дыши мной

давно-давно неизвестный мудрый человек сказал: «дождь – своеобразное успокоительное для души», и Глеб верил ему. он сжимал тлеющую сигарету губами, сидя на маленьком неудобном кресле в своей гримëрке. когда заходил сюда час назад, проклинал работников за выделенное место: маленькое тëмное помещение, где еле поместится пять человек. казалось, поставишь большой чемодан с сумкой, и уже обходить нужно... но сейчас было достаточно поебать на эту ситуацию, Глеба снова атаковала тоска. второй час он неподвижно сидит в уголке гримëрки, пытаясь держать сигарету дрожащими руками, а какая она была по счёту – не помнит. тёмные глаза закрывали густые кудри, которые в добавок скрывали худое бледное лицо. за окном стучали капли дождя, падая на карниз, а где-то наверху явно протекала крыша, судя по непривычно бесячему монотонному звуку капель дождя. но Глебу нравился свежий запах, доносящийся с улицы и спокойный шум дождя... ему нравилась эта мрачность улиц Санкт-Петербурга, поэтому он уже не хотел уезжать сразу после концерта. эта серая холодная погода с дождевыми тучами олицетворяла внутреннее состояние души кудрявого, но разве не дождь успокаивал его в тревожные моменты? иногда даже он не помогал, но обращаться за помощью не желал, либо категорически отказывался. однако, никогда не отказывал ему. эту идиллию прервал лишь один звук: дверь с щелчком открылась, чтоне могло не испугать Викторова и развернуть голову в сторону выхода, откашливаясь от неудачного затяга сигаретой. послышались тихие шаги, и из-за угла показалась кудрявая макушка, а затем полностью высокий парень... да, не будем тянуть, Серафим решил напомнить о своём существовании и без предупреждений приехать сюда, будто знал, что нужен Глебу сейчас. на уставшем лице кареглазого блестнула тëплая улыбка. он неохотно встал, и, потянувшись, направился к Сидорину, всё также молча. его холодные мягкие руки легли на сильные плечи и обхватили шею, прижимаясь всем телом к нему, будто хотел раствориться, исчезнуть прям здесь, в объятьях «друга». он закопался носом в теплую кофту, впитывая до боли в душе родной запах дорогих духов, что когда-то Глеб бессовестно брал у Серафима, пока тот не видел и нервно укладывал густые мягкие кудри на макушке напротив зеркала. сейчас же руки Викторова сжимали эту кофту, и он жадно вдыхал в себя этот запах и судорожно выдыхал, ощущая то на спине, то на талии родные тëплые руки, которые заставляли буквально плавиться в этих объятьях. – я ждал тебя, Сим... – дрожащим тихим голосом произносит младший, не отрываясь ни на секунду от Серафима. в ответ последовал голос погромче: «не зря же» – и Глеб окончательно расплывается в улыбке, ощущая горячее дыхание у уха, заставляющее приятно сморщить нос и прикрыть глаза. старший совсем не терял время – осторожно оставлял на кудрявой макушке еле заметные поцелуи, забирая всё от этого момента. но он только сильнее загребал в объятья Глеба, укладывая голову на его плечо, будто специально хотел пощекотать кудрями чувствительную шею, что, в общем, получилось. с губ кудрявого сорвала тихий смешок, а затем он нехотя отстранился на пару сантиметров. – не щекоти меня, с ума сошёл? – Глеб демонстративно пихает ладонью плечо Серафима, отходя куда-то к окну. – а ты чë, боишься? – хитро улыбается, делая шаг к Викторову, пристраиваясь рядом. будто не знал, что Глеб до чëртиков боялся любой щекотки. до боков дотронешься – мама родная, от воздушной сирены не отличишь, так все Люберцы услышат, если не Москва. – боюсь. Глеб неловко поëжился на месте, не хотел ведь признаться, а пришлось. его карие глаза уставились на вид серого Питера и среди всех зданий зачем-то стали искать дом Серафима. знал, что не найдёт, но вдруг? от такого дела его оторвал резкий запах знакомых сигарет, что только что Сим выудил из кармана своей кофты и успел закурить в шаге от Глеба. конечно, младший сразу приступил к делу – молча и без лишнего конфликта встал за спину Серафима и, протянув руку, забрал добычу и также прижался плечом к плечу, опираясь локтями на подоконник. – опять меня обделяешь, – обиженно произносит он, и как на пока отверачивает голову, кидая игривый взгляд на высокие серые дома за стеклом. – не-а. я всё равно верну, выходить через три минуты. блять, Сим, ты дурак обижаться? – всё же Глеб обижаться умел, и делал это куда чаще, чем сам Серый. они были похожи между собой: от кудряшек до татуировок на лице и некоторой одежды. это не могло не позабавить. – так, что ты мне говорил пару дней назад? – Серафим резко уходит от темы, возвращая взгляд на Глеба, а затем его лёгкую чёрную рубашку на худощавом теле, – сильно холодно в зале. на лице его появилась мягкая улыбка, ведь сам он знал Глеба, что причины на такое высказывание две: вечно мëрзнет, а вторая – был спокоен только с присутствием Серафима на сцене. как это взаимосвязано? очень просто. Глеб хотел лишить старшего худи, что прямо сейчас было надето на нём. в ответ Викторов жалобно кивал головой, ворачивая в чужие руки окурок. так отдаст он кофту или нет? – руки вытяни, – отрезает Сим, стягивает с себя кофту и одним движением накидывает на Глеба, пытаясь сдержать хотя бы один смешок или ехидную улыбку – слишком забавно он утонул в чёрной огромной худи вместе с капюшоном. зато мурашки пробежались по телу, ощущая рядом Серафима теперь вдвойне. – спасибо, – мягко говорит младший, прижимаясь губами к чужим тëплым, затягивая в нежный и трепетный поцелуй. его пальцы снова сжали ткань футболки на плечах Серафима, а сам пытался сдержать еле заметный стон, замечая как руки проникли под кофту и сжали область рядом с бëдрами. – как неприлично, – отрываясь произносит Глеб и пытается отдышаться, – тебе придётся подождать, м-м... где-то три часика. – ты же говорил меньше... сука, – Серафим громко топает ногой в пол, понимая, что поздно сказал, Глеб нагло убежал на сцену. только из далека послышалось: «после концерта разберëмся, кто тут сука, блять!» осталось только судорожно выдохнуть и принять, что младший снова схитрил и не дал продолжения моменту. да и в голове уже отражались предвкушения послеконцертного вечера...