Его рот был алтарём, а голос — исповедью

Вечернее небо будто вяло подёрнулось серой вуалью. Ни заката, ни света, просто ровное, тусклое небо, будто вытертое ластиком. Машина заглушена, и тишина, особенно после глухого шума дороги, разлилась по воздуху непривычной вязкой тяжестью. Чан вышел первым, потянувшись, чувствуя, как тянет мышцы в спине. День был долгим, насыщенным, и в голове, как всегда, звенело напряжение, которое он не имел права показывать. Но именно сейчас, в этой короткой тишине между событиями, он почувствовал, как устал. Он обернулся. Минхо, всё ещё сидевший на пассажирском сидении, с недовольной моськой смотрел на него снизу вверх. Губы его дёрнулись, будто он собирался сказать что-то колкое, но вместо этого только фыркнул и хлопнул дверцей. Чан еле заметно улыбнулся. Как же он привык уже к этим выдохам, вздохам, мелким провокациям. Вчера ещё этот человек дрожал от боли и бессилия, а сегодня уже подначивает его, как всегда. Это было почти уютно, странное, извращённое «почти», которое почему-то всё равно грело внутри. Они шли рядом, по гравию, а под ногами похрустывали камешки. Воздух был наполнен морской солью и железом. Порт дышал глубоко и глухо, как чудовище, уснувшее после долгого дня. Чан вертел в руках телефон. Голос охранника до сих пор звучал в ушах: «не сходится… посмотрите ещё раз». Он не доверял. Не людям, не ситуациям, не странным совпадениям. Но сейчас… сейчас хотелось, чтобы всё просто закончилось. Он оглянулся на Минхо, тот шагал немного позади, руки в карманах, будто это обычная прогулка, а не доработка с сомнительной подписью внизу. Чан хотел бы сделать шаг назад, взять его за руку, но не сделал. Здесь, в этом месте, он снова был офицером. Минхо, просто его сопровождающим. И всё. Чан стиснул зубы. Ему не нравилось это. Слишком всё тихо. Слишком ровно. Порт должен был гудеть. Где голоса, где шум? Где техника? Он почувствовал, как в груди закрадывается беспокойство, холодное, тонкое, как лезвие. Всё, что касается этой чертовой плесени, с самого начала несло за собой грязь. Он знал, чем глубже копаешь, тем больше вонь поднимаешь. — Что за чёрт, — пробормотал он, проверяя ещё раз сообщение с номерами контейнеров. — Если это опять ошибка в логистике, я… Он не договорил. Просто потому что в этот момент раздался звук. Щелчок. Хлопок. Как будто кто-то с силой ударил по плоскости металла. Но звук был слишком резкий. Слишком чистый. Чан почувствовал, как его тело замерло. Ноги остановились сами. В голове как будто что-то хлопнуло, не мысль, не паника, а простая, беззвучная тревога. Он обернулся. И увидел, как Минхо падает. Прямо. Медленно. Как в замедленном кино. — Минхо, — выдохнул он, но голос прозвучал слишком тихо. Он сорвался с места, подбежал. Всё внутри пронзила паника, животная, мгновенная, жгущая. Он подхватил его ещё до того, как тело коснулось земли, но всё равно, слишком поздно. И всё вокруг него, весь мир погас. Чан не чувствовал земли под коленями. Порт, этот огромный холодный зверь, будто на время исчез. Остались только шум в ушах, пульс в висках, запах железа и крови, и тяжёлое тело в его руках. — Минхо… Минхо, — его голос дрожал, как никогда. Он тряс его за плечи, осторожно, почти умоляюще. — Эй… слышишь? Посмотри на меня… Чёрт, пожалуйста... Минхо не отвечал. Лицо его было слишком бледным, веки опущены, ресницы будто прилипли к коже. И только тогда, когда паника окончательно сдавила грудную клетку Чана, он заметил кровь. Не фонтан, не река, но поток, густой, медленный, вытекающий из плеча, окрашивающий ткань футболки в пугающе насыщенный оттенок. — Блядь… — выдохнул Чан. Он наклонился ближе, осматривая рану, выученным движением зажал её рукой. Тепло крови мгновенно пронзило его пальцы, но он сжал сильнее. Надо остановить. Надо думать. Дыши. Всё нормально. Пуля, похоже, не задела ничего жизненно важного. Это просто плечо. Просто… плечо. Он повторял это себе, как молитву. — Минхо, пожалуйста… — уже тише. Он не плакал, но в голосе было что-то хрупкое. Треск в основании голоса. — Не делай так. Не смей... И вдруг стон. Едва различимый. Словно шорох листьев в ветреную ночь. Губы Минхо дрогнули. Лёгкий хрип вырвался из его горла, голова чуть пошевелилась. Он моргнул. Один раз. Второй. Потом глаза всё-таки приоткрылись, мутные, затуманенные, но живые. — …что… — он прохрипел, голос еле слышен. — Что происходит?.. — Господи… — Чан выдохнул. Смех и облегчение вырвались одним тёплым сдавленным шумом. Он склонился ближе, вжимая лоб в макушку Минхо. — Ты… ты меня напугал, придурок. — …что?.. — Минхо с трудом моргнул. — …я… что это за хрень?.. — В тебя выстрелили, — быстро сказал Чан. — Но ты держишься. Плечо, только плечо. Думаю, просто отрубился на фоне шока… Всё под контролем, слышишь? Ничего серьёзного. Я с тобой. Минхо закашлялся, лицо его сморщилось от боли, но он приподнял бровь, насколько мог, скривившись: — Ничего серьёзного?! Ты вообще видел это?.. — Видел. — Чан продолжал зажимать рану, но говорил мягче. — Ну, ты же мне жаловался, что скучно живётся. Вот, теперь будет, что вспомнить. Поверь, рана в плечо — это очень "весёлое" развлечение. Минхо слабо фыркнул, сквозь стиснутые зубы. Пот стекал по его виску, губы пересохли, но голос звучал хоть и слабо, но всё увереннее: — Ты… козёл. — Да, но живой козёл. И ты, слава богу, тоже. — Ммм, чудно, — пробормотал Минхо. — Следующий раз… если решишь показать мне свою работу, убедись, что меня не делают частью дела… — Обязательно. — Чан усмехнулся, но это была та усмешка, в которой дрожали нервы. — Обещаю, в следующий раз только кражи кошельков и шумные соседи. Он на секунду закрыл глаза, крепче прижимая Минхо к себе. В груди до сих пор дрожал страх, но он прятал его за спокойствием, как всегда. В глубине души он понимал, что не выдержал бы, если бы всё пошло иначе. Потом он поднёс рацию к губам, уже другим голосом, собранным, хриплым, но твёрдым: — Это офицер Бан. Нужна скорая. Один раненый. Мужчина, двадцать пять. Пуля в плечо, состояние стабильное, но требуется немедленная эвакуация. Район: порт, склад 17. Подтвердите. Из рации что-то щёлкнуло. Подтверждение. Помощь в пути. Он посмотрел