Вам кофе с собой?

Утро.

Сознание продиралось сквозь свинцовую муть похмелья. Голова. Казалось, внутри нее отчаянно бились в истерике все демоны ада, используя мои виски как барабаны. Тошнота подкатывала волнами. Я застонал, не открывая глаз. Постель… Слишком просторная. Слишком… Чужая. Слишком не пахнущая затхлостью общаги и старым кофе. С усилием приоткрыл один глаз. Резкий свет. Белые стены. Гладкий потолок. Минимализм. Дорогой, холодный. Огромная кровать, в которой я чувствовал себя заблудившейся букашкой. Где я?! Паника, острая и липкая, сдавила горло сильнее похмельного спазма. Как я сюда попал?! Память была сплошным черным пятном с редкими, пугающими проблесками: грохот музыки, давка тел, вкус дешевого пива, холодный тротуар, свет кофейни… Чьи-то руки, подхватившие меня… И… Тьма. Глухая, беспамятная тьма. «Неужели…» — Мысль, дикая и отвратительная, метнулась как испуганная крыса, — «Нарвался на… секс? С кем-то?» Нет! Алекс, выбрось! Я лихорадочно ощупал себя под простыней. Футболка (моя, вчерашняя). Джинсы (надеты, слава всем богам). Ничего… Криминального? Кажется. Но облегчения не пришло. Только слепая, животная паника: «Вали отсюда! Сейчас же!» Со стороны, откуда-то справа, донесся приглушенный стук посуды. Кухня. Кто-то там был. Адреналин резко вколотил в жилы ледяную иглу. Я медленно, как раненый зверь, сполз с кровати. Босые ступни коснулись ледяной глади пола (мрамор?). Голова закружилась. Шаг. Еще шаг к двери, казавшейся спасением. Старался не дышать, выход был рядом, но… Чертовы ноги. Они спутались в собственном предательстве. Я грохнулся на пол со звуком падающего шкафа. БА-БАХ! — эхо оглушительно раскатилось по мертвой тишине квартиры. Я замер, прилип щекой к ледяному полу, молясь, чтобы земля поглотила меня сейчас же. Сердце колотилось в горле, смешиваясь с грохотом в голове. Шаги. Медленные. Решительные. Приближались. Я не мог пошевелиться. Поднял взгляд, преодолевая невероятную тяжесть век и пульсирующую боль. В дверном проеме стоял Он. Безупречный. Спокойный. Темные брюки, светлая рубашка, подчеркивающая резкие линии плеч. Лицо — все та же замкнутая твердыня… И тогда… Как удар током. Как ледяной душ. Воспоминания врезались в мозг с ужасающей, унизительной четкостью: * Своё безвольное падение * Хлопок ладонью по его груди * Бессовестное утыкание лицом в дорогую рубашку * Переход на «ты» * Собственное тело, повисшее на его руках… Жар. Дикий, всепоглощающий жар стыда залил лицо, шею, уши. Я буквально почувствовал, как кожа вспыхивает алым пожаром. «Александр, ты в ударе…» — прошипел я сам себе, желая немедленно испариться, сгореть, перестать существовать. А он стоял. Смотрел. На мой пылающий стыдом труп, распластанный на его полу. Он ничего не сказал. Лишь угол его губ — тот самый, что я считал высеченным из гранита — дрогнул. Потянулся вверх. Совсем чуть-чуть. Легкая, едва уловимая усмешка тронула его лицо. Не злая. Не насмешливая. Скорее… устало-ироничная. Я отвел взгляд. Язык прилип к пересохшему небу. Земля уходила из-под ног, хотя я уже лежал на полу. — П-простите… — слова вылезли хриплым шепотом, буквально прожженные стыдом в узоры дорогого мрамора. Взглянуть на него ещё раз? Ни за что. Лучше смотреть на узоры мрамора, как на спасительную могилу. Горящие щеки, пульсирующие виски — физическая карта моего унижения. Повисла тишина. Тягучая, невыносимая. Потом — его голос. Ровный. Спокойный. Как будто вчерашнего кошмара просто не было. — Мое имя — раздалось четко, и периферией зрения я увидел, как он протягивает руку — не для рукопожатия, а как опору, чтобы подняться. — Джин. Имя. Наконец-то. Узнал. Ценой полного морального и физического краха, тотального разоблачения перед этим человеком-загадкой. Какая ирония. Я неуклюже ухватился за его руку, поднимаясь с пола. Его пальцы были прохладными. Ни капли напряжения. Как будто поднимал упавший стул, а не пьяного идиота. — Меня зовут… — начал я заплетающимся языком, ковыляя за ним на кухню — такой же безупречный минималистичный бункер, как и спальня. Стекло, металл, холодный свет. Ничего лишнего. Как он. Он плавно опустился на стул, подвинув в мою сторону тарелку с идеально уложенными тостами, зеленью, и небольшую чашку черного кофе. Аромат ударил в нос, напоминая о кофейне, еще больше усиливая сюрреалистичность момента. — Тебя зовут Александр, — начал он, отрезая кусочек своего завтрака вилкой с хирургической точностью. Голос без эмоций, как диктор автоответчика. — Но можно обращаться просто Алекс. Тебе 20. Ты учишься на юрфаке. На носу сессия, горы экзаменов. Но работу в той кофейне никто не отменял. Твои дни текли серо, как вода в сточной канаве. Однообразно. Предсказуемо. Пока я… — Он сделал микро-паузу, едва заметно приподняв бровь. — …что звучит уже довольно удивительно, не решил нарушить твой драгоценный покой тем, что остался пить американо на месте. Я замер. Буквально. Как будто меня пригвоздили к спинке стула. Воздух вышел из легких. Холодный пот выступил вдоль позвоночника. Выходит… всё это… я ему выдал вчера? Каждую жалкую деталь. Каждую унизительную жалобу. Свой убогий распорядок. Свое финансовое рабство. Чтож… Прекрасно, Алекс. Просто идеально. Загадочной личности из тебя уже не выйдет. Ты — открытая книга. Дешевое подарочное издание в потрепанной обложке. И он ее прочел. От корки до корки. Включая все опечатки и глупые сноски. — Я… я прошу прощения у вас, сэр, — выдавил я, голос дребезжал, как плохо натянутая струна. Уткнулся взглядом в темную бездну кофе в своей чашке. Стыд жёг изнутри, горячее вчерашнего алкоголя. Обратился даже как-то слишком официально. Защитная раковина вежливости. Сидел, как перед строгим преподавателем. Он отпил из своей чашки. Поставил ее с тихим звоном фарфора о стекло стола. Уголки его губ снова потянулись вверх. Та самая устало-ироничная усмешка. — Кажется, на «ты» ты перешел еще вчера, — напомнил он мягко, но неумолимо. — Мне 26. Так что оставь любезности. Будем проще. Я лишь кротко кивнул, не рискуя открыть рот. Будем проще. Легко сказать, когда ты едва ли не провалился лицом в лужу собственной рвоты на глазах у собеседника. Вновь тишина. Натянутая. Разрезаемая только звуком вилки о тарелку и грохотом моих мыслей. Он доедал. Я только притворялся, что копаюсь в еде. Кофе обжигал губы, но не мог прогнать внутренний холод. Спустя ещё пару минут он встал. Плавно. Эффектно. Как всегда. — Дверь на автоматическом замке, — констатировал он, накидывая идеально сидящий пиджак на плечи. Каждое движение — отточенное. — Когда будешь уходить, просто захлопни ее. Мне пора на работу. Он даже не оглянулся. Не сказал слов прощания. Просто вышел из кухни. Через секунду раздался тихий щелчок входной двери. И вот я остался. Один. В этой стерильной, дорогой пустоте. С недоеденным завтраком и чашкой остывающего кофе. С головой, раскалывающейся от похмелья и стыда. С именем «Джин» в ушах и огромным, кричащим вопросом в душе. Черт. Как же теперь жить-то после этого? И, главное, как смотреть ему в глаза, когда он снова придет за своим проклятым американо?

