Не могу сказать прощай...

А счастье тихо приближалось,

В нарядных буднях, без прикрас.

Он верил: всё в судьбе сложилось…

Но жизнь плела узоры перемен без нас.

Ая Ким

Тэхён в последний раз оценивающе посмотрел на себя в зеркало. Он уверен — Сунхо понравится то, что он увидит. Да он сам себе нравился: аккуратно подведённые глаза сверкали лёгким возбуждением, волосы, уложенные чуть небрежной волной, добавляли ему изысканного шарма. Выразительные губы, чуть припухшие от частого покусывания, казались особенно чувственными и влажными благодаря вишнёвому блеску. Бежевые брюки, белая блузка с кружевным воротничком — он выглядел идеально, стильно, но естественно и невычурно. Внутри взрывались маленькие фейерверки от предвкушения: свидание обещало быть особенным. Он надеялся, что Сунхо наконец-то решится на самый важный шаг и сделает ему предложение. Родственники с обеих сторон уже давно всё обговорили и согласовали, и теперь только ожидали, когда же молодые порадуют их датой свадьбы. И вот, похоже, мечта Тэхёна сбывается: его любимый человек точно сообщит ему сегодня важную новость. Спустившись вниз, он лишний раз убедился, что его догадки имеют полное основание: принаряженный альфа стоял с торжественным видом и букетом бордовых роз в руках. Ким постарался подавить возникшее внутри неприятное противоречивое ощущение: он не любил розы. И Сунхо об этом знал. Но не станет же он портить предстоящее свидание из-за такой мелочи. Его альфа красив, очень красив, и этот греческий Аполлон, влажная мечта многих омег, буквально облизал его голодным взглядом, довольно поджав свои тонкие губы: — Ты выглядишь превосходно, — вручил смущённому омеге букет. — Мне очень повезло, что у меня такой красивый парень, — и, поцеловав в щеку, открыл перед ним дверцу автомобиля. Протянул руку, помогая сесть на пассажирское сиденье. Вечер пролетел как в тумане. Дорогой ресторан, блюда, которые Сунхо выбирал по своему вкусу. Бокал белого вина, хотя Тэхён предпочитал красное, но сделал вид, что так и должно быть. Ненавязчивая музыка, звучащая где-то на периферии. И вот тот самый момент, которого он ждал на протяжении всего вечера. Красная коробочка, открыв которую, Тэхён еле сдержал вздох разочарования: кольцо было массивным, широким, и словно кричало о своей дороговизне и статусе. Внутри непроизвольно всё сжалось: он надеялся на что-то более тонкое, изящное, изысканное, подтверждающее, что его выбирали с любовью, учитывая его вкус и его желания. — Тебе нравится? Для тебя самое лучшее, — Ли с самодовольной улыбкой протянул руку, ожидая, когда омега протянет свою. Тэхён медленно, словно раздумывая, вложил ладонь в широкую альфью, и сразу почувствовал тяжесть кольца на влажном, чуть подрагивающем от волнения пальце. Он смотрел на Сунхо глазами, полными счастья и трепета. Его лицо светилось радостью — ведь теперь они будут вместе, идя по жизни рука об руку, в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Разве не этого он хотел? И хотя Тэхён мечтал о чём-то особенном, он не мог признаться Сунхо, что кольцо ему не по душе, оно вызывало в нём какое-то неприятие, протест. Но он постарался задавить в себе это недовольство. Ведь важна не цена или внешний вид украшения — важна искренность чувств. И пусть кольцо было громоздким и дорогим — оно стало символом их связи, их доверия и любви. Хотя на его тонком длинном безымянном пальце это показушное кольцо выглядело чужим, каким-то инородным телом.