на Минхо. Тот снова прикрыл глаза, но дыхание было ровным. — Эй… — Чан легонько потряс его. — Минхо, не отключайся. Поговори со мной, ладно? — Говори сам, — выдохнул тот, не открывая глаз. — Только не молчи… не хочу снова просыпаться от твоего крика, как будто я умер… Чан рассмеялся, глухо, хрипло, но искренне. Уткнулся лбом в его висок и прошептал: — Хорошо. Буду говорить. До самой скорой. И потом сколько захочешь. Он держал его. Крепко. Потому что только это им сейчас и оставалось. Минхо снова чуть застонал, когда Чан осторожно подтянул его за плечи, придерживая раненую сторону. Он двигался медленно, будто держал в руках фарфор, покрытый трещинами, и боялся, ещё чуть-чуть, и он рассыплется. — Прости, — шепчет Чан. — Надо тебя сдвинуть. Здесь слишком открыто. Минхо не отвечает, только сжимает зубы, пальцы цепляются в ткань куртки Чана, как якорь. Всё тело болит, но внутри страшнее. Там щемит как-то по-особенному. Не из-за раны. Из-за того, как Чан смотрит. Из-за этого тона, слишком бережного, слишком тёплого. Как будто в нём вдруг стало слишком много заботы, и Минхо не знает, что с этим делать. Они прячутся за высоким металлическим контейнером, в его тени. Шорох волн едва слышен, но от него веет чем-то... нереальным. Мир всё ещё существует, где-то за гранью. А они будто в другой реальности. Чан присаживается рядом, оставляя Минхо опереться о собственное плечо. Несколько минут, только тишина и звуки порта. Минхо морщится: — Это... чёрт... я выгляжу жалко, да? — Хуже. — Чан не смотрит. Улыбка почти не видна, но слышна в голосе. — Ты выглядишь как драма в худшем исполнении. Минхо выдыхает, почти смеётся, болезненно, хрипло, но всё же. — Спасибо, детка. Именно то, что мне сейчас нужно — честное унижение. — Я тут, чтобы поддержать как умею. Они оба молчат ещё немного. Минхо наклоняет голову, кладёт её на плечо Чана, уже не думая, не спрашивая, просто так. И Чан не двигается. Только выдыхает глубоко. — У тебя есть мысли, кто это мог быть? — Минхо говорит тише, голос будто соскальзывает с губ. — Есть, — отвечает Чан. — Но не хочу, чтобы ты забивал этим голову. Я подал сигнал. Вместе со скорой сюда выдвинулся и наш следователь. Всё проверят. Записи камер, охрана, возможные точки прострела... Всё. — Но это же из-за меня, — глухо говорит Минхо. — Всё это. Я дал показания. Я... — Эй. — Чан развернулся к нему, взял за подбородок, заставляя посмотреть прямо.— Ты сделал то, что нужно было сделать. И если кто-то решил, что ты теперь мишень, он получит по полной. Я это обещаю. Не как офицер. Как человек. Как тот, кто... Он не заканчивает. Но этого не нужно. Минхо смотрит на него, бледного, уставшего, с волосами, прилипшими к вискам, с тенью под глазами и пальцами, испачканными его же кровью. И в какой-то странной точке внутри ему становится… легче. — Чан? — М? — Ты сейчас похож на чувака из фильма. Который всех спасает, потом разворачивается и уходит в закат. Секси и трагично. — Я и есть такой. Просто без мотоцикла. Минхо усмехается, сквозь боль. — Хочу мотоцикл. — Хочешь — получишь. Только не вздумай с него падать. У меня и так нервов нет. — А если я упаду? — Придётся ловить. А ты не лёгкий, между прочим. — Сказал тот, кто таскал меня, как плюшевую игрушку. Не прибедняйся. Чан молчит. Он смотрит на Минхо, на его лицо,измученное, но живое. Всё ещё шутит, всё ещё ерничает. Это значит, что он здесь. С ним. Живой. Он опускает лоб к его виску, закрывает глаза. — Больше... не пугай меня так, ладно? — Не собирался, — тихо. — Но если ты продолжишь таскать меня по этим твоим делам... — Тогда в следующий раз ты получишь бронежилет. Обещаю. — А форму? — Только если ты будешь паинькой. Ага. Минхо тихо фыркает и сжимает его куртку. Осторожно. Почти как будто просит. останься ещё немного. Не уходи. Чан не уходит. Он сидит, опираясь спиной о стальной бок контейнера, с Минхо, свернувшимся рядом, сжимая его руку и не отпуская. Где-то вдалеке приближается звук сирен. Но пока, только они. В этой узкой тени. В одной реальности, которая сейчас кажется самой настоящей из всех возможных. Сначала слышался только слабый гул, будто в ушах. Потом звуки начали нарастать, сирены, шаги, переговоры по рации. Всё это сливалось в вязкую как патока какофонию, которая медленно возвращала реальность. Минхо щурился на свет мигалок, от которого резало глаза. А потом... он почувствовал, как кто-то касается его плеча, легко, проверяя, не уснул ли. Это была скорая. Пара человек в форме уже склонились над ним, кто-то приподнял его, другой аккуратно разрывал ткань у плеча, осматривая пулевое. Всё было будто в тумане, ярком, раздражающем, но не совсем реальном. Но он чувствовал руку Чана. Ту самую сильную, крепкую, и одновременно такую спокойную. Она не тряслась, не дрожала, просто держала, словно напоминая: ты не один. Минхо приоткрыл глаза и уставился на него снизу: — Опять ты… — Кто ж ещё будет с тобой носиться, — пробормотал Чан, наклоняясь ближе. — У тебя же талант влипать в дерьмо с королевской грацией. — Талантливый человек талантлив во всём, — Минхо попытался усмехнуться, но скривился, боль всё-таки была реальной, хоть и приглушённой адреналином. Санитары возились, один уже аккуратно крепил повязку, другой, заполнял бумаги, третий вытаскивал носилки. И тут где-то сзади раздался крик: — Офицер Чан, на минуту! Мы нашли вход с повреждённым замком! Чан замер. Медленно поднял голову, и Минхо сразу понял по глазам, его уже почти выдернули из этой минуты, из этого их крошечного, израненного сейчас мира. Обязанность. Робота. Дело, которое он должен довести до конца. Чан посмотрел на него, долго, немного извиняясь глазами, и всё же не отпуская руку. До последнего. — Минхо… — Ага, я понял, — устало буркнул тот, отводя взгляд. — Работёнка зовёт. Офицер всё-таки. Как-никак. Чан склонился ближе, прошептал: — Прости. Мне нужно закончить это. Я вернусь, как только... — Ага, ага, бросай умирающего, ничего нового. Я-то что, выживу. Наверное. Может быть. Кто знает, — Минхо театрально закатил глаза. — Но не волнуйся. Если помру, обязательно буду снится тебе в самых неудобных снах. С воплями. Чан усмехнулся, быстро коснулся лба