Челябинске. Руслан машинально хмыкает, и делает это слишком звучно, слишком осязаемо. Потому что знает, что эта гниль уже давно въелась в кожу, и у него нет ни единого шанса избавиться от уродливой части себя. Созидание, вопреки здравому смыслу, не его сфера. Он как разрушительный вихрь, шестиугольник Сатурна, сметающий все, что попадает в его биополе. А Юра… Юра как Великий аттрактор — притягивает его к себе разрушительной, всепоглощающей силой, неподвластной законам и узколобым представлениям этого мира. Руслан все равно никак не может его достичь, пока их общая вселенная продолжает умалишенно расширяться. Галерея вариантов в сущности представлена двумя уродливыми осколками метеорита: позволить Татищеву растворить его в себе или продолжить отдаляться, мучаясь от катастрофической аномальной тяги. Эта тяга заставляет его затуманенный разум вместе с телом оказаться в совершенно чужом, неизведанном городе. Акцентный красный цвет в аэропорту имени Курчатова выглядит как издевка. Руслан всегда невыносимо любил красный, но никогда не привязывал его ни к чему, кроме своего родного города, и никогда бы не подумал, что в Челябинске его будет так неприлично много. Будто Руслан здесь — почетный гость, а не иноземный засланец, которого, в общем-то, никто не звал. Будто к его приезду по всему городу вывесили приветственные знамена, дающие понять, что его здесь ждали. Красный, красный, красный — повсюду красный. Он бросается Руслану в глаза и больно режет их, больно смазывает все мысли, мечущиеся броуновским движением внутри испытуемой черепной коробки. Почему Юра никогда не упоминал об этой особенности своего города? Почему молчал о том, что сейчас кажется таким критически важным? Руслан помнит, даже скорее вспоминает, остервенело сдирая с этого знания слои пыли, что даже «Красное&Белое», в котором он брал те злачные три бутылки соджу, родом из Челябинской области. Жизнь всегда призрачными нитями связывала его с Челябинском или это всего лишь помутненное сознание рисует вокруг нестройные миражи? Так или иначе, он заземляется, тяжелым взглядом падая на экран телефона, который, кажется, рано или поздно не выдержит этот блядский вес — блядский вес той драмы между Русланом и Юрой, посредником в которой он становится раз за разом. Руслан стоит посреди какой-то из множества частей проспекта Ленина, совершенно не задумываясь о его протяженности. Пресным взглядом препарируя каждую цифру в телефонном номере Татищева, он лишь математически пытается измерить и оценить протяженность линии фронта в их взаимоотношениях. В какой момент эта трещина между ними разрослась в глубину до размеров абиссальной зоны? А главное, в какой момент она стала так ранить? Руслан едко улыбается, и его лицо искривляется в неестественном выражении сардонической улыбки. Неудивительно, раз эту глубокую рану систематически потрошили ржавыми разделочными ножами. Руки так напряжены, словно он и правда смертельно болен, а ревакцинация была лишь отвлекающим маневром от чего-то гораздо более, более важного. В момент, когда палец практически в судороге тянется нажать на кнопку вызова, его сумасбродный ритуал перебивает входящий. Руслан кривится сильнее прежнего. — Алло. — Добрый день. Ты не выходил на связь около пяти часов. Меня это насторожило. Все под контролем? Роботизированный голос Николая звучит донельзя мерзко. Руслан обводит поверхность земли мажущим флегматичным взглядом и присаживается на низкий бордюр, выдерживая электрифицированное молчание. В голове резко наступает штиль. Забавный подбор лексики. Это так в стиле чертового Николая: измерять все степенью контроля. Нет, у Руслана не все в порядке, не все в норме и уж точно не все под контролем. Свой контроль он проебал ровно в тот момент, когда ему стало не плевать на бледную кожу, проступающие ребра, угольно-черные волосы, шрам на брови и лакрично-темные глаза, омерзительно сладкие и в своей густоте понятные далеко не всем. — Обижаешь, — хмыкает он, растягивая слово, как жвачку перед тем, как наполнить ее воздухом. Да, да, воздуха ему придется нагнать знатно. — Почему ты не отвечал? — Не хотел, — лениво объясняет Руслан и даже не врет. — Что это значит? У нас рабочие