На седьмой день придёт сон

День первый. Пустая церковь. — Господи щедрый и милостивый, долготерпеливе и многомилостиве, внуши молитву нашу, — голос эхом разносится по широкому залу, ударяясь о каменный свод и разлетаясь осколками на головы склонённых людей. — и вонми гласу моления нашего, сотвори с нами знамение во благо, настави нас на путь Твой. Сцепленные ладони дрожат, дыхание трепещет в груди, но взгляд всё также касается пола. Санчез видит красные огни в окнах. Видит людей в волчьих масках. Видит их страшный оскал, освещённый алым грехом. И всё ж стоит смиренно, вслушиваясь в молитву вечерни, повторяя заученные слова в голове, в сердце и душе. И впервые хочет, чтобы они стали телесной истинной. Желание то пагубное, горькое и даже грешное, однако оно не может спрятаться в темницу вычитанных талмудов, не можем скрыться за воротами собственной веры. Санчез слышит, как рычат волки, как раздирает их глотки вой. Он чувствует смрадный запах огня и крови. Эти пороки нельзя забыть и вымести, их нельзя оставить на ступенях паперти. Они всегда будут где-то рядом, словно те самые волки, смотреть и ждать, ждать, когда людская вера пошатнётся. Деревянная дверь церкви скрипит и воет, она молит о защите. Была ли в этих трепетных мольбах хоть капля дарованного им смысла? Санчез не знает — в его мире слишком мало ясности. Он только и может, что цепляться за собственные руки, да опускать веки ниже, лишь бы не видеть творящегося безумия. Волчий лай становится громче, почти перекрикивая стойкий голос священника. Становится всё труднее повторять заученные слова, будто те, осквернённые животными плясками, растворяются, утекают, будто мартовский снег. Санчез знал их больше себя, однако не может больше вымолвить и слова, погружаясь в бессвязный шёпот с единственной целью — просить о божьем милосердии и наставлении. В зал проникает запах дыма. Горький и удушающий, но диакон лишь сильнее жмурит глаза, лишь крепче стискивает пальцы на своих ладонях. Короткие ногти вонзаются в кожу, принося спасительную боль — ту, в которой некогда утопили грехи целого мира. Жаль только боли той слишком мало, чтобы покрыть те чёрные пороки, что бьются в двери их маленькой церкви. Дышать становится труднее — лёгкие обжигает и распирает от едкого дыма. Санчез качает головой, нарушая покой вечерни, однако глаза свои не открывает. Пронзает мягкую кожу, пускает первую кровь, но глаза остаются закрытыми. Будто последняя дверь, за которой можно спрятаться, за которой не видны волчьи пасти и не слышны их животные голоса. За ней дышать трудно и сознание меркнет, но это единственный путь во спасение. И всё ж, его бренное тело, смертное тело не может вынести тех же мучений, что и Великий мессия. Он лишь слабый человек, лишь тщедушна оболочка и закрома выверенных знаний. Именно поэтому он не может сдержать рвущийся наружу дым, который пропитал всего его. Именно поэтому он захлёбывается кашлем, сотрясаясь и перебивая всякую речь. — О милостивый, — хрипит Санчез, сжимая кровавыми ладонями горло и оглядываясь. Пустая церковь. Тёмная церковь. Никого нет — ни его знакомых, ни его врагов. Лишь бескрайняя гряда безликого и безмолвного камня, который небесным сводом ограждает его от внешнего мира. Мира, что отражается своей непроглядной тьмой в высоких ставнях церковных окон. Санчез поднимается с колен аккуратно, будто впервые ощутив телесную слабость. Он оглядывается испуганно, словно загнанная в силки животина, однако ничего и никого не видит. Тишина и покой царили там, где недавно проводили вечерню, где недавно слышался волчий вой и гремела деревянная дверь. Это место стало оплотом умиротворения и только удушливый шлейф дыма, забившегося внутри его тела напоминает о пережитом ужасе. — Отец Перилей? — единственный зов, который может бросить оставшийся в одиночестве диакон. Страх спирает дыхание, затмевает благие мысли и заставляет душу трепетать. Страх всегда идёт от лукавого, всегда