Минхо губами: — Живее всех живых ты, козёл. — Да я шикарен, когда страдаю. Особенно с кровью. Очень драматично. — Постарайся не строить глазки фельдшеру. Я ревнивый. Минхо хотел ответить, но Чан уже вставал. Он задержал взгляд на нём, долго, с такой волной тёплой тревоги, что у Минхо внутри всё скрутилось, а потом шагнул назад. И ещё. Пока окончательно не исчез за углом в сторону склада. Минхо остался лежать на носилках, уставившись в вечернее небо. Оно темнело, где-то за домами уже начинали загораться окна. Воздух всё ещё пах солью и бензином. Он почувствовал, как носилки подхватили, его стали нести, осторожно, уверенно. Всё казалось нереальным. Всё кроме одного. Он вернётся. Минхо закрыл глаза. Только бы не уснуть, пока Чан снова не окажется рядом. Минхо сидел у открытого заднего борта скорой, слегка покачиваясь. Белая рубашка была расстёгнута и откинута, рукав разрезан и убран в сторону, плечо перевязано свежими бинтами, чисто, крепко и ровно. На переносице всё ещё красовалась тонкая полоска пота, хоть воздух давно уже остыл. Скорая не уезжала, просто стояла тут, пока его кто-то не заберёт. Фельдшер, высокий парень с усталым лицом, уже третий раз повторял: — Никакой угрозы жизни. Пуля прошла сквозь, не задела артерии, шов маленький. Его даже не нужно везти в стационар. Просто перевязки раз в день, и не рвись в бой. Сиди спокойно. Желательно лёжа. Минхо фыркнул: — Отличный план. Проблема только в том, что я не «сидящий спокойно» по жизни. Фельдшер только пожал плечами. Он отошёл, оставляя Минхо наедине с вечерним ветром, звуками отъезжающих полицейских машин и странным ощущением пустоты, тянущейся под рёбрами. Минуты шли, и только когда он уже почти начал злиться по-настоящему, на горизонте нарисовался силуэт. Чан. В одной руке, папка с бумажками, в другой, несколько мелких пакетов и два кофе. Ну конечно. — Ага, жив, — выдохнул Чан, подходя. — Ну, как он? Минхо приподнял бровь и медленно повернул к нему голову: — А я по-твоему что, манекен? Спроси у меня, я отвечу. Рот-то работает. Чан усмехнулся, слегка виновато. Он передал кофе фельдшеру, обронил что-то в духе: — Спасибо, что дождались. А потом склонился над Минхо, осматривая его так, будто хотел сам убедиться: всё ещё дышит, всё ещё здесь. — Ну что, герой, — фельдшер повернулся к ним. — Всё нормально, как и говорил. Просто следите за раной, не давайте шву расходиться. Спокойствие и уход. Всё. — Он у меня получит и спокойствие, и уход. Особенно уход, — проворчал Чан. — В постель. Под одеяло. И никуда. Минхо посмотрел на него из-под полуприкрытых глаз: — Ты это сейчас с намёком сказал? — Я это сейчас с заботой сказал. — Чан кивнул фельдшеру. — Спасибо. Всё, забираю свою занозу. Он аккуратно опустил вещи, передвинул папку под мышку и, не дожидаясь возражений, поднял Минхо на руки. Тот сразу напрягся, вцепился пальцами в ворот Чановой куртки и зло процедил: — Ай, блядь, мне больно, ты... Чан резко замер, глядя на него с дикой тревогой в глазах. Сердце заколотилось в груди, на секунду всё сжалось. — Минхо?! — Что? — скривился тот. — Больно! И тут раздался знакомый голос фельдшера, спокойно, почти лениво: — Я ему дал хороший обезбол. Оно должно только тянуть, но не ломать. Так что скорее всего, он преувеличивает. Минхо громко вздохнул, будто его поймали с поличным: — Вот и всё, — Чан повернулся к нему. — Так и знал. Ты специально. Страдальческое лицо, всё по полной программе, да? — Прости, что не хочу разойтись по шву. Я вообще-то ценю своё тело. Оно у меня одно. Ну… почти. — Почти? — Чан не удержался от усмешки. — Второе — ты. Но твою задницу я точно не берегу. Чан рассмеялся, мягко, почти с облегчением. Он нёс его к машине, аккуратно, чуть пригнувшись, как будто это была самая драгоценная ноша. Минхо уткнулся ему в шею, не чтобы быть ближе, а чтобы не видеть, как тот снова улыбается слишком тепло. Так тепло, что всё внутри снова становилось мягким. Слишком мягким. — Ты меня врачам бросил, между прочим, — пробурчал Минхо, уже не так зло. — Как кость. — Я отдал тебя в надёжные руки. С полным контролем. — Они меня лапали. — Я приревновать должен? — Ты должен был стоять рядом и говорить: «это всё мой парень». — Ага. На весь склад. — Чан покосился на него. — Я скажу тебе, что было, как только присядем. Они уже подошли к машине. Минхо стиснул зубы: — Только не в больницу. — Я и не собирался. Домой. Минхо посмотрел на него пристально. — Домой… к тебе? — К нам, Минхо. Чан открыл переднюю дверь и мягко посадил его на сиденье. Минхо прижал пальцы к бинту. Он болел. Но не сильно. Совсем чуть-чуть. Всё остальное, было гораздо громче. Машина катится по пустынным улицам, слегка постукивая по выбоинам асфальта. Минхо откинулся на спинку пассажирского сиденья, закинув здоровую руку за голову, а вторую прижав к боку, аккуратно, чтобы случайно не задеть свежую повязку. В машине пахло йодом, аптечкой и чем-то ещё, может, каплями напряжения, которые не успели рассеяться после скорой. Чан молчал, глаза сосредоточены на дороге. Пальцы на руле сжимались чуть сильнее, чем следовало. Не от гнева, от остаточного напряжения, тревоги, злости на сам факт выстрела. Он чувствовал, как Минхо бросает на него редкие взгляды, как будто проверяя, всё ли в порядке, но сам не говорит. И первым нарушил тишину Чан. — Эй, — проговорил он не слишком громко. — Ты же знаешь, что мы только что проехали поворот к моей квартире? — Ага, — Минхо даже не попытался скрыть ухмылку. — Мне казалось, ты вообще-то за рулём, нет? — Так точно, сэр, — сдержанно кивнул Чан. — Просто подумал, может, ты решил, что ехать домой, это слишком скучно, и хочешь, чтобы я довёз тебя к тебе. Или ты так боишься, что я опять тебя врачам сдам? — Эй, я между прочим почти умер, — буркнул Минхо, стараясь придать голосу обвинительные нотки, но интонация выдала, это игра. — Ты меня буквально бросил на растерзание медсёстрам. Без шансов. — Почти умер — это перебор. Ты даже не потерял сознание дольше, чем на пару минут, — фыркнул Чан. — У тебя же язык не остановился ни на секунду после того, как ты очухался. Полагаю, это медицинский признак абсолютного здоровья. — Язык — последнее, что сдаёт