взаимоотношения, и я хотел бы попросить немного больше взаимного уважения. — Это все? — Енисейский разглядывает свои ногти так показушно, словно ведет живую беседу. Думает о том, что, зная его как облупленного, Юра по одной интонации смог бы считать этот жест. — В каком смысле? — вопрошает Николай, и Руслану невыносимо гнусно от мысли о том, что он тратит на этого душного придурка минуты из своего тарифа. — Я бы предложил тебе огласить весь список, но мне слишком похуй. С этими словами он бросает трубку и вдыхает челябинский воздух полной грудью. Это так парадоксально приятно, словно он снова подросток, душой и телом сливающийся со столбами. Столько лет он издевался над Юриной нежной любовью к запаху родного города, делая достойный фрагрантики разбор по верхним (выхлопным), средним (пыльным) и нижним (металлическим) нотам. А сейчас начинает понимать. Не Юру. Понять Юру катастрофически тяжело. Но он начинает понимать кое-что фундаментальное. На Руслана периодически кидают полубезразличные взгляды, но он не слезает со своей импровизированной жердочки и все-таки жмет на кнопку — уже не судорожно, а осознанно, как если бы отложил пьяное решение сойтись с бывшей до утра. Руслан физически впитывает в себя момент, когда монотонные гудки сменяются гулкой тишиной. Ему немного волнительно от того, насколько они далеко и насколько близко одновременно. — Кажется, все эти годы я был мудаком. — …И тебе привет, — будто бы сквозь сон, поразительно тихо звучит в ответ. У Руслана от уха по всему телу расползается дрожь. В мыслях он говорит, даже больше самому себе: «Я скучал». Имея в виду мягкий тембр чужого голоса, ласкающий слух по электрической цепи в моменты редких откровений. На деле он не произносит ни слова, позволяя невысказанным мыслям утонуть в беспросветной бездне молчания. — Ты мне, наверное, год не звонил. Конечно. Руслан ведь ненавидит разговоры по телефону. Это так странно. Пытаться разыгрывать глупые бездарные этюды «обычных» диалогов, в которых между строк читается невысказанная тоска. Притворяться, что это не ранит, когда это перемалывает все тело на неаккуратные стремные мясные ошметки не хуже чем промышленный шредер. — Знаю. Скажешь свой адрес? — Бля… До Университетской набережной Руслан все-таки добирается на такси. Так, словно его действительно ждут. Так, словно им придется вместе нырнуть в эту абиссаль и попытаться не умереть от страха и удушья. Так, словно все то неизведанное между ними может вполне угрожающе явиться на свет. Руслан помнит, что Юра одновременно и бездна, и Великий аттрактор. У них больше нет шансов.

***

Юра снует возле кухонных шкафчиков в попытках заварить дешевые пирамидки «Curtis» с малиной. Руслан чувствует, что здесь что-то не так, потому что «кухня» объединена с гостиной, и за этим немного интимным процессом он наблюдает с дивана, закинув ногу на ногу. Наблюдает за изредка неловкими суетными движениями, когда чужая рука тянется то к одной дверце, то к другой. Это место совсем не похоже на его квартиру, и Юра на того Юру, которого он видел в последний раз, тоже не похож. Взгляд периодически цепляется за три кнута на штанах Татищева, и у Руслана начинает гореть щека. — Ну ты же тут не в туристических целях, да? — дежурным тоном интересуется Юра, ставя две старые кружки на стол. Руслан сквозь горячую жидкость может оценить уровень чайного налета на их стенках. — Да нет, почему, решил вот наведаться в нашумевший Танкоград, начать осмотр с квартиры-музея Татищева, хороший был историк, — Руслан делает первый глоток, рискуя обжечь язык, но оно явно стоит того, чтобы еще раз увидеть это нарочито недовольное лицо. — Татищев к Челябинску имеет мало отношения. — Забавно слышать это от тебя. — Давай лучше сразу к делу. Я тебя впустил по доброте душевной. Руслан мрачно улыбается, но его не задевают эти слова. Ему нравится смотреть на то, как Юра всеми силами демонстрирует несуществующий контроль над ситуацией. Контроль проебали они оба — в той или иной степени. И здесь нет того, кто был бы в плюсе. Оба по горла в дерьме и дерьмом этим упиваются, крича своим видом: «Смотри, мне же так похуй» и «Блять, мне совсем не похуй» одновременно. — Мне тебя поблагодарить