Рядом

Наверное, это странно.  Странно, что Сатору не может найти себе места в собственной комнате. До жути огромной комнате для него одного.  Прошел месяц с ухода Сугуру. Сатору вычеркивает дни в календаре. Никогда так не делал — но так делал Сугуру. Сатору в целом стал доживать за Сугуру, возвращать его присутствие в свою жизнь через его привычки, которые напяливает на себя.  Эти привычки ему чужды и непонятны. Они вовсе ни о нем, он никогда так не делал. От некоторых его буквально тошнило — например, от курения. Сатору же мозг Сугуру выносил этими фразами про рак гортани, а теперь стоит за крылом общаги и курит. Он даже курить толком не умеет, а все равно почему-то сюда таскается. Наверное, это странно. Странно, что Сатору раздражает присутствие Секо. Нервирует каждый ее шаг и попытка помочь, будто она пытается заменить ему Сугуру. Они же в целом похожи, для нее это не так уж и сложно, не нужно себя перекраивать, как это делает Сатору.  Но Сатору тошнит. Тошнит от присутствия, от попыток отшутиться, постоянно быть рядом, от ее рук у себя на макушке, от этого до жути горького взгляда. Секо его жалеет, а Сатору в хуй не уперлась эта жалость.  Сатору в порядке. Не нужно так на него смотреть. Не нужно пытаться «лечить». Ему нормально. Да, Сугуру больше нет рядом, но это не значит, что Сугуру нет вовсе. Пока он жив — все в порядке. Даже если Сатору не знает, где он и с кем.  Пепел падает на кроссовки — Сатору сползает спиной по стене и падает на асфальт.  Пепел — это что-то о Сугуру. Сатору хочет быть с ним рядом. На самом деле он злится. Злится, что Сугуру ушел, что выбрал какие-то бредни больной башки — Сатору тут же ментально дает себе оплеуху за такие мысли, — а не его.  Иногда Сатору кажется, что Сугуру никогда его и не выбирал. Что просто позволял находиться с собой рядом. Это же Сатору бегал хвостиком, нелепо шутил, пытался вывести на эмоции, вел себя как промокшая псина, которая под руку ластится.  Сугуру его не выбирал. Сугуру просто позволял оставаться рядом.  Сатору первым признался, первым поцеловал, первым начал заходить дальше. Сатору всегда был первым, вот Сугуру и ушел. Устал, наверное, не знал, как отбиться, бедный. Эти мысли за месяц стали привычными, Сатору даже почти не расстраивается, когда те вновь бьют прикладом по голове.  Но это больно: когда скулящей от нехватки внимания псине в ответ лишь смиренно улыбаются и чуть чешут за ушком, чтоб выть перестала.  Всему телу, сознанию, душе чужда эта щенячесть. Для всех остальных Годжо — иридиевая жердь и сталь в глазах. Для всех Годжо — хорошенькое оружие и способ расправы с проклятиями. Для всех Годжо — панцирь и отчужденность.  Так почему. Почему, блядь, когда ты впервые прыгаешь этой собачкой — тебе просто позволяют вилять хвостом? Почему потакают этому, если весь этот гребаный ворох чувств не взаимен? Почему позволяют себя касаться? Целовать? Почему, блядь, Сугуру?! 

Тебя так не хватает, Сугуру. 

Последняя неумелая затяжка — сигарета летит в карман. Так уж вышло, что все бычки Сатору коллекционирует. Они о Сугуру. А Сугуру и так слишком мало, чтобы выкидывать хотя бы крупицу намека на его присутствие. Из привычек Сугуру к Сатору прилипла еще и бессонница, поэтому он остается сидеть на асфальте. Пялит в черное небо. Думает, хотя это у него никогда особенно не получалось. У них Сатору всегда был про безбашенность и спонтанность, а Сугуру — про рассудок и отточенность действий. Могло ли все выйти иначе? Вряд ли, конечно, но вдруг. Может, в какой-то вселенной они счастливы. Может, где-то Сугуру не просто позволяет быть рядом, но и хочет быть с ним. Может, в какой-то из других жизней они смогли сохранить то, что между ними нарастало.  Глупость, конечно, но Сатору это успокаивает.  Если не в этой жизни, то, может, в другой?  Тихий смех вырывается из гортани, и Сатору прикрывает себе рот рукой. Улыбки своей стал стесняться, когда понял, что теперь она симулякрная.  Сугуру ненавидел шута в нем. А Сатору всегда им был. Весь из костюмной ткани соткан. И бубенчик на колпаке давно уже врос в кожу. Сугуру раздражался так же тихо, как делал и все остальное.  Сатору нервировала эта тишина.  В целом, они оба хороши. Бесили друг друга с такой же страстью, с какой пытались что-то построить. Подобие отношений — хуй знает, чем это было. Они никогда статус не обговаривали, а теперь даже обговаривать не с кем. Ненависть жжет легкие, и Сатору давится куда стремительнее, чем от дыма. Эта ненависть однажды вспорет ему брюхо — и это будет хорошим исходом. Смерть в целом для Сатору стала хорошим исходом. Он часто думает о ней, теперь как о чем-то, что облегчило бы его ношу. Ему надоело быть оружием, надоело ежедневно пытаться доказывать себе, что справляется. А теперь он потерял того, для кого был человеком, и доказывать себе стало еще труднее.  Ему хочется встретить Сугуру на улице и спросить, почему он так поступил. Почему так поступал. Зачем позволял быть рядом, если не так уж этого и хотел? Зачем терпел этого шута? Зачем смотрел на него таким теплым взглядом? А теперь Сатору вечно мерзнет, и дрожащие руки только усугубляют ситуацию. Сатору в целом стал часто дрожать. По тридцать минут судорожно дрожат все конечности, и это почти даже привычно. По крайней мере, Сатору уже не удивляется. Тело будто выходит из строя, не спрашивая и не советуясь. Ну, Сугуру ушел так же. Не спрашивая и не советуясь. Ушел так, будто Сатору ничего не значил. Будто Сатору всегда был приятной опцией. Дополнением к рутине. Тем, что просто забавляло.  Сугуру ушел так, будто Сатору не держал его. Будто отлепить себя от Сатору не стоило никаких усилий.   Сугуру ушел так, будто Сатору никогда и не было. Так, фоновый шум, который помогает заснуть.  Сугуру ушел, оставив после себя разруху и лежащие на дороге балки.  А Сатору почему-то все эти балки собирает и в комнату притаскивает. Тащит к себе в сердце пыль с дорог и куски потрескавшегося асфальта.  Так ему кажется, что Сугуру рядом. Даже если на самом деле Сугуру никогда рядом и не был.