позиции, — серьёзно кивнул Минхо, всё ещё не открывая глаз. Он даже казался расслабленным. Слишком расслабленным. Чан посмотрел на него краем глаза. За этой лёгкостью, конечно, пряталось другое. Знал он Минхо уже достаточно, чтобы распознать это, небрежные интонации, нарочитые шутки, все эти «мне норм», сказанные слишком быстро. Он испугался. По-настоящему. Только не стал этого показывать. И, конечно же, вместо того, чтобы сказать что-то прямо, Чан усмехнулся и выдал: — Ну хоть теперь тебе не скучно. Как ты и просил. Прям экшн в прямом эфире. — Ага, с бонусом в виде шва, — Минхо хмыкнул, но тут же морщится, задержав дыхание. Неловкое дёрганье плеча от отголоска боли выдало всё. Он сжал пальцы на коленке, будто проверяя, выдержит ли. — Вот только бонус фиговый, если честно. — Эй, — Чан тут же посмотрел на него внимательней. — Ты же сказал, не сильно болит? — Не сильно, — процедил Минхо, сжав зубы. — Просто неожиданно. Не переживай. Я сейчас переиграю всё это и снова стану твоим наглым, здоровым напарником. — Тебя бы на сцену. С таким талантом к драме, — Чан покачал головой, но в голосе уже слышалось больше мягкости. Почти нежности. — Хочешь, привезу тебе шоколадку. Или чай. Или чёрта на рогах. Что угодно, лишь бы ты не делал такое лицо. Как будто тебе правда плохо. — Я тебе потом сделаю такое лицо, — Минхо открыл один глаз и косо на него посмотрел. — Когда пойму, что ты опять поехал ко мне домой, чтобы пересчитать мои кружки и узнать, какие у меня носки. — Ну я же не могу тебя отпустить одного. Вдруг ты… не знаю, упадёшь. Или решишь разозлиться на всю жизнь и снова вляпаешься в что-то? Мне потом кого спасать? — Себя, — тут же буркнул Минхо. — Без меня тебе будет скучно. На секунду в салоне повисло молчание. Чан кивнул, не глядя на него, просто себе под нос. — Точно будет. Минхо опустил голову, прикрыл глаза, но уже без напряжения. Не прятался, просто слушал. Он чувствовал в тоне Чана что-то большее, чем слова. Что-то тёплое, почти неуловимое. И в ответ на это… ему тоже не хотелось больше прятаться. Или, по крайней мере, не так сильно, как обычно. Он хотел, чтобы Чан остался. Хоть и не сказал этого вслух. Хотел, чтобы был рядом, и ругался, и смеялся, и шутил. Хоть и больно, но всё равно хорошо. Машина сворачивала к его подъезду. Домой. На этот раз вместе. Минхо чуть привалился плечом к стене, когда Чан помог ему открыть дверь, и бросил взгляд на пространство квартиры полумрак, запах пыли и закрытых окон, чуть затхлый воздух, который будто напоминал о времени, что он провёл вдали отсюда. — Фу, — пробормотал он с кривой ухмылкой, — ты только глянь… Я тут не был… не знаю, сто лет. — Не сто. — Чан закатил глаза, запирая за ними дверь. — Месяц. Максимум. Не драматизируй. — Месяц, а ощущение, будто я тут вырос, умер и воскрес. — Минхо пробормотал с ухмылкой, оглядывая комнату. — Хотя... кто знает, может и умер. По ощущениям где-то рядом. Чан не ответил сразу. Он уже снял куртку, поставил её на вешалку, осмотрел квартиру взглядом, будто сканируя каждый угол. Потом коротко кивнул сам себе и, закатав рукава, добавил: — В этот раз, без фокусов. Я, между прочим, каждый чёртов угол проверю. На наличие спрятанных «а вдруг пригодится» и «я не удержался». И если хоть что-то найду, покалечу. Вторым плечом. — Ну, — Минхо сощурился. — Если мой любимый строгий санитарный инспектор всё-таки что-то найдёт, я ничего не обещаю. Тем более у меня теперь одна рабочая рука… но может, я и до чего дотянусь. С этими словами он попытался продемонстрировать, как он собирается что-то достать с верхней полки. Слишком резко. Слишком самоуверенно. Плечо дёрнулось вперёд, мышцы под швом сжались, и тут же по телу прошла острая вспышка боли. Он зашипел сквозь зубы и рефлекторно согнулся, придерживая себя здоровой рукой. — Минхо, твою же… — голос Чана мгновенно стал другим. Ни тени иронии. Только тревога, резкая и настоящая. В секунду он оказался рядом, его рука легла на спину Минхо, другая на его локоть, мягко, но настойчиво поддерживая, не давая завалиться. — Ты с ума сошёл? Зачем ты так дёрнул?! Ты что, хочешь опять в скорую? — Да не… я просто… — Минхо зажмурился. — Проверял, насколько болит. — Проверял? — Чан хмыкнул. — Знаешь, я сейчас проверю, насколько ты летаешь, выброшу в окно. Он чуть отстранился, но его рука всё ещё поддерживала Минхо, не давая ему пошатнуться. — Я серьёзно. Я не собираюсь тебя тут одного оставлять. Особенно в таком состоянии. Минхо попытался хмыкнуть, но только поморщился. — Тебе, что, так важно постоять рядом и постонать драматично? — Мне важно, чтобы ты не начал снова творить хрень, как только я отвернусь, — выдохнул Чан. — Потому что я слишком хорошо тебя знаю. Тебе стоит только почувствовать себя на 50% лучше, и ты уже идёшь выяснять отношения с жизнью на кулаках. Или на скейтборде. Или с теми типами, которые тебя раздражают. — Не всех я… — начал Минхо, но осёкся, когда Чан продолжил: — Поэтому. Я не уйду. Пока не увижу, что ты в порядке. Что можешь сам. Что не строишь из себя героя с простреленной плечевой зоной. Он замолчал на секунду. Потом, тише, почти неуверенно добавил: — Когда пойму, что ты поправился реально, полностью, без притворства, тогда и уйду. Тогда делай, что хочешь. Хочешь лезь в драки. Хочешь бегай по крышам. Хочешь прячь что-то по полкам. Только, чёрт возьми, береги себя. Хотя бы чуть-чуть. Не чуди. Наступила тишина. Глубокая, вязкая. Минхо смотрел на него, будто что-то внутри сдвинулось. Что-то привычно защищённое, всегда на замке, чуть-чуть приоткрылось. Но вместо ответа он только усмехнулся: — Если ты останешься, у меня начнёт болеть другая сторона. От твоих нотаций. — А я запишу это на видео, чтоб потом включать тебе, когда ты в следующий раз забудешь, кто здесь нормальный. — Никто здесь не нормальный. Ты просто не хочешь признать, что тебе не пофиг. — А ты просто не хочешь признать, что тебе страшно. — И что, теперь мы оба будем сидеть и молчать? — Ну, если ты не будешь дергаться, то да. Если будешь, я тебе снова начну читать лекции. А может, даже включу старые аудиозаписи своего ворчания. Минхо скривился, но уголки его губ дрогнули. Он уселся на диван, аккуратно, медленно, с тихим выдохом. Всё ещё морщась, но уже не от боли, скорее, от волнения. Смешанного с чем-то, от чего он отучился за долгое время. — Ты псих. Но… ладно. Оставайся. Только без слезливых монологов. — Только если ты без новых трюков, герой, — ответил Чан, усаживаясь рядом. Не слишком близко. Но и не слишком далеко. Тишина опять повисла, но уже совсем другая. Не отдалённая. Почти… теплая. Только оба делали вид, что не замечают этого.