***

День в универе прошел как в густом, отравленном тумане. Лекции? Бессвязный гул где-то за спиной. Преподаватели? Размытые силуэты, роняющие непонятные термины в бездонный колодец моего невосприятия. Конспекты? Чертики на полях — моя рука механически выводила каракули, пока мозг яростно крутил одну и ту же позорную пленку: * Его холодные руки, подхватывающие меня у кофейни * Мой пьяный вой о «чертовой жизни» * Стерильный кошмар его квартиры. * Его голос, ровный как сканер: "Тебя зовут Александр… Твои дни текли серо… Пока я не решил нарушить твой драгоценный покой…» * Имя. Джин. Выжженное стыдом в подкорку. * Последняя усталая фраза: «Будем проще.» Каждое воспоминание — удар током. Каждое — новая волна тошноты, смешивающейся с похмельем, которое так и не отпустило. Желудок сводило спазмами, виски пульсировали под аккомпанемент демонов-барабанщиков. Я ловил на себе странные взгляды одногруппников. Наверное, выглядел как призрак — бледный, с темными провалами вместо глаз. «Не спал» — бормотал я в ответ на немые вопросы, утыкаясь в учебник, словно в щит. «Будем проще.» — его фраза звенела в голове навязчивым дзеном. Как? КАК будет «проще», когда я раздет догола перед этим человеком? Когда он знает мой унылый распорядок, мои жалкие финансовые тиски, мою истерику на тротуаре? Когда единственная загадка во мне — глубина моего идиотизма? Последняя пара вытянулась вечностью. Звонок прозвучал как помилование. Я вырвался из аудитории первым, не разбирая дороги, расталкивая заспанных сокурсников. Хотелось сбежать. Куда угодно. Только не туда. Но ноги, предательские ноги, понесли меня знакомой дорогой. К кофейне. К месту преступления. К месту будущей казни. С каждым шагом паника сжимала горло туже. Сердце колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Картинки вчерашнего вечера и этого утра мелькали перед глазами как кошмарный клип. Руби… Она задаст вопросы, когда увидит мое состояние. А главное… ОН. Он в любом случае придет. Как ни в чем не бