На краю заката

      Луч фонаря Артёма дрожал как в лихорадке, выхватывая из тьмы лицо Клинка. Не лицо — маску. Бледную, мокрую от пота или дождевой воды, с впалыми тенями под глазами. Но эти глаза… В них не было ничего: ни ярости, ни страха, ни даже привычной ледяной расчётливости — только чёрная, бездонная пустота, как у рыбы, вытащенной на берег. Палец на спусковом крючке автомата был белым от напряжения.       — Ты слышишь? — повторил Клинок, и его голос был чужим, плоским, как голос из дешёвого радиоприёмника. — Они шепчут про тебя, про твои кишки, какие они будут тёплые и скользкие.       Артём не дышал. Весь мир сузился до ствола, направленного ему в грудь, и до леденящего шёпота позади, в углу, за тряпьём. Шёпот стал отчётливее, злобнее, веселее:       — Артё-ё-ёмка… сла-а-абенький… поигра-а-аем… — так, будто шёл не из одного источника, а сразу из нескольких точек в темноте: из щелей в стене, из протекающей трубы, из-под его собственных ног.       — Клинок… — прохрипел Артём, чувствуя, как по спине ползут мурашки, холодные и противные, как слизни, — это не я… Там… Посмотри туда! Свети!       Он сам резко перевёл луч фонаря с Клинка обратно на кучу тряпья. Тряпьё шевельнулось снова. Что-то тёмное, мокрое, размером с кошку выкатилось из-под обрывков брезента. Артём вскрикнул. Это была крыса. Огромная, жирная, с вытертой шерстью и длинным, чешуйчатым хвостом. Но не это заставило кровь стынуть в жилах — у крысы не было морды. Вернее, там, где должна быть морда, пульсировала сплошная, влажная язва, из которой сочилась чёрная жижа и раздавался тот самый, ненавистный шёпот:       — Бои-и-ишься?.. Бои-и-ишься, как та девчо-о-онка?..       Это было невозможно. Чудовищно. Артём почувствовал, как рассудок трещит по швам, словно тонкий лёд под ногами. Бред. Галлюцинация. Отравление спорами плесени. Шок. Всё что угодно! Но крыса-чудовище повернула свою ужасную голову в его сторону. Слепые, скрытые в язве ямки, казалось, смотрели прямо на него и шептали, шептали его имя.       — Видишь?! — завопил Артём, отчаянно тыча лучом в тварь. — Видишь эту падаль?! Убей её! Убей!       Клинок не шевельнулся. Не перевёл ствол. Его пустой взгляд скользнул мимо светового пятна, мимо шевелящегося кошмара в углу, обратно на Артёма.       — Не вижу крыс, — произнёс он монотонно. — Вижу только тебя. И слышу, как ты шепчешь. Как зовёшь их. Предатель.       «Кап», — упала капля Артёму на темя. Потом ещё одна — на шею. Холодные, липкие, как будто потолок начал сочиться не водой, а чем-то иным.       Он поднял фонарь вверх. Бетон был тёмным-тёмным, мокрым, но в одном месте… в одном месте влага собиралась в выпуклую, дрожащую каплю, чёрную, как нефть. И в этой капле, когда луч света упал на неё, Артёму померещилось… нет, он увидел! Увидел искажённое отражение. Не своё. Лицо Лисёнка, точнее, то, что от него осталось после пули. Разорванные ткани, кость, вытекший глаз… И эта капля-лицо шевелилась. Губы из кровавого месива складывались в беззвучное слово: «Помоги…»       Артём заорал. Долгий, безумный, животный вопль, вырывающийся из самой глубины разрываемого страхом нутра. Он швырнул фонарь в эту адскую каплю. Фонарь ударился о потолок, погас. Абсолютная тьма. И в этой тьме всё смешалось.       Шёпот превратился в визгливый хохот, раздававшийся со всех сторон:       — Орёшь, как свинья под ножом!       Клинок зарычал что-то нечленораздельное — звериное предупреждение. Артём почувствовал, как мимо его лица, едва не задевая щёку, просвистел тяжёлый предмет. Гаечный ключ? Он упал на пол с оглушительным лязгом. В темноте что-то большое и быстрое пронеслось мимо его ног, задев голень. Та самая крыса? Или что-то хуже?       «Кап! Кап! Кап!» — капли участились, падали теперь градом — холодные, тяжёлые, словно слёзы гиганта.       — Перестань! — закричал Клинок, и в его голосе впервые прорвалась трещина, что-то кроме пустоты — паническая ярость. — Я заставлю тебя перестать!       Артём не видел, но знал: ствол автомата снова наведён на него. В темноте Клинок стрелял бы на звук. На его вопли. Он прижал ладони ко рту, закусил руку до крови, пытаясь подавить новый приступ истерики. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с липкой влагой, падающей сверху. Он сжался в комок на холодном, мокром полу; весь мир превратился в какофонию шёпота, визга, лязга металла, учащённых капель и его собственного бешеного сердца, готового разорвать грудную клетку.       И сквозь весь этот адский шум, как нож сквозь масло, прорвался новый звук. Не сверху, не из угла, а из стены. Прямо за спиной Артёма.       Стук.       Тихий. Вежливый, как будто кто-то костяшками пальцев стучит в дверь, в бетонную стену бункера.       «Тук-тук».       Пауза.       «Тук-тук-тук».       Методично, настойчиво, неотвязно, как будто что-то там, снаружи, в сплошной толще земли и бетона, знало, что они здесь, и очень хотело войти.       Все остальные звуки — шёпот, визг, капли — будто притихли на мгновение, прислушиваясь. Даже Клинок, казалось, замер в темноте.       Артём медленно, с нечеловеческим усилием повернул голову. Уткнулся лицом в холодный, шершавый бетон стены. Туда, откуда шёл стук. Он чувствовал его вибрацию сквозь кости черепа.       «Тук-тук».       — Кто… кто там? — прошептал Артём, не ожидая ответа, не зная, ждёт ли он его.       Из темноты за его спиной донёсся голос Клинка. Тихий. Сдавленный. Полный такого первобытного ужаса, что Артёму стало физически плохо.       — Не… не отзывайся, — прохрипел Клинок. — Оно… оно по голосу находит…       Стук в стену повторился, уже громче, нетерпеливее:       «Тук! Тук! Тук!»       Бетон под пальцами Артёма затрясся мелкой дрожью. Сверху посыпалась штукатурка. И сквозь стук, сквозь гул в ушах, Артём услышал ответ. Не голос. Шёпот. Но на этот раз не изнутри бункера. Он шёл сквозь стену. Глухой, заглушённый, но невероятно близкий:       — Открой… Артё-ё-ёмка… Открой, и всё… закончится.       В темноте раздался резкий, сухой щелчок. Предохранитель автомата Клинка. Артём понял, что выбор у него теперь только один: пуля от безумца или то, что стучится в стену. Оба пути вели в одну и ту же кромешную тьму. Бункер больше не был убежищем. Он стал склепом, а они — похороненной заживо добычей для чего-то, что стучалось к ним снаружи и шепталось внутри. И тиканье капель отсчитывало последние секунды до того, как дверь — любая дверь — откроется.