***

Шум. Свет. Движение.Звуки клубной музыки, от которых гудит пол, вибрация, идущая по подошвам ботинок прямо в позвоночник. Смех, возгласы, перешептывания, звон бокалов, запах алкоголя, парфюма и едва ощутимого озона от ламп над баром. Всё было именно так, как всегда. Привычно. Почти стерильно от воспоминаний, будто та ночь, та кровь, тот страх, тот голос Чана, были не здесь, а где-то в другой жизни. В которой, возможно, он был слабее. Минхо стоял рядом с барной стойкой. На нём была его любимая рубашка, чёрная, с открытыми запястьями, рукава закатаны небрежно, а на лице привычная полуулыбка, лёгкая, циничная, почти игривая. Он снова был здесь. Как будто и не исчезал. Он сделал жест в сторону диджея, тот, поняв, включил более драйвовую композицию. Публика всколыхнулась. Кто-то из постоянных завсегдатаев уже заметил его, кто-то махал, кто-то пытался зацепить взгляд. Он отыгрывал это легко, как профессионал. И всё было бы идеально, если бы не резкая, едва уловимая боль, прошивавшая плечо каждый раз, когда он забывался и поворачивался чуть слишком резко. Он успел к этому привыкнуть. Почти. Но тело, в отличие от мозга, не умело притворяться. Он дернул плечом, поднял руку, будто просто чтобы убрать волосы с лба, и тут же замер. Не показал, конечно. Только чуть прищурился. Слишком резко. Ткань рубашки потянулась, под кожей шевельнулась память. Шов уже сняли, но ткань всё ещё тянула, будто изнутри кто-то напоминал: «ты не бессмертный, парень». — Твою… мать, — тихо, почти ласково выдохнул он, ставя бокал на стойку. Но через секунду снова выпрямился, проверил, всё ли лежит на своих местах, и сощурился, глядя на публику. Он вернулся. Он снова здесь. Никто и не заметит, что был перерыв. Что был страх. Что были ночи, когда он просыпался в холодном поту, чувствуя неясное прикосновение к плечу, как будто тот, кто напал на него, ещё где-то рядом. Никто не должен был этого знать. Даже Чан. Хотя... Чан, конечно, знал. Слишком хорошо. И именно поэтому его сейчас здесь не было. Минхо вспомнил, как тот долго смотрел на него утром, не произнося ни слова, как будто собирался что-то сказать… но в итоге только бросил: — Делай, что хочешь, только не умирай. Хорошо? Минхо тогда только усмехнулся, не ответил. А сейчас, стоя здесь, в гуще света, дыма и музыки, он будто снова почувствовал ту тишину между ними. Чан отпустил. Словно доверился. Или, скорее, понял, что держать его силой, всё равно, что пытаться удержать пламя. Он поднял взгляд, на втором этаже мелькнула знакомая фигура. Один из охранников. Всё шло как обычно: кто-то засиделся, кто-то пытался пролезть в VIP, кто-то напился слишком сильно. Минхо плавно оттолкнулся от стойки, бросил пару указаний, проверил, чтобы всё было под контролем. Снова движение. Снова игра. Снова этот клуб, его сцена, его крепость. Он так хорошо умел притворяться, что иногда сам верил: ничего не случилось. Но когда люди хлопали его по плечу, как раньше, он едва не вздрагивал. Когда кто-то приближался слишком быстро, он инстинктивно отступал. Когда кто-то говорил слишком громко, он чувствовал, как будто слышит не голос, а отголосок того вечера. И всё же, он был здесь. И, чёрт возьми, он снова правил этим местом. Он взял бокал, не с алкоголем, конечно, Чан бы убил. Просто вода с лимоном. Поставил его перед кем-то из клиентов, махнул бармену, чтобы тот занял его место на пять минут, и прошёлся по залу, будто инспекция. На самом деле, просто нужно было убедиться, что он ещё в своей шкуре. Что он не стал призраком среди толпы. Скоро кто-то подойдёт, начнёт флиртовать. Кто-то захочет поговорить. Кто-то попросит "особого" внимания. Он снова будет Минхо, который может всё. А пока, он просто идёт вперёд, под ритмы громкой музыки, сквозь свет и дым, с лёгкой, невозмутимой полуулыбкой. Комната для персонала была всё та же, узкая, неуютная, пропитанная запахами дешёвого дезодоранта и чужих тел, с облупленным зеркалом и табуретом, который скрипел от одного взгляда. Минхо ввалился туда, привычно нащупывая выключатель. Свет замигал, как старое неоновое освещение на улицах за клубом, и заскрипел, прежде чем засветиться полной мощностью. Он скинул пиджак и посмотрел на своё отражение, пот, лёгкий румянец, немного сбившийся макияж и что-то в глазах, что не хотел бы видеть никто. Он провёл рукой по лицу, расправил плечи, поправил рубашку… и тут кто-то резко притянул его к себе сзади. Сердце бухнуло в грудной клетке, а дыхание сбилось. Ему даже не хватило времени испугаться, как что-то горячее, узнаваемое, но совсем не к месту, коснулось его шеи, мягкие, тёплые губы, целующие слишком намеренно. Он резко дёрнулся, и резкая боль проколола руку, точно молния. — Ай, чёрт… — выдохнул он сквозь зубы и попытался развернуться. — Спокойно, это всего лишь я, — раздался приглушённый голос, хрипловатый, слегка насмешливый, как будто Чан знал, что сейчас произойдёт. Он не отпускал. — Охренеть «всего лишь»! — Минхо наконец обернулся, криво морщась. — Мне больно вообще-то было, на минуточку. Чан не выглядел виноватым. Совсем наоборот, он поднял брови и с лёгкой ухмылкой глянул на него, словно это был спектакль, в котором Минхо играет свою роль особенно выразительно. — Не помню, чтобы ты жаловался, когда бодро отчитался, что швы сняли и ты абсолютно здоров, — Чан чуть наклонился к нему ближе. — Сам пошёл на работу, сам решил, что уже "в порядке". Жалоба не принята. Минхо стиснул зубы, стараясь не скривиться слишком явно от боли, которая ещё гудела в плече, точно напоминая: не настолько он уж и «в порядке». — Ну ты же сам сказал, что я могу делать, что хочу, — буркнул он, отворачиваясь и будто бы что-то выискивая в ящике с косметикой. — Я и