за это надо? — Блять, можно просто перестать ходить вокруг да около, — Юра заводится, и Руслану нравится легкий флер деструктива между ними. — С тобой даже это будет подарком судьбы. — Ну хорошо, перестану. Но, справедливости ради, тебе тоже придется. — Не понимаю, о чем ты. Руслан знает, что Юра действительно не понимает. Можно отличить отговорку от правды по тому, как слегка хмурятся брови и как твердо глаза напротив выдерживают чужой взгляд. — Скажи мне, что происходит. Юра отводит взгляд куда-то за окно. Проследив за его траекторией, Руслан замечает масштабную стройку. Бетонные джунгли, сквозь которые глаза продираются к зелени и реке. Челябинская земля обрастает новыми рубцами. — Я уже все тебе сказал, когда ушел. Руслан чувствует, будто рубцы прорастают и на его коже. В его лице ничего не меняется, но молчаливый диалог глазами невидимым грузом оседает на плечи. Общаться с человеком, который ведет себя так, будто ничего не происходит, когда все летит в пизду — это самая мучительная пытка, которую придумали в аду. И очень сложно заставить себя преодолеть ее: Руслана мечет из стороны в сторону изнутри, но внешне получается только смириться. Молчание долговязое: оно растягивается, как ириска, прилипшая к зубам. На удивление, нарушает его именно Юра: — Ты начинал что-то? Вопрос звучит до неприличия общо. Звучит как неуместный эвфемизм. Словно Юра касается запретной темы, которая все-таки очень сильно его манит. С противоположного края дивана Руслан может заметить, как собеседник перебирает в пальцах штанину, образовывая складки разных размеров и форм. Это говорит о многом, как и способность считывать посыл чужих слов даже при отсутствии в них объекта обсуждения. — Буквально на днях записывался на студии. Будет лиричный трек с вокалом. Ты бы его, наверное, засрал, — признается Руслан. И прежде чем дополнить свой ответ, думает ощутимых секунд пять. — Еще по инициативе нового манагера начал работать над мерчом с одной дизайнершей. И все эти пять секунд он прекрасно знал, какой реакции ожидать. Рука на штанине комично замерла. Это такой легкий и незаметный жест, который по-хорошему не должен был давать почву для семантического анализа, но имел в себе больше смысла, чем любые сказанные ранее слова. — Че за дизайнерша? — Юра невозмутимо повернулся к нему лицом и закинул руку на спинку дивана. Руслан ухмыльнулся. — Какая-нибудь альтуха из Питера небось? — Лол, не поверишь, но нет. Она из Перми и даже не выглядит как альтуха. — Че. «Удивление» — слишком слабохарактерное слово для того, чтобы описать эмоцию, отпечатавшуюся на лице Татищева. Он сразу подобрался и быстро уточнил: — А звать как? — Аня Камская. Выглядишь так, будто тебе это о чем-то говорит, — Руслан насторожился. — Блять, еще как говорит. Она же мне как родная! Руслан сделал глубокий вздох и задержал дыхание секунд на десять. Сука, теперь все, в целом, встало на свои места. И ее выражение лица на созвоне в Яндекс Телемосте, и ее неоднозначная интонация во время совета. Лучше бы это была альтуха из Питера. — Забавное совпадение, однако. — Да это пиздец. Как ты вышел хоть на нее? Она только начинает пытаться монетизировать свою деятельность, вроде. Блять, я бы тебя раньше с ней свел, если бы только… …если бы только речь зашла о создании мерча. Юра оборвал себя на половине фразы, потому что этот энтузиазм прямо противоречил сложившейся ситуации. И это выглядело по меньшей мере неловко. — Ну, новый менеджер справился с этим не хуже, — тихо констатировал Руслан, понимая, что этот укол попадет куда-то в область сердца. — …Рад, что ты быстро нашел достойную замену. — Ага. Новообразовавшееся как подкожное воспаление молчание причиняло незначительную, но ощутимую боль. Не то чтобы невыносимую, но крайне неприятную в быту. Руслан думал о том, насколько глупы все эти попытки задеть друг друга показным безразличием. И насколько глупо они оба сыпятся в этом, предаваясь фоновой ностальгии об общем деле. — Так что там за трек ты пишешь? В чем хоть посыл? До этого ты практически не пел, хотя я… Ай, не. Забудь. «Хотя я всегда говорил, что твой сильный голос нужно раскрывать через вокал, чтобы привлечь новую аудиторию» — Руслан