ведёт к кривой дорожке, а потому Санчез давит его, пытается поглотить в глубинах собственной веры. Вот только сейчас, оставшись с этим грехом наедине, он впервые чувствует, что не справляется — даже святые стены церкви не помогают в его молчаливой борьбе. — Гав! Собачий лай вспышкой касается сознания парня и он резко оборачивается на его зов. Собака. Чёрная, словно смоль собака. Она стоит прямо в величественной арке, отделяющей основной зал от притвора. В её золотистых глазах плескается доселе неведомая Санчезу сила. От этого становится страшно. От этого кривая дорожка становится ближе. Собака лает вновь. День второй. Безжизненное небо. — Господи, да не яростию Твоею обличиши нас, ниже гневом Твоим накажеши нас, но сотвори с нами по милости Твоей, врачу и исцелителю душ наших, — шепчет знакомые строки Санчез, в одиночестве пустой церкви. Рядом слышится напряжённое дыхание собаки. Она смотрит на него почти осознанно, почти как человек, однако не показывает ни телом, ни духом своей разумности. Хотя, могло ли так случиться, Санчез сам наделил своего невольного друга этими чертами, что находил лишь в людях, подобных ему. Прошёл, возможно, день. Диакон не знает хода времени в этом странном месте — за окнами таится вечная тьма, а старые потрепанные часы навсегда остановили свой ход. Никто и ничто в этом месте не меняется — даже оставленные на обеденном столе крошки не черствеют. Также в этом месте нет жизни — никого, кроме него и собаки. И дело даже не в желанной людской компании, но и во всякой живой твари. Больше ни одного паучка не плетёт своей хитроумной паутины в тихих углах кельи. Больше ни одной пташки не поёт под старой деревянной крышей. Даже ранее надоедливые и мешающие мыслить мушки пропали — нет ни одной жужжащей соседки за столом, в час его одинокого ужина, иль завтрак, иль обеда. Только собака. Только она рядом — дышит тяжело, высунув свой розовый язык, и смотрит внимательно. Санчез не гонит божье создание, не находит в себе сил вытолкнуть мохнатого спутника за деревянные двери, прямо в пасть бескрайней тьмы. Ему, признаться, страшно и тошно думать о том, куда простирается эта неизведанная чернота. Ему и не хочется о таком думать, но каждый раз, когда взгляд касается окон, его мысли меняют привычный ход. — Гав, — снова собачий лай. До ужаса бодрый и призывный, будто о чём-то говорящий. — Что такое, мой невольный друг? — голос Санчеза становится мягче. Он смахивает со своих белых одежд несуществующую пыль и тянется ладонью к чёрной голове пса. Тот не отстраняется, не юлит и не пытается укусить — лишь смотрит, смотрит своими внимательными золотыми глазами. Позволяет коснуться мягкой курчавой шерсти тонкой ладонью и зарыться пальцами в тёмные завитки. Санчез не может сдержать лёгкой улыбки — впервые в этом царстве тьмы и невысказанных надежд появляется что-то, что заставляет его душу трепетать. Оно успокаивает страх и отвлекает глупые мысли. Пёс виляет чёрным хвостом, на миг прячет розовый язык и ступает ближе. Он прижимается мягкой грудью к острому колену юноши. Он смотрит доверчиво и открыто, прямо своими золотыми глазами, прямо в чёрную душу. Санчез тянет вторую ладонь — зарывается, подобно первой, в мягкую и податливую шерсть, присаживается ближе и позволяет тёмному одиночеству коснуться его плеча. Объятья дарят покой и позабытое счастья. Объятья эти кажутся куда реальнее и теплее, нежели весь остальной мир. В объятьях этих хочется остаться навечно — сидеть на холодных ступенях и слушать сбивчивое дыхание пса. И Санчез не смеет себе в этом отказывать — прикрывает глаза вновь, отдаваясь дарованному теплу и покою. А когда открывает их вновь, то в окнах церкви светлеет безграничное небо. Увиденное поначалу кажется ненастоящим, порочным и проклятым, однако видение никуда не пропадает — проходит минута или час. Санчез только и может, что смотреть на светлое, голубое и воздушное, наслаждаться долгожданным