делаю. Работаю. Как взрослый человек. — Ммм… — протянул Чан, подходя ближе и чуть опираясь бедром на край шкафа. — Я, если помнишь, имел в виду что-то типа "пойди отдохни", "сходи в парк", "почитай книжку". А не "вернись в клуб через три часа после снятия швов, нацепи каблуки и раздавай поцелуи за стойкой". — Каблуки шикарные, — Минхо показал ему в зеркало выразительный взгляд. — Умоляю, не принижай моего вкуса. — Вкуса у тебя не отнять, — Чан подошёл ещё ближе, его рука коснулась талии Минхо слишком легко, чтобы это казалось чем-то случайным. — Но упрямства — ещё больше. Он хотел ещё что-то сказать, но остановился, просто глядя на Минхо так, будто считывал его, слой за слоем, внимательнее, чем позволяли их обычные встречи. Не в клубе. Не в момент страсти. А так, тихо, с опасной привязанностью. Минхо закрыл на секунду глаза, потому что поймал себя на том, что дышит как-то слишком быстро. Он ненавидел это чувство, когда тело слишком живое, слишком чувствительное, слишком «его». Оно выдавало. — Не смотри на меня так, — сказал он резко. — А то подумаю, что ты всё ещё хочешь остаться, несмотря на то, как я тебя выбешиваю. — Я, может, и хочу, — голос Чана стал чуть ниже, но мягче. — Только это не имеет значения, если ты не можешь нормально двигать рукой. Я не оставлю тебя тут одного. Ни сегодня, ни завтра. Пока ты не будешь в порядке, по-настоящему. А не по той версии, которую ты втюхал себе в голове. Минхо хотел что-то острое ответить, язвительное, смешное, но в горле встал ком. И он просто отвёл взгляд, чуть сморгнул и упрямо сказал: — Я не просил, чтобы ты оставался. И вообще, ты мешаешь мне поправить причёску. — Ага, понял, — усмехнулся Чан и на секунду сжал его бока пальцами, точно проверяя, как долго Минхо будет сдерживаться. — Но всё равно останусь. Только не вздумай опять падать в обморок. На этот раз я тебя просто брошу на этом табурете. Пусть посмотрят, как выглядит невыносимый Минхо в отключке. — Пф. В отключке я, воплощение элегантности, — фыркнул Минхо, но губы его чуть дрогнули, и он снова посмотрел на Чана в отражении. Долго. — …Только поцелуй в шею в следующий раз хотя бы предупреди. Не все выдерживают такие атаки. — Учитывая твою мимику — ты выдержал. Даже с шиком, — Чан усмехнулся и потянулся к его губам, как бы между делом. — Или ты хочешь, чтобы я сейчас извинялся? — Я хочу, чтобы ты заткнулся и дал мне поправить макияж, — прошипел Минхо, но его голос дрогнул совсем чуть-чуть. Чан не стал спорить. Просто остался рядом, молча, в той самой точке, где присутствие не давит, но греет. Минхо притворился, что не замечает, как его дыхание стало ровнее. И как рука, всё ещё болит, но больше не тревожит. Это был не сон. Это было всё по-настоящему. В тусклом зеркале Минхо снова увидел себя, почти законченную версию, точную до нюанса, как картина, которую он доводит до совершенства не для зрителя, а для контроля. Пальцы уверенно прошлись по скулам, поправили линию подводки. Он провёл языком по губам, проверяя, не смазалась ли помада, и тут же, не отвлекаясь от процесса, спросил, без особого интереса в голосе, но с прицельной интонацией: — Так… А теперь объясни, что ты тут делаешь, инспектор, в своё священное рабочее время? Или у вас теперь выезды в клуб под прикрытием? Чан стоял, облокотившись на дверной косяк, всё тот же, развязно спокойный, но с глазами, в которых что-то тлело. Он лениво повёл плечами, словно сбрасывая с них невидимую усталость, и кивнул: — Ну, как сказать… Дело закрыто. По крайней мере, настолько, насколько это возможно в нашей системе. Знаешь, у нас там "закрыто" — это синоним "будет тлеть вечно под папками". Минхо приподнял бровь, поворачивая голову к нему. — То есть ты настолько свободен, что шастаешь по клубам и пристаёшь к раненым? — Вообще-то, — Чан оттолкнулся от дверного проёма и подошёл ближе, — я сейчас в официальном отпуске. — Отпуск? Ты? — Минхо фыркнул, но заметно напрягся. — Не знал, что в аду начали выдавать ледяные кубики. — Меня туда отправили, — с усмешкой подчеркнул Чан, сокращая расстояние до критического минимума. — Принудительно. И как ты думаешь, из-за кого? Он склонился к Минхо, их взгляды соприкоснулись в зеркале. Минхо хотел было отпустить какую-то язвительную шутку, но уткнулся в глаза Чана, и вдруг всё как будто приостановилось. — Так что, — продолжил Чан, уже тише, — бросай свою работу на пару дней. Пойдём куда-то. Я имею право на отдых. А ты мне, между прочим, его должен. Компенсация за… — он ухмыльнулся, — всю ту веселуху, в которую меня втянули. — Я вообще-то и так много отсутствовал, — пробормотал Минхо, но неуверенно. Как будто внутри уже колебался. — А это был не отпуск, — Чан положил руки ему на талию, слегка притянул. — Это была реанимация. Теперь — настоящий отдых. Тем более, что благодаря тебе я теперь временно без значка. Так что у нас редкая возможность потусить не как полицейский и клубный принц, а просто… ну, как нормальные, очень странные, но нормальные люди. Минхо усмехнулся, но эта усмешка быстро сошла на нет, как только Чан коснулся его губ. Поцелуй был не резкий, не с претензией, но с чем-то неудобно откровенным, таким, от которого в груди становилось тесно. Он потянулся ближе, будто бы случайно, будто бы по инерции, но остался там, под мягкими губами, под чуть шершавыми ладонями на своей талии, под взглядом, от которого не спрятаться. Когда они оторвались друг от друга, Минхо посмотрел на него чуть с вызовом. Но голос его всё равно дрогнул. — А что с тем… кто стрелял? Он не упомянул имени. Ни одной детали. Но Чан понял сразу. Его лицо стало строже, сосредоточеннее. — Со всем разобрались, — тихо ответил он. — Улики подтвердили. Он больше не будет появляться. Ты в безопасности, Минхо. Тишина повисла между ними. Только приглушённая музыка с основного зала, ритм за пределами реальности. Минхо не ответил сразу. Лишь кивнул, совсем чуть-чуть, как будто в знак того, что услышал, но не готов это отпустить. Потом резко, будто возвращаясь в привычную манеру, прищурился: — Безопасности не бывает, ты же сам говорил. Даже на кухне можно пораниться. Чан усмехнулся: — Тогда хотя бы будь с кем-то, кто умеет пользоваться