прекрасно знает, что Юра хотел сказать. И это выглядит как якорь, за который можно ухватиться. — Да просто решил прислушаться к тебе. Получилось вроде сносно. Юра осмыслял услышанное несколько секунд. За это время они оба, кажется, забыли про выстраданный малиновый чай. Татищев взял с журнального столика кружку и отхлебнул уже прилично остывшую жидкость. — Но ты сказал, что я засрал бы его. Руслан считал немой вопрос в этой фразе и мгновенно ответил: — Да, потому что ты всегда считал сопливую лирику чем-то девчачьим. И тебе редко нравится что-то подобное, особенно в ру-сегменте, даже если ты признаешь, что слушателю отлично это заходит. А еще ты дрочишь на чистоту средних частот и точно нашел бы до чего доебаться в сведении. Хотя окончательного варианта у меня все равно еще нет. Юра сделал еще один механический глоток. Взгляд его был устранен куда-то в пол — он весь выглядел как-то отстраненно, но Руслан чувствовал, что ему вот-вот удастся продраться через чужие шипы. Стоит только еще немного надавить… — С другой стороны, когда речь заходила о классике нулевых, тебя ничего не смущало. Ты же так тащился от «It’ll Be OK» лимп бизкит, плакал под «Behind Blue Eyes» и сидел в опустошении после очередного прослушивания метеоры из-за душераздирающего вокала Честера Беннингтона. Хотя глупо, наверное, сравнивать: на фоне них моя музыка довольно примитивна. Юра сделал глубокий вдох, словно собирался что-то сказать, но, выждав секунду, лишь выдохнул из легких горячий квартирный воздух. А затем на придыхании высказал лишь простое: — Вовсе нет. — Так почему ты ушел? Это должен быть контрольный. Если говорить на языке понятных обывателю метафор, то это тот самый хитровыебанный прием, которым красиво добиваешь противника в мортал комбате после фразы «Finish him». Ну, по крайней мере, Руслан очень надеялся, что сработает это именно так, и он наконец услышит ответ на этот злополучный вопрос. — Да потому что устал… — Юра ставит кружку на столик и с силой жмурится, сжимая переносицу освободившейся рукой. Руслану этого мало. — Это я уже слышал, причем еще в Красноярске. Конкретнее можно? — Устал быть мальчиком на побегушках, чьи старания не ценятся. Устал быть человеком, которого не слушают. Устал быть человеком, на которого срываются в период творческих кризисов. Устал быть человеком, который собирает всю грязь индустрии, пока ты наслаждаешься успехом, забывая о том, что я тоже приложил к этому руку. Устал сраться с организаторами, звукарями и прочими долбаебами. Устал от того, что на фоне этого всего ты все равно относился ко мне так. Руслан теперь и сам чувствует потребность в полумертвом чае: потребность заземлиться и отвлечься на что-то физическое, чтобы не отлететь с концами, пока сердце бешено бьется от волнения. Что-то внутри него яростно хочет поспорить, но еще больше что-то внутри него сожалеет. Это странно. — Ты правда думаешь, что я тебя не ценил? Юра вздыхает и переводит взгляд за окно. Снова. — Знаешь, Руслан, ты сильно изменился. Вроде со школьных времен был язвой и до сих пор остаешься ей, но что-то в тебе уже совсем не то. Теперь твоя язвительность — не искра, а тлеющий уголь. Она не заводит, а только неприятно жжет. Руслан хмыкает, потому что из уст Юры это звучит… странно. И не очень понятно, как вообще на это реагировать. — Поэтому мне стало тяжело с тобой. Не исключаю, что это может быть такой период в твоей жизни, но че-то он какой-то затяжной. — Ясненько. Они опять молчат. Опять. И это начинает раздражать, потому что Руслан до сих пор не научился вывозить это молчание. А самое дрянное, что Руслан точно так же не умеет выносить это блядское противоестественное притяжение. Такое притяжение, когда с человеком, кажется, плохо, но без него — еще хуже. Если оглянуться назад, то их история полна странностей: таких абсурдных переплетений судьбы просто не бывает с людьми, которые не должны остаться в твоей жизни навсегда. И Руслан автоматически стал воспринимать Юру как такого человека: который никогда не уйдет, который всегда будет рядом, который вытерпит примерно все. Руслан просто привык к тому, что Татищев всегда был под боком. Начиная с той спонтанной встречи в музыкальном