светом. Отпуская пса, диакон делает шаг к величественной арке. Оглядывается и прислушивается так, будто за родными стенами его ожидает сама смерть. Вот только ничего, кроме сбивчивого и тяжёлого дыхания за спиной не касается его слуха. Тьма ушла, а вот мёртвая тишина осталась — она, кажется, пропитала каждый камушек в плотной кладке потерянных поколений. Деревянная дверь скрипит и будто нехотя подчиняется — открывает вид на туманную паперть. Вот только, кроме знакомых потрепанных временем ступеней и бескрайнего неба парень ничего не видит. Материальное и родное сущее обрывается, растворяется в невидимых далях плывущих облаков и никогда не продолжается. — Гав! — Да, кажется, это всё, — с неясной печалью выдыхает Санчез, когда ладонь находит чёрную мягкую шерсть, а слуха касается привычная тяжесть собачьего дыхания. В этот раз собака молчит. Стоит рядом и позволяет Санчезу прятать в её шерсти свою печаль и страх. Позволяет парню забыть об одиночестве и пойманном в ловушку греха сердце. И смотрит. Внимательно, вдумчиво, своими золотыми глазами. День третий. Райские угодья. — Господи Боже наш, помяни нас, грешных и непотребных раб Твоих, внегда призывати нам святое имя Твое, и не посрами нас от чаяния милости Твоея, но даруй нам, Господи, вся яже ко спасению прошения, — шепчет Санчез, вновь и вновь сжимая ладони и вспоминая слова. В этот раз, ему кажется, они становятся ещё дальше, ещё чужероднее. — Гав! — только один звук может разрушить его ежедневное оцепенение перед божьим ликом. — Прости, мой друг, в этом месте нет ни единой телесной пищи, — присаживается на холодную третью ступень Санчез, привычным жестом разглаживая чёрную шерсть и ощущая растекающееся по венам счастье. Они оба не ели продолжительное время, но тяжести бренного тела не замечали — по крайней мере, она нисколько не касалась юноши. Казалось, будто бы проглоченная когда-то водянистая каша осталась внутри него навечно, даря телу невиданных сил. И это пугало — мысли проскакивали с каждым разом всё чаще. Они были тёмные и ядовитые, ведущие лишь в один конец — туда, куда нельзя было попасть такому как он. Санчез тянется к псу, обнимает его и чувствует чужие объятья на себе. Чёрная массивная морда ложится на его плечо как родная — прижимается и греет своим неизменным теплом. Парень оглядывается на бесконечное небо в окнах, чтобы получше запомнить всё это. Чтобы, если вдруг тьма вновь придёт на эти земли, сохранить хоть кусочек светлых воспоминаний на тлеющем угольке собственной души. И вновь закрывает глаза. Тьма подступает аккуратно, будто недоверчивый дикий зверь, однако Санчез расслабляет сознание, позволяя ей юркой лисой скользнуть внутрь. Он не знал, когда стал ожидать этого холодящего, отличного от реального тепла чувства. Когда стал принимать порочную тьму как свою гостью. Вот только именно она, стоит открыть глаза, дарит ему настоящее чудо. За окном, где ранее виделись лишь просторы мёртвого неба, можно различить туманную гладь, что мягким пологом накрывает зелёную траву. То был их скромный сад, в котором и сам диакон проводил немало часов, работая на благо величия и красоты их церкви. Паперть встречает двух путников тихим скрипом, что мигом улетает в безграничное и вечное. Туман оказался куда плотнее, нежели виделось из мутного окна — он обступал со всех сторон, позволяя увидеть не больше пары клочков зелёной лужайки и пустующие равнины прежних клумб. Место это стало совсем незнакомым. И всё ж Санчез спускается по ступеням вниз, замирает лишь на последней — внимательно оглядывая зелёную траву. Сейчас она казалась странной, подозрительной и совсем не той, которую он помнил. Вот только, оглядевшись, не трудно догадаться, что вся она здесь одна и та же — светлая, чуть выгоревшая на несуществующем летнем солнце и совершенно безжизненная. Первым на траву спускается пёс — ступает он уверенно и так, будто ждал этого момента всю свою собачью жизнь. Проходится сначала