аптечкой. — Ты только этим и заманиваешь меня, да? Аптечкой? — Ну… и поцелуями. — Чан снова приблизился. — А ещё обещанием отдыха, в котором ты не умудришься пострадать. Минхо закатил глаза. — Это вызов? Потому что я могу устроить и пляж, и обморок, и катастрофу в отеле. Просто по щелчку пальцев. — Не сомневаюсь. — Голос Чана стал ниже, почти ласковый. — Но всё равно поехали. И в этот момент Минхо понял, что, возможно, впервые за долгое-долгое время не хочет спорить. — Поехали, — повторил Чан, но пальцы его неохотно разжимались на талии Минхо. Взгляд скользил по лицу, по глазам, будто жадно ловя каждый оттенок, каждый ответный жест. А потом он вдруг выдохнул, чуть хмурясь, как человек, пойманный на мысли, от которой не избавиться: — Хотя знаешь… я не хочу тебя отпускать обратно туда. На сцену. — Он кивнул куда-то в сторону приглушённого неона, где невнятно звучала музыка и уже собиралась публика. — Привычное место. Твой блестящий трон. Но мне совсем не хочется видеть, как ты снова выходишь к ним. Слишком ярко, слишком открыто… для кого угодно, кроме меня. Минхо склонил голову, будто бы забавляясь этим новым проявлением ревности. — Ого. С каких это пор ты стал собственником? — С тех пор, как начал всерьёз бояться потерять, — бросил Чан просто. Без шутки. И этим сбил дыхание. Минхо пару секунд просто молчал, не отводя глаз. Потом рассмеялся, не громко, почти нервно. — Странно всё это, — сказал он. — Помнишь, как мы с тобой познакомились? Я тогда подумал, что ты, очередной упрямый моралист с замашками спасителя и с руками, которые чертовски хорошо держат, но ничего не отпускают. — А ты, блестящая приманка с хищной улыбкой, — усмехнулся Чан. — Мы оба тогда ошиблись. Но не до конца. — Знаешь… — Минхо сделал шаг назад, театрально грациозный. — По сути, у нас так и не было с тобой привата. — Что? — Чан приподнял бровь, не сразу уловив ход мысли. — Ну, настоящего, — Минхо подмигнул. — Ты же пришёл тогда, сел, буянил, кидался фразами, а потом схватил меня и потащил в допросную. Ни тебе танца, ни зрелища. Это вообще по какой статье? Чан фыркнул, но уже ловил его игру. — Ты серьёзно хочешь наверстать упущенное? Минхо встал ближе, уперевшись в него почти грудью, скользнул пальцами по пуговице его рубашки, как бы рассеянно, как бы невзначай. — Кто знает. Может, я всё это время ждал, когда ты попросишь. Или когда сам захочешь. Или когда наконец признаешься, что хочешь. Чан всмотрелся в него, дыхание уже чуть сбилось. В этом танце слов было слишком много подтекста, слишком много старых воспоминаний и нового понимания. — Тогда, — сказал он наконец, голос его стал ниже, — раз уж мы на пороге воспоминаний… почему бы не закрыть гештальт? — Моя сцена — вон там, — Минхо наклонился, губы его коснулись щеки Чана почти невесомо. — А ты пока подожди. Можешь снова сесть туда. За тот стол. Где ты впервые меня увидел. Посмотрим, понравлюсь ли я тебе так же, как тогда. Чан сжал челюсть, проглатывая рвущийся смешок. — Знаешь, ты опасен. Всё ещё. — Знаю, — Минхо отступил, взгляд его был огнём, но сдержанным. — Но ведь ты сам пришёл в этот клуб. Значит, знал, на что подписываешься. Он медленно пошёл к двери, легко, будто не ощущая тяжести в раненом плече, будто бы всё, что было до этого, кровь, страх, швы, остались в другом временном слое. Он снова был в своей роли. Но теперь — совсем другим. А Чан стоял и смотрел ему вслед. Знал, что сейчас в нём больше огня, чем в прожекторах. Знал, что этот огонь уже не чужой. И если сцена всё ещё принадлежала Минхо, то зрительный зал, безусловно, Чану. Он снова вышел в свет. Пульсация музыки легла под кожу, разноцветные огни скользнули по полу, по стенам, по его телу, как будто кто-то водил пальцами по коже, по воздуху, по взглядам. Минхо двигался легко, как будто и не было этих недель, боли, швов, разговоров. Как будто всё это осталось за кулисами, в другой реальности. Он снова стал тем, кем был раньше, грациозным, тягучим, уверенным. Но на самом деле нет. Не тем же. Была разница. Слишком заметная, чтобы её не почувствовать. Он вышел на сцену, и не стал смотреть по сторонам. С первого же движения, с первого поворота головы, его взгляд остановился на том самом столике. Он знал, что будет там. Даже если бы не видел. Он чувствовал его. Чан сидел как тогда. Практически в той же позе. Разница была в чём-то неуловимом. В том, как его плечи были расслаблены. В том, как губы были чуть приоткрыты. В том, что теперь он не пришёл как охотник. Он пришёл как зритель. Или нет, как единственный, кому было позволено смотреть внутрь. Минхо танцевал, но только для него. Каждое движение, каждый поворот головы, каждый поворот бедра, будто знал, как Чан смотрит, как следит глазами, как реагирует. Всё вокруг размылось. Мигнуло и исчезло. Остались только они. И музыка. И эта сцена, которая снова стала исповедальней. Минхо двигался так, как будто сам танец говорил за него. Не громко, не вызывающе, но глубоко, на грани между игрой и уязвимостью. Словно через движения он спрашивал: ты точно всё ещё хочешь смотреть на меня? А Чан — смотрел. Смотрел, не мигая. Он больше не был тем, кто готов ворваться за кулисы и схватить за руку. Он сидел, как человек, который уже знал, что всё это принадлежит ему. И в то же время, что всё это ему не подвластно. Ни одно движение, ни один взгляд Минхо не повторялся. И это сводило с ума. В какой-то момент Минхо прошёл вдоль сцены, ближе к краю, останавливаясь чуть дольше, чем нужно, прямо напротив того самого столика. Прожектор скользнул по его телу, обрисовал тень, отчего казалось, будто он светится изнутри. Он склонил голову вбок и улыбнулся. Почти незаметно. Почти неуловимо. Но Чан увидел. Потому что эта улыбка была только для него. Сердце сжалось. И отпустило. Он мог вспомнить всё: первый взгляд, первый выкрик на допросе, первый поцелуй, который был больше, чем поцелуем. Всё, что было больно, и всё, что спасло. И сейчас, всё сошлось в этой точке. В этом танце. В этом человеке. Минхо закончил так же резко, как и начал, словно резкий вдох и выдох. Опустил взгляд вниз, задержал дыхание, а потом ушёл со сцены, оставив за собой только музыку и след