***

Сунхо тщательно намыливал руки, зло поглядывая на своё отражение в зеркале клубного туалета. Он надеялся провести приятный вечер со своим омегой, но тут такое огорчение — они встретили как друзей альфы, так и Тэхёна. Если своих товарищей он был в какой-то степени и рад видеть, то знакомые Кима его раздражали. Особенно альфы. Они свободно обнимали его омегу, смеялись над понятными только им шутками. Сунхо почувствовал себя лишним, и это его взбесило: Тэхён — его омега, и тот не имел никакого права улыбаться кому-то другому, кто не Ли. И чтобы остыть и не устраивать скандал у всех на глазах, он отошёл в уборную, а вернувшись, не увидел Тэ за столом, там, где он его оставил. Глаза лихорадочно с разрастающимся гневом метнулись по залу, выискивая среди толпы каштановую макушку. — Потерял кого-то? — Нескрываемые язвительные ухмылки на лицах друзей ещё больше разозлили его. — Твоего омегу пригласили потанцевать, смотри, как бы совсем не увели твоё сокровище, — их насмешки прозвучали откровенной издёвкой. На красивом лице альфы, искажённом гневом, выступили красные пятна. Тёмно-карие глаза хищно сузились, выдавая всё недовольство, кипевшее внутри тяжело вздымающейся груди. Он, быстрыми шагами добравшись до танцпола, буквально жёстко выхватил Тэхёна из рук чужого альфы. И, приобняв за талию, болезненно сжимая, вывел из помещения, яростно шипя почти в самое ухо: — Как ты посмел… Я не позволю тебе позорить и унижать меня перед моими друзьями! — взбешённый альфа, схватив за тонкое запястье, грубо потащил Тэхёна через холл к выходу, не обращая внимания на его протесты и возмущения. — Что с тобой, Сунхо? О чём ты? Подожди, объясни, что я сделал не так? — он непонимающе смотрел на альфу, тяжело дыша от унижения и намеренно причиняемой боли. Но тот его не слушал, ещё сильнее сжимая руку, принося нестерпимые страдания. — Отпусти, мне больно, — Тэ пытался безуспешно вырваться, но цепкие пальцы тисками крепче сдавливали, и ему ничего не оставалось делать, как послушно следовать за своим женихом. Тот, грубо затолкав его в машину, громко хлопнул дверцей, и сам, тяжело дыша от гнева, уселся на водительское место. Авто с визгом сорвалось и понеслось по дороге, опасно маневрируя между другими проезжающими автомобилями, демонстрирующие своё возмущение длинными недовольными гудками. Альфа, петляя, перестраивался из одного ряда в другой, увеличивая скорость. Напрягшиеся желваки бугрились на скулах, яростно перекатываясь под кожей. Ускоряясь, он стискивал руль до скрипа кожи, что-то кричал, но омега его не слышал, все звуки перекрывал стук его бешено бьющегося сердца. — Стой, Сунхо! Остановись! — испуганный Тэхён в панике вжался в кресло, вцепившись побелевшими пальцами в ремень безопасности. Но тот не слышал его отчаянный крик, сосредоточившись на дороге и плотно сжав челюсти, он всё давил и давил на газ, разгоняя машину быстрее. За стеклом стремительно пролетали здания, деревья, сливающиеся в один сплошной серый мелькающий поток. Тэхён успел краем глаза заметить приближающуюся фуру — чёрная огромная тень стремительно надвигалась. В страхе он зажмурился, крик ужаса вырвался из пересохшего горла. Сильный удар откинул автомобиль далеко в сторону. Не останавливаясь, машина несколько раз перевернулась и наконец остановилась днищем вверх. Жуткий треск стекла и чудовищный скрежет металла об асфальт оглушили, создавая хаос и разрушение. Внутри Кима что-то ломалось с глухим хрустом. От шока и боли он не мог поверить, что всё это происходило на самом деле, и вот так всё закончится. Вокруг всё стало блеклым, теряя краски. Последний раз приоткрыв помутневшие от слёз глаза, посмотрел на мёртво-бледное любимое лицо и погрузился во мрак.

***

Назойливые звуки, какое-то бесконечное механическое попискивание раздражали. Пульсирующая головная боль и гул в ушах мешали прояснить сознание. Пить хотелось неимоверно, сухость во рту становилась невыносимой, но открыть глаза и встать — почему-то не было сил. Тело казалось таким тяжёлым, словно его обложили грудой камней, что поднять его было непосильной задачей. Тэхён пытался позвать на помощь, но звуки из пересохшего горла выходить не желали. Наконец еле слышный стон сорвался с губ, и он тут же услышал чей-то обеспокоенный голос, очень знакомый и родной. — Сыночек мой, кровиночка моя. Сестра, позовите доктора, мой сын пришёл в себя. Мама. Топот ног, гомон множества голосов, всхлипывание мамы — все эти звуки давили на барабанные перепонки, и он с облегчением отключился вновь. В следующий раз Ким пришёл в себя ночью, всё так же лишённый возможности шевелиться. Он осторожно повернул голову, пытаясь рассмотреть обстановку. Увиденное его не обрадовало. Полутёмная одноместная палата, напичканная медицинскими аппаратами, небольшой диванчик, на котором кто-то спал, укрытый почти с головой пледом. Тэ попытался разглядеть, но так и не смог в сумраке помещения понять, кто это. Но тут человек пошевелился, плед сполз, и он увидел маму. Она, словно почувствовав взгляд, проснулась. Тихо ступая, медленно подошла к его кровати, всмотрелась в лицо и радостно улыбнулась, увидев, что сын пришёл в себя. Ынджин, взяв с тумбочки бутылку с водой, поднесла к его рту, стараясь напоить Тэхёна через трубочку. Тот с трудом сделал несколько глотков и благодарно едва заметно кивнул. Она наклонилась, поцеловала в лоб и вышла из палаты. Через минуту вернулась в сопровождении медсестры, та поколдовала над системой, вколола в пакет с раствором шприц с каким-то препаратом, и ушла, заверив Ынджин, что с её сыном всё в порядке. А Тэхён снова погрузился в темноту.

***

Дни в больнице тянулись долго, нудно, бесконечно. Несколько перенесённых тяжёлых операций приучили его жить с постоянной болью. Мама практически всё время находилась рядом с ним. Во все приёмные часы к нему приходили родственники, знакомые, друзья, но не было лишь одного человека — Сунхо. В первое время Тэхён с надеждой оборачивался на каждый скрип открывающейся двери и разочарованно отворачивался, когда видел, что в палату входил не тот человек, которого он ждал. С непониманием смотрел на маму, но она прятала заплаканные глаза, кусала сухие губы, и упрямо ничего не хотела объяснять. А он продолжал ждать, с желанием увидеть любимого альфу хоть мельком, услышать его голос, почувствовать тепло его рук. Но он так и не пришёл. И только по истечению нескольких недель нахождения в больнице Тэхён понял по обрывкам разговоров медперсонала, почему Ли так и не объявился: в аварии, произошедшей по вине жениха, серьёзно пострадал только он, а альфа отделался ушибами средней тяжести, сотрясением мозга и парой сломанных рёбер. А у Кима… у него перелом поясничного отдела позвоночника, тазобедренного сустава, ещё несколько переломов конечностей, и пожизненная инвалидность. Всю оставшуюся жизнь он проведёт в коляске. И это в лучшем случае. Парализованный, сломленный, никому не нужный.

***

Уйти нельзя, остаться невозможно…

И в этом вся ирония судьбы.

Принять решение правильное — сложно.

И планы рушат «если бы» и «да кабы»...

Светлана Ализаде

Тэхён сидел у окна, с тоской смотря во двор остекленевшим взглядом, где с криками бегала детвора. Жизнь продолжалась, но там, за окнами, за закрытыми дверьми. Мимо. Не касаясь его. Для него время остановилось. Он долго находился в состоянии полнейшего вселенского непонимания от произошедшей с ним несправедливости. Сначала он злился, потом смирился, потом им овладело совершенное безразличие. Ценность жизни потеряла для него всякий смысл. Он не раз смотрел на баночку с таблетками, стоявшую в углу кухонной тумбы. Знал, какая доза нужна и через сколько времени наступят такие желанные покой и тишина, без боли и без необходимости каждое утро перетаскивать себя с кровати в кресло, которое ненавидел всеми фибрами своей изломанной души. Устал вести мысленные бесполезные диалоги с самим собой, что-то доказывая себе. Но где-то глубоко в груди, в стёртом до крови, до боли сердце ещё тлела едва заметная искорка. Наверное, именно она, согревая еле ощутимым теплом, не позволяла сделать последний роковой шаг. Если он до сих пор жив, имеет возможность дышать, смотреть в окно, двигать хотя бы руками, может, это кому-то нужно? Квартиру ему купили новую, на первом этаже, оборудовали так, чтобы ему было комфортно жить, и он без проблем мог передвигаться по ней на коляске. В подъезде специально для него установили пандусы, но Тэхён редко выходил из дома, разве что в больницу на очередное обследование. Сидел в кресле с опущенной головой, в маске и надвинутой по самые глаза бейсболке, кутаясь в широкие худи, скрывающие его израненное тело. Оказавшись за пределами дома, он торопился скорей вернуться. Не хотел, чтобы кто-то видел его и жалел. Для него чужая жалость была невыносимой. И очутившись в уже привычных четырёх стенах, он облегчённо выдыхал, захлопывая за собой дверь, огораживаясь от внешнего, ставшего для него враждебным, мира. Он был пленником собственного тела, когда-то красивого, гибкого, сексуального. А теперь оно деформировалось, высыхало, теряло свою привлекательность. Ким с болью вспоминал, как на него с нескрываемым восхищением смотрели мужчины-альфы, какую неприкрытую зависть он видел в глазах омег. А теперь он потребовал, чтобы из его квартиры вынесли все зеркала, он не мог и не хотел смотреть на себя, такого беспомощного и никчёмного. Его боль прорастала в одиночество. И он уже перестал искать бесполезные ответы на вопросы, потерявшие давно всякий смысл. Его друзья по-прежнему звонили ему, писали, искали встреч, напрашивались в гости, но он постепенно отдалился ото всех. Он устал натягивать фальшивую улыбку, делать вид, что с ним всё в порядке, не хотел видеть в их глазах жалость. Но несмотря на укоренившееся в нём равнодушие к жизни, он всё же не хотел, чтобы оно отражалось на его облике, внешности, одежде. И продолжал по-привычке заботиться о себе: не отказывался от упражнений, к нему ежедневно приходил специалист и мучил его ослабленное, наполовину неподвижное тело специально подобранными для него комплексами и массажем, купал его, помогал адаптироваться к жизни в инвалидном кресле. Мама приходила каждый день, готовила еду, стирала одежду, гладила. Потом Тэхён постепенно приноровился делать это всё сам. Он хотел быть самостоятельным и ни от кого не зависеть. Всю свою работу он перевёл в режим онлайн и большую часть дня проводил в интернете, в перерывах иногда отвлекаясь, смотрел во двор. Соседи, часто видя его сидящим у окна, стали здороваться, и уже через какое-то время он знал в лицо и по именам большинство из них. Сердобольные старушки подходили и рассказывали ему обо всём, что происходило во дворе, и делились секретами чужой семейной жизни. Он, никогда не любивший сплетни и пустые разговоры, поймал себя на том, что ему, как ни странно, интересно. Даже когда пожилые аджумы рассказывали о своих детях, внуках, об их проблемах, показывали их фотографии, Тэхён внимательно слушал, вбирая в себя каждое слово. Ему было легко общаться с ними, ведь они не знали его прежнего, не видели его здоровым и красивым. И теперь реалии и события в чужих жизнях хоть немного заполняли пустоту в его собственной действительности. Он кивал, улыбался, искренне интересуясь: как зовут, сколько лет, где работают, где учатся, с кем встречаются и есть ли вообще отношения. Это давало ощущение принадлежности к прежней жизни, когда всё казалось простым, естественным и понятным, когда его жизнь ещё не была разделена на «до» и «после».