вправо, затем в лево, обнюхивает созданную иллюзию рая, а потом, наконец, оборачивается к своему невольному спутнику — золотые глаза призывно поблёскивают, а чёрный хвост в предвкушении покачивается из стороны в сторону. Он вновь гавкает, будто бы подгоняет нерешительного человека. Санчез больше не медлит — касается носом белых сандалий обманчиво-мягкой травы. Она же не спешит обращаться адскими путами и утягивать его на дно грешного мира — лишь податливо расступается, позволяя подрагивающей от волнений ноге опуститься. Затем также принимает и вторую — с готовность, с молчаливой услужливостью. Парень очарованно оглядывает туманные владенья и уже куда увереннее делает шаг к ожидавшему его псу. Тот вмиг радостно лает, сверкая золотыми глазами и уносясь в сторону плотной пелены невидимой преграды. — Постой! — только и успевает несдержанно вскрикнуть Санчез, прежде чем мягкий туман глотает чёрную курчавую шерсть. Он пару мгновений неверяще смотрит на примятую траву, что осталась невесомым следом пса. — Нет! Вернись! — взмолился взметнувшийся в его груди страх. Паника греховной птицей бьётся в сознании парня, когда он, совершенно забыв о собственном недоверии, бросается вслед за тёмной фигурой. Он замирает лишь на миг, когда его ноги тонут в бесконечном тумане, однако и эта преграда не становится концом его пути — он переступает её, будто невзрачную ветку на дороге к истине. — Иди ко мне! — молит Санчез, позволяя туману поглотить себя полностью. Только тогда он оказывается в белоснежной пустоте, что лёгким дымом растекается по округе. Под его ногами белая тьма, вокруг него — непроглядное марево, а внутри трепещет ужас и неверие. Он не мог, не может лишиться того немного, что подарил ему странный мир. Он не позволит чёрной шерсти раствориться в созданных ею же чудесах. И тут, будто бы в ответ на его безмолвные страхи, звенящую тишину туманной глади разрывает радостный лай. Он раздаётся совсем близко, чтобы в следующий миг предстать перед парнем уже знакомым чёрным псом с сияющими золотыми глазами. — Пошли, нам надо уходить, — не помня себя от накатывающего волнами счастья, Санчез цепляется за чужую шерсть. Возможно, даже слишком грубо, но он почти тянет пса за собой, в том направлении, как он думал, откуда и пришёл. — Гав, — пёс же не противится, лишь только взмахивает чёрным хвостом и уже сам тащит своего спутника к появившемуся вдалеке образу знакомой церкви. День четвёртый. Звёздная ночь. — Немолчными песньми и непрестанными… славословленьми от святых Сил воспеваемый… исполни уста наша хваления Твоего, еже подати величествие имени Твоему святому, — больше Санчез вспомнить не может. Строки призрачной дымкой растекаются в его сознании. — Гав! — пёс, кажется, даже рад, что его единственный спутник сегодня освободился от своего ежедневного обряда куда раньше прошлого. Наверное, ему и не ведом тот глубинный смысл, который вкладывает парень в сцепленные ладони, в покорно опущенную голову и призывно открытые глаза. Впрочем, ему этого и не надобно. — Ну что, готов подарить мне сегодняшнее чудо? — мягко улыбается своему неизменному помощнику Санчез, присаживаясь на четвёртую ступеньку от возвышенного пьедестала. Ладонь касается чёрной шерсть и собака сразу же льнёт к его плечу, задорно облизывая холодную щёку своим горячим языком. Парень не может сдержать тихого смеха, который лёгким перезвоном разлетается по пустой церкви. Это одна из немногих искренностей, что коснулись серых стен за последние дни. Мягкие объятья ощущаются уже необходимыми и желанными — Санчез льнёт к чёрному телу пса, будто и сам превращается в подобного ему. Трётся щекой о мягкую шерсть и вдыхает аромат лунного леса. Когда рядом эта душа, то ему не страшно — глупые мысли испаряются, а жизнь наполняется смыслом. А стоит только закрыть ясные глаза и происходит чудо. Вот только, вновь увидев свет, Санчез с каплей едкого неверия не замечает ничего. За окнами всё также белеет туман и скрытая под ним трава, а стены церкви всё также безмолвными наблюдателями возвышается над их головами. — Что ж, видимо, время ещё не пришло, — гулко сглатывает парень, стараясь унять собственное разочарование. Нельзя, это грешно, это глупо и недопустимо — испытывать гнев на божью волю. Санчез знает это лучше других, однако не может скинуть пелену странной тяжести, что наполнила его тело. Не может он отпустить картины увиденных ранее чудес и принять то, что на сегодняшний день Бог покинул его. Мир за пределами церкви встречает их привычной белизной — от неё болят глаза и накаляющееся нетерпение становится лишь острее. Только мягкий бок, прижавшийся к его ноге, хоть немного разгоняет тёмные тучи в его душе. Только доверчивый блеск золотых глаз дарит ему такой желаемый покой и смирение. Наверное, именно этот путь вверен в руки божьего промысла — трудный и тернистый, наполненный искушениями и сомнениями. Он стоит посреди зелёного поля, прикрывая глаза и наслаждаясь теплом… Теплом? — Солнце, — очарованно шепчет Санчез, когда взгляд его касается всё ещё спрятанного за плотными облаками светила. Впрочем, этого хватает, чтобы наполнить его трепещущую душу сладостным благоговением. Он смотрит на символ чужого внимания и не может оторваться — оно одним своим видом привносит ветер благостных перемен. Когда взойдёт солнце — тогда начнётся новая история. — Гав! Требовательный лай и тяжесть на длинном рукаве его одежд заставляет Санчеза оторвать взгляд от светила и опустить его на задорно виляющего хвостом пса. Один только вид его сверкающих золотых глаз заставляет парня покорно упасть на колени и принять его тёплые объятьями. Это было странно и необычно, но юноша доверчиво опускает веки вновь, позволяя своему другу осуществить задуманное. — Ночное небо такое красивое. Когда мир вокруг окунается во тьму, Санчез на миг пугается, вот только пёс сразу же утыкается в его лицо мокрым носом, заставляя обратить дрожащий взгляд на небо. Туда, где светило заменила бледная его спутница луна. Туда, где маленькими огоньками разгорались таинственные соседи ледяной госпожи — игривые звёзды. — Спасибо, — желая передать благодарный трепет своей души, Санчез вновь тянется к псу, вновь утыкается в чёрную шерсть и трётся щекой о родное тепло. Ластиться, доверчиво приникает и сверкает алыми глазами. День пятый. Песня мёртвого мира. — Ты сегодня на удивление тихий, — мягко шепчет Санчез, поглаживая шерсть устроившегося рядом пса. Сегодня он не смог вспомнить ни одной из тех десятков и сотен молитв, которыми полнились его воспоминания. Совершенно ничего — естественная пустота растекается по сознанию, принося невиданное облегчение. Кажется, будто так и должно было произойти — мысли его очистились от земного и тяжёлого, чтобы наполнится чем-то лёгким и возвышенным. Он сидел на третьей снизу ступени церкви. Пёс лежал в самом низу — там, где пол был ровным и тёплым. Золотистые глаза смотрели куда-то вдаль, будто размышляя о несбыточных вещах. Санчезу хотелось бы взглянуть, прикоснуться к этим странным мыслям своего неизменного спутника, однако он не смел нарушать чужой покой — лишь гладить мягкую шерсть на чужой голове и ощущать тонкую пелену тишину, накрывающую их фигуры. На миг, парень чувствует тяжесть собственных век и, теперь совершенно не сопротивляясь, прикрывает их. Тьма привычной гостью подступает к его распахнутому настежь сознанию. Она скользит и скатывается, проникает в каждый уголок, чтобы заменить уже забытые детали реального мира. В следующий миг Санчез, ещё даже не успев отпустить свою тихую подругу, слышит мелодичное пение птиц. Оно кажется таким нереальным и навеянным помутнившимся сознанием, что уходит, верно, целая вечность, прежде чем его взгляд касается маленькой пташки, которая с интересом вглядывается в мутные окна церкви, будто желая найти пропавших её жильцов. Собака, кажется, тоже замечает незваного наблюдателя, поэтому, подняв