огня в крови каждого, кто смотрел. Но он знал, только один взгляд был важен. И этот взгляд всё ещё следовал за ним, будто охранял его с той самой первой ночи. Минхо знал, что это произойдёт. Он чувствовал это задолго до того, как официантка подошла к нему, чуть склонив голову, и сказала: — Вас вызвали в приват. Минхо не ответил. Только кивнул. И пошёл. Ноги сами выбрали путь. Он знал, куда идти. Знал этот коридор, эти шаги, это освещение, будто пропитанное воспоминаниями. Он шёл, как тогда. Как в ту самую ночь, когда маска скользнула с его лица, и всё началось. Приват был тем же. Те же стены, тот же свет. Даже запах воздуха будто хранил в себе отголоски того первого раза. Всё будто не изменилось, будто сцена повторялась. Только он другой. И тот, кто ждал за дверью, не просто «клиент», не просто странный незнакомец с глазами хищника. Он знал, кто там. Открыв дверь, он вошёл внутрь, Чан сидел на том же диване. Поза почти идентичная, развалившийся, уверенный в себе, будто никуда не уходил с того дня. Только взгляд мягче. Но не слабее. В нём было что-то… хищное, но почти домашнее. Будто бы хищник давно приручён, но лапу у него всё равно не оторвёшь. Минхо замер. Потом сделал шаг, другой, и вот уже оказался рядом. Словно по сценарию, он начал привычное. Та же подача, те же движения, те же полуулыбки. Маска, надетая, натянутая, отполированная. Он снова был тем Минхо. Тем, кем его знали. Тем, кого видели. Тем, кем удобно быть, когда сердце не хочется выносить на показ. Чан не прервал. Он дождался. Дождался, когда Минхо приблизится. Когда его бедро коснётся колена. Когда дыхание смешается с воздухом между ними. Когда маска окончательно сядет на лицо, и тогда, медленно, почти священно, он протянул руку. Коснулся подбородка. Провёл пальцем по скуле. Осторожно, как будто счищал пыль. Или ложь. Или привычку. И потом — снял маску. Медленно. Словно видел это в замедленной съёмке. Потянул за край, дал пальцам скользнуть по щеке. Минхо не двинулся. Не дернулся. Не пошутил. А Чан не сказал ни слова. Он просто начал его целовать. Сначала в висок горячо, крепко, будто печать. Потом вдоль линии челюсти, не спеша, будто по маршруту, давно выученному наизусть. Минхо выдохнул и всё-таки заговорил, глядя вбок, сквозь ресницы: — Даже тот же приват выбрал. Как по расписанию. Но Чан не ответил. Он был занят Минхо. Его кожей. Его телом. Его звуками, которые вырывались почти нечаянно. Его руками, что дрожали не от слабости, а от силы чувств, которые никуда не ушли. Он целовал его медленно. Не потому что спешить некуда. А потому что этот момент как признание в любви. Его нельзя ускорить. Его нельзя пропустить. Его можно только жить. Минхо замолчал. Он замер. А потом — подался навстречу. Будто капитулировал. Будто сказал: ладно. Забирай. Без слов. Без защиты. Без маски. И Чан понял. Этот раз был не как тогда. Он был лучше. Глубже. Горячее и тише. Не вспышкой, а жаром, который держится даже когда всё кончается. Минхо теперь не танцевал. Он дышал. И каждый его вдох был ближе, чем любой поцелуй. Он тянул, как знал только он. Словами — нет. Движениями — почти. Взглядом — всегда. Минхо держался, как умел. Издевкой, полуулыбкой, колким словом. Он даже отстранился, положив ладонь между ними, жест скорее для порядка, чем по-настоящему оборонительный. — Ты не думаешь, что этим пользуешься? — голос его был хриплым, и даже в нем не было уже прежней насмешки. Только попытка сохранить контроль. Остаток роли. Чан не ответил сразу. Он посмотрел на него так, как можно смотреть только на кого-то, чьё тело, голос, тишина, уже навсегда под кожей. И сказал тихо, почти ласково: — Я не пользуюсь. Я… забираю то, что всегда было моим. И в этот момент всё будто щёлкнуло. Мир не остановился, но всё лишнее ушло. Больше не было стрип-клуба. Не было игры в клиента. Не было боли в плече, не было следов, не было даже мыслей о том, что будет потом. Был только Чан, склонившийся ближе. И поцелуи. Они не были быстрыми. Они были точными. Каждый в нужное место. Каждый на грани между нежностью и одержимостью. Он целовал Минхо, как будто читал его на ощупь. Каждую линию, каждую дрожь, каждое «ещё» между вдохами. Минхо сначала пытался сохранять маску, снова. Шутил, прикусывал губу, закатывал глаза. Но Чан знал, всё это просто страх. Не быть нужным. Быть слишком уязвимым. Отдаться и не быть пойманным. И поэтому он не дал ему отступить. Он был рядом. Не нависал держал. Его руки сильные, уверенные, касались так, как будто в мире нет ни одной другой вещи, которой он бы хотел коснуться. Он двигался медленно, заставляя Минхо таять, буквально стекать вниз под ним, как воск под огнём. А Минхо пытался сопротивляться. До последнего. Он царапал плечи. Прикусывал губы. Отворачивался, откидывал голову, стонал в гневной попытке не сдаться до конца. Но его тело уже выдавало всё. Как оно выгибалось навстречу. Как он дрожал. Как тяжело дышал, будто с каждым движением сгорая. И Чан это чувствовал. Он видел, как маска рушится, медленно, красиво. Как в глазах Минхо появляется не только желание, но и… доверие. Он знал, это не просто ночь. Не просто близость. Это было признание, просто завуалированное стонами и поцелуями. Это было «я твой» в каждой дрожи. Это было «останься» в каждом сведённом пальцах. Это было «не уходи» — без слов, но с такой силой, что сердце рвало. И когда Минхо, наконец, позволил, по-настоящему, всё захлестнуло. Вспышка. Тело сдалось. Голова откинулась назад. Он знал, что сжимает Чану плечо до синяка, но не мог разжать пальцы. Он знал, что кричит его имя, хрипло, с надрывом, без фильтра. А Чан ловил каждую искру, каждую дрожь, каждый звук. И держал. До последнего. Когда всё стихло, Чан всё ещё был рядом. Тёплый. Тихий. Целующий лоб, будто благодарит. Гладящий по бедру, будто уверяет: всё хорошо. Оставайся. Минхо, тяжело дыша, наконец, прошептал, задыхаясь в его шее: — Чан… — Я здесь. — Только попробуй уйти, — слабо, почти смущённо. А Чан усмехнулся, поцеловал его в висок и прошептал: — После этого ?Я бы и хотел, но ты уже держишь крепче, чем наручники. И пусть в комнате стояла тишина, в ней было больше любви, чем во всех признаниях мира.