Дневник.*

Дориан задыхался, сидя в собственной кровати. По лицу текли горячие слезы, которые никак не останавливались. Перед глазами было совсем темно — похоже, на улице все еще стояла ночь. Через мгновение рядом с кроватью, на прикроватной тумбочке, в одном из подсвечников вспыхнула свеча. Было несложно догадаться, чьи это фокусы, но сделано это было лишь во благо Дориану — как жест немой поддержки от мужчины в темной вуали. Все-таки способность призраков становиться полтергейстами иногда пугала, но не тогда, когда живешь с этим всю сознательную жизнь. В этом маленьком огоньке выражалась точечная забота и подразумевалась фраза: «Ты не один.» Это был непривычный жест для такого призрака старой закалки, как Майрон. Чаще всего он выражал свое сочувствие просто находясь рядом — без слов нежности и ласки, которые ему самому были чужды. Скорее всего, сейчас призраку хотелось сказать: «Дориан, Дориан, что вы совсем распустили себя, вот правда! Ничего страшнее смерти в нашем мире нет, и то, как видите, я здесь, с вами, пусть и не материально…» Но что говорить в случае смерти? Близкие нынешнему владельцу дома умирали друг за другом… Что сказать в этот момент? И как бы ни было жалко соседа, что всё еще жив, рассказывать о тайне было нельзя. Еще не время. Ему казалось, что он сам весь состоит из горечи и безнадежности. Что эта самая горечь, текущая по его сосудам прямиком в сердце, стала настолько сильной, что полилась по щекам. Это было оно — бессилие. Когда ты совсем ничего не можешь сделать. В глазах раз за разом всплывали картины из сна: ощущение теплых пальцев компаньона, переплетенных с его собственными, усталый… нет, тоскующий взгляд и окровавленные руки. Воспоминание об этом заставило Дориана затрястись еще сильнее. Если бы, чтобы вернуть Валентайна, потребовалось уверовать в Бога и ходить в церковь — он стал бы самым добросовестным прихожанином, таким, кого местный святой отец знал бы как сына. Но такое вряд ли возможно. Не в этой вселенной, уж точно. Что-то — какая-то внутренняя сила или потребность выплеснуть эмоции — заставило Дориана буквально вскочить с кровати и направиться к письменному столу. Вы когда-нибудь пробовали зажигать свечи трясущимися руками, когда взгляд замылен, а воздуха не хватает? Если да, то, думаю, вы поймете, что это ощущение несравнимо ни с чем. Но когда спичка наконец чиркает по коробку и вспыхивает, легкая дрожь облегчения прокатывается по всему телу Хейзела. Перьевая ручка царапала бумагу грубо и резко, оставляя совсем неразборчивый текст. На листе появилась клякса, но она совсем не волновала мужчину — как и другие капли, уже не чернил, а слез, падавших на бумагу и размывавших и так непонятные строчки. — Нет… это все… совершенно не… то… — Хриплый и без того еле слышный голос прерывался судорожными вздохами и шелестом бумаги. Почему все складывается именно так? — внутренний голос не говорил, а кричал об этом. Голосовые связки и так были перенапряжены, да и беспокоить других не хотелось. Тихие всхлипывания и шмыганье носом не настолько громки (да и убрать их Дориан не мог) и вряд ли мешали кому-то. Взгляд, затянутый пеленой, скользнул к часам в комнате. Четыре утра. Но это не важно, совсем не важно, правда? Счет времени — то, что человек подчинить не может, но может просто игнорировать, размывая границы. Что двигало им, сказать точно было нельзя. Да он и сам не ответил бы — в данный момент его внутреннее состояние было совершенно невменяемым. Взгляд казался пустым, но в голове у мужчины созрела задумка. Впопыхах натянув на себя мятые, не предназначенные для выхода вещи, Дориан выскочил из особняка на улицу Святого Джеймса. На небе, словно ярким фонарем, мерцала полная луна. Снег, подражая ей, тоже отражал свет. Забавно. И снег, и луна просто копировали друг друга: луна сияла отраженным солнечным светом, а снег переливался тысячами крошечных кристалликов, ловя ее холодное сияние. Мокрые от слез ресницы тут же покрылись инеем, а щеки запылали от мороза. Он шел быстро, не замечая ничего вокруг. Да и замечать было нечего — в такое время все нормальные англичане еще нежатся в кроватях, видя десятый сон. Неизвестно сколько прошло — время уже не имело значения, — но ноги с подрагивающими коленями ступили на знакомый порог. Покрасневшие от холода пальцы полезли в карман и достали то, что так же ярко отражало лунный свет, как и снег. Ключ. Вряд ли кому-то пришло в голову обворовывать похоронное бюро, но закрывать его все же полагалось. Быстро отперев дверь, Дориан шагнул внутрь. Все было так, как он оставил. Контора не пахла тошнотворно-сладкими лилиями, а окровавленные осколки вазочки не валялись на полу. Это был всего лишь сон. Всего лишь сон. Тот теплый взгляд — был сном. Те нежные руки — был сном. Тот танец — был сном. Сам Валентайн — был сном. Все это было сном. В груди будто с силой сжали, заставив глаза, совсем недавно высохшие, снова наполниться влагой. — Что же Вы сказали мне тогда?.. — едва слышно пробормотал он в тишину. — Вправду, что же?.. Я совсем ничего не могу вспомнить… Помещение было пустым и неуютным. Он даже растопил камин — рано утром было совсем холодно, на дворе зима. Чего-то не хватало. Кого-то. Конторские книги лежали на столе, в том месте, где он оставил их перед уходом. Каталоги тоже были на своих местах… Пусть он проснулся уже давно, взгляд оставался нечетким — то ли от недосыпа, то ли от горечи, что так долго вытекала из его, как выражался Валентайн, «глаз цвета дубовой листвы». Взор привлек неприметный клиентам, но бесконечно дорогой сердцу шарф, что в холодные дни согревал шею напарника. Аккуратно, словно касаясь драгоценности, Дориан прижал шелковую ткань к себе. Шелк сохранил его теплый, до боли родной запах осени — той самой, олицетворением которой был Валентайн. Ему захотелось зарыться… нет, утонуть в нем. В шарфе или в этом запахе — он еще не разобрался. Но поскольку полотно было небольшим, единственным способом хоть немного соединиться с ним… почувствовать, что тот не оставил его, что просто держит в своих объятиях и гладит по волосам тонкими пальцами… было обмотать ткань вокруг шеи. Одна мысль об этом снова намочила глаза. На этот раз совсем беззвучно, укутавшись в любимый запах, он тихо всхлипнул и прошептал одними губами — больше для себя, чем для него: — Вы ошибаетесь. Это все-таки моя вина.