тяжёлую голову, резво гавкает, сотрясая окна и стены от своего звонкого голоса. Птица, явно напуганная таким «радушным» приёмом, торопливо взмахивает крыльями и исчезает в тумане солнечного, как и всегда, дня. — Ну-ну, не стоит так рычать на наших первых гостей, — тихо посмеивается с чужой реакции Санчез, хотя самого его в тот же миг наполняет искрящееся нетерпение. Выйдя под тёплые лучи вечного солнца, Санчез присаживается на деревянные ступеньки, наблюдая за игриво вильнувшим хвостом псом. Он без оглядки на всякие правила и внутренние устои бросается в гущу выискивающих пропитание в траве птиц. Те беспокойно бьют крыльями, вспархивая с земли, однако одной из них не хватает лишь пары мгновений — и собачьи зубы передавливают хрупкую шею. Неожиданная жестокость и вид крови не пугают парня. Даже привычная волна беспокойства не касается души — он с невиданным ранее смирением наблюдает за тем, как чёрный зверь отнимает чужую жизнь. Видит то, как алая капля скользит по курчавой шерсти и теряется где-то в высокой траве. Это зрелище кажется ему странно увлекательным — следить, как ставший близким зверь показывает свою животную и необузданную натуру. Всё же, ранее пёс ни разу не выказал и знака своей первобытной агрессии, а даже наоборот — ластился к рукам так доверчиво и открыто, что, казалось, всю жизнь провёл вблизи добрых людей, которые только и знали, что прикармливать пса своей заботой. Мысли эти и картины несуществующего прошлого отзываются приятным теплом где-то в душе парня. Он наблюдает за тем, как пёс в пару хрустких укусов разделывается с маленькой птичкой, прежде чем вновь повернуться к ожидающему его на ступенях другу. Золотые глаза блестят немым вопросом, а Санчез с готовностью на него кивает. — Кажется, ты был хорошим охотником? — мягкая, противоестественная произошедшим грехам улыбка расцветает на лице парня, когда собака приближается к паперти. Широкий розовый язык пытается убрать с морды следы брызнувшей из тельца птицы крови, однако не может достать до каждого уголка россыпи алых пятен. Одно из них так и манит Санчеза — прямо на чужой груди, среди чёрных завитков, виднеется капля. Она призывно поблёскивает в лучах мёртвого солнца, будто бы предлагая Санчезу закончить начатое его немногословным товарищем дело. Ладонь сама собой тянется к шерсти, желая смахнуть остатки погубленной жизни, однако, к его разочарованию, холодные пальцы даже не задевают светлой крови, проходя сквозь неё. Видение это должно было поселить в душе парня страх и нетерпение, но сейчас в ней царит лишь принятие и покой. Он знал об этом исходе, он видел его во снах, разделяющие реальность на два крупных осколка. — Как думаешь, Пугод, твой отец всё ещё смотрит на нас? — острозубая улыбка касается бледных губ Санчеза. Алые глаза смотрят внимательно и изучающе, вглядываясь в золотые глубины чужих. Белоснежный хвост шакала спокойно лежит на траве, не позволяя прочитать и грамма его истинных эмоций. Только кровавая пелена, расцветающая над белесым туманом. День шестой. Человек. Санчез сладко потягивается, поднимаясь с холодного каменного пола и встряхивая с белоснежной шерсти несуществующую пыль. Алые глаза внимательно обводят привычный вид церкви — серые стены и высокий, угрожающий свод. Недовольный фырк вырывается прежде, чем он успевает всё обдумать. — Что, не нравится пристанище Божье? — слышится игривая насмешка в чужом голосе. — Тяф! — будто бы пытаясь высказать своё животрепещущее мнение, высоко тяфкает шакал. Его острые зубы поблёскивают в свете утреннего солнца, прежде чем зверь выразительно закроет пасть и глянет на человека своими осознанными алыми глазами. — Ничего, Санчез, осталось не так долго, — подаренное имя мёдом растекается на алых губах мессии. Он восседает на своём привычном месте — у самого края величественного пьедестала. Лишь тёмная ряса его оттеняет наполненное светом и благоговением окружение. — Как тебе мои воспоминания? Пришлись ли они по вкусу твоему отцу? — Тяф, — выразительно морщит нос Санчез, также громко чихая и направляясь к своему невольному товарищу. Вот только, дойдя до каменных ступеней, он в нерешительности замирает — оглядывается по сторонам, принюхивается, будто бы ища какой-то подвох. Наконец, он вновь смотрит упрямыми алыми глазами на царственного мессию, чей лик освещён утренним солнцем, будто искусная статуя. Тот ловит этот взгляд и улыбается — привычно нежно и мягко. — Конечно, прости, — искренне извиняется Пугод, поднимаясь со своего места и, не спеша, осознавая каждую холодящую ступки ступень, спускается вниз. Там его, радостно завиляв белоснежным хвостом, встречает привычными объятьями шакал — жмётся своей пушистой мордочкой к его тёплой щеке и вдыхает запах благовоний. Пугод не может сдержать улыбку, полную счастья, обнимая это адское создание. Он аккуратно, любовно ерошит мягкую шерсть, позволяя Санчезу почти взобраться своими немаленькими габаритами ему на колени. Невиданная наглость, которую он позволял каждый прожитый ими день. — Не понимаю, почему ты так любишь ранние подъёмы, — тяфканье шакала обращается в мягкий голос и плечи в чёрной рясе обхватывают обнажённые ладони. Вёрткое тело жмётся к теплу, требуя и поглощая. — Здесь, где время не имеет ни начала, ни конца, я бы только и делал, что придавался б сну. — Просто хочу побольше запомнить этот мир, — легкомысленно отвечает Пугод, обнимая тонкие плечи и касаясь воздушных линий лопаток. Холод был неотъемлемым спутником каждых таких объятий, поэтому парень позволяет живительной дрожи наполнить его слабеющие тело. — Тем более, что времени осталось не так много. — И разве стоило его тратить на те ежедневные молитвы твоему отцу? — хмурится Санчез, утыкаясь в чужое плечо и прикрывая глаза. В этот раз никакого чуда не произойдёт — всё это осталось давно позади. — Мой язык до сих пор болит от этих слов, хотя я сам не произнёс ни одного. — Это то немногое, что связывает меня с прошлым, — оглаживая белоснежные локоны, выдыхает Пугод. Губ его касается мягкая улыбка и холодная кожа — за прошедшую вечность он успел привыкнуть к этим чувствам. На несколько мгновений пустую церковь вновь наполняет молчание. За окнами виднеется привычная лучистая тропа, ведущая в пустоту заволакивающего всё сущее тумана. Пугод знал, что за ним скрывается лишь пустота — они с Санчезом уже не раз пытались покинуть владения высших сил, однако всегда возвращались к этой одинокой деревянной обители веры. — Почему ты позволил мне проникнуть в твою душу? — шёпот шакала теряется в каштановых вихрях волос, заставляя Пугода невольно вздрогнуть. — Ты же знал, что я Его сын, что на мне метка греха. Я видел это в твоих глазах. Я видел это твоими глазами. — Потому что я такой же человек, как и многие мои братья и сёстры, — с каплей горчащей на языке истинны шепчет парень, вырисовывая на обнажённой спине невидимые узоры. Смысла в них не было, но в их уединённом заключении его никогда не существовало. — И, несмотря на силу и кровь, что наполняют моё тело, я остаюсь подвластным всему — и порокам, и лжи и даже… — Любви. Санчез завершает чужую мысль прежде, чем устами мессии будет озвучен самый тяжкий грех. Он жмётся к тёплому телу, чтобы вновь и вновь вспоминать бесконечность, которую разделил с этим человеком. Чтобы вновь и вновь помнить тот день, когда к нему пришёл ОН и предложил шанс на новую жизнь. Жизнь, которая станет концом для всего сущего. — Он уже идёт сюда, — чувствуя неминуемое приближение чёрного дыма, шепчет Санчез. Он пытается прижаться ещё ближе, однако пространства между ними и так не существовало. — Я смогу вывести тебя отсюда, только доверься мне. Пугод прикрывает глаза, слушая родной голос. Они провели здесь столько бесконечно длинного времени, что, кажется, могут узнать друг друга даже по дыханию. И это были невероятные моменты, которые, признаться, парень никогда бы не захотел отдать во власть своего Великого отца небесного. Вот только в этот раз он на чужой зов не отвечает — лишь утыкается в вьющиеся возле шеи локоны и вдыхает мягкий запах леса. Судьба — это не тот путь, который можно выбрать. День седьмой. Мир и грех. Пугод открывает глаза, осматривая свою привычную келью. Рядом, на деревянной тумбочке, стоит одинокий стакан свежей воды, а на противоположной стене тихим летним ветром качаются белые занавески. Картина эта навевает какой-то неземной покой, заставляющий чувствовать себя свободным и покинутым. Поднимаясь с кровати, диакон привычными движениями облачается в свою тёмную форму. Она неприятно тянет вниз, однако тяжесть эта была приятная, привязывающая к земле и показывающая, что реальность вернулась в их мир. Что в этот миг он вдыхает не запах вечного тумана и застывшего времени, а чуть кисловатый запах застарелого камня и подгнивших досок. — Брат Пугод, о милостивый, Вы, наконец, очнулись, — воодушевлённо шепчет приставленный к нему помощник, стоит парню выйти из своей комнаты. — Вам, верно, стоило бы отдохнуть — всё же, Ваши силы были истрачены на чудесное сохранение храма. Святейшие говорят о том, чтобы доставить весточку в сам Иерусалим. — Благодарю, брат Фарадей, но мне уже куда лучше, — мягко улыбается на чужую заботу диакон, поправляя свои тёмные одежды и бросая взгляд на утреннее поле, которое отлично видно из любого окна их церквушки. — Были ли пострадавшие? — Никак нет, брат Пугод, все отделались лишь испугом, да одежды одной сестры каплю подпалились, но это малая плата за дарованную нам милость, — не смеет и взгляда поднять на своего старшего Фарадей. В нём трепещет страх напополам с восхищением перед ликом объявленного мессией. Пугод на благие вести лишь отрешённо кивает, оставляя своего помощника наедине с собственными сомнениями. Сейчас, очнувшись от бесконечного сна, парень чувствует себя невероятно свежо и легко, будто бы прошёл повторное рождение. Да и, наверное, не знай он истинную суть произошедшего, то обязательно бы в это поверил. Спускаясь по каменным ступеням, Пугод всё чаще и чаще встречал других служителей церкви — те мигом опускали взгляд в пол, да кланялись ему, осыпая благодарностями. Парню от этого стало совсем неуютно, оттого он птицей выпорхнул на паперть, дабы дать лёгким свежего воздуха, а мыслях простора. Сад был всё таким же — наполненным жизнью и старательно высаженными растениями. Многие, конечно же, были взращены именно им, оттого и вид их благоухающих ветвей вызывал в Пугоде приятное тепло и трепет. В какой-то момент он даже улавливает ту незаметную и мимолётную мысль о глубокой отцовской любви к всякому своему творению — будь то прекрасный цветок или ж отравленный грехом сын. Вдруг, в стороне высоких диких кустов, Пугод слышит смутно знакомый шорох. Ведомый этим таинственным звуком, он подходит ближе, вглядывается внимательно и слушает вновь. — Тяф! — довольная мордочка красноглазого шакала резко прорезается сквозь колючие ветви куста. Несколько зелёных листочков застревают в белоснежной шерсти, но, кажется, Санчезу на них всё равно. — Кажется, твой отец всё ж не так жесток, как ты мне рассказывал, — Пугод чувствует, как в душе его расцветают алые цветы затаившихся желаний. Он тянет ладонь к тонкой, почти лисьей мордочки и касается мягкого меха. — Впрочем, как и твой не столь слеп к страданиям своих и чужих сыновей, — хитрая улыбка касается бледных губ Санчеза, когда он позволяет чужой ладони коснуться его вьющихся на концах волос. В алых глазах скачут озорные искорки, а на груди тянется белёсая полоса широкого шрама. — Знаешь, а в реальном мире куда лучше, — прислушиваясь к дивному пению здешних птиц, задумчиво тянет шакал. — Не беспокойся — его красоты ещё успеют тебе наскучить, — тихо посмеивается Пугод, заключая красноглазого шакала в крепкие объятья. С усталым, но счастливым вздохом он прикрывает глаза… А после этого происходит чудо…