магазине в одном из подвалов типичного красноярского спальника. Чужое присутствие слишком разбаловало его. Настолько, что Татищев стал одним из фоновых наполнителей его повседневной жизни: совместное проживание, совместная работа, совместный досуг. Это что-то большее, чем дружба или рабочие отношения модели артист-менеджер. У них с самого начала все было как-то парадоксально. Мог бы Николай заменить Юру? Мог бы Руслан привыкнуть к нему и относиться так же, как к Татищеву? Сибиряков мог бы стать образцовым менеджером. Сибиряков мог бы выполнять свои обязанности лучше, чем Юра. Но он никогда не стал бы кем-то настолько аномально близким, чтобы эта замена стала достойной. Руслана это осознание… наверное, ранит. И он задает самый абсурдный вопрос из всех возможных: — А где твои родители? А Юра почему-то отвечает так, будто в этом нет ничего странного. — Уехали в Башкирию. Сначала навестили брата в Уфе, сейчас отдыхают в санатории. — А откуда ты знаешь Камскую? — Когда я еще учился здесь, мы были одноклассниками. Она была моим самым близким другом. Я конечно дружил с некоторыми пацанами, но Анечка была слишком ярким лучиком среди них всех. — Так она была другом или? — Руслану не нужно заканчивать реплику, чтобы его поняли. На чужих губах расцвела мечтательная ностальгическая улыбка. — Другом и первой любовью, — Юра подтянул колени к себе и уткнулся в них подбородком, обхватив ноги руками. Стройка за окном явно занимала отдельное место в его сердце, судя по тому, как он продолжал коситься в ее сторону, предаваясь сладким грезам. — Ты никогда об этом не рассказывал. — Не было повода. Ну да. А Руслан и не интересовался, поэтому, в целом, справедливо. Он редко думал о любви — этот концепт прошел мимо него во всех сферах социальной жизни. Он никогда не любил свою семью той теплой и сильной любовью, которую изображают в фильмах. Не любил и болезненной, которая изрезала многих в реальности. Он никогда не знал любви в дружбе, потому что дружба была для него слишком эфемерным понятием, а так называемые друзья — ватообразными наполнителями его одиночества, лишенными субъектности. Он никогда не любил романтически. И сам не знал почему. — И что сейчас? — Руслан прикусывает большой ноготь, отстраненно смотря в сторону входной двери. Почему-то нос резко учуял запах химозной малины, хотя кружка находилась относительно вдалеке. — Да ничего. Поддерживаем какую-никакую связь. — Насчет любви, — уточнил Енисейский, обернувшись в сторону собеседника, чтобы Татищев отбросил попытки съехать с темы. — Ну, как сказать. Дела давно минувших дней, — Юра наконец взглянул ему в глаза, и в них Руслан увидел лишь нечитаемую черную пелену, накрывшую собой похоронную бездну. — Не знаю. Все еще с большой теплотой отношусь к ней, но у нее давно своя жизнь, свои интрижки, и, кажется, мы друг другу давно уже как брат и сестра. — Хочешь сказать, что сердце не екало, когда она рассказывала тебе о других? Зрительный контакт сохранялся, и Руслана пробрало волной мурашек, словно он сказал что-то очень… — Екало. Конечно, екало. До определенного момента, после которого я наконец принял невозможность наших отношений и успокоился. Руслан хмыкнул. У Юры на губах наконец появилось подобие кривой улыбки, но оно было настолько родным, что форма не имела значения. Сложно объяснить, почему Руслан вообще завел эту тему и почему ему было так важно выпытать подробности об их взаимоотношениях с Аней, но что-то внутри него переменилось. Трудно сказать, в какую сторону. Просто этот разговор стал чем-то вроде чекпоинта для дальнейшего развития событий. И Юра спросил: — Дашь послушать демку? Неожиданно не только для себя, но и для Татищева, Енисейский рассмеялся. Через этот безудержный смех вышло, пожалуй, все то внутреннее напряжение, которое он накопил в себе за эти дни. Если бы он не приехал сюда, если бы этого разговора не случилось и если бы он зашел в тупик, то… — Дам, если дашь остаться на ночь. — Ночи будет мало. Я уверен, что сведос полная хуйня. Руслан прекрасно знал, что это значило. Руслан прекрасно знал, что этой ночью они не будут спать. Руслан прекрасно знал, что его любимый красный наконец-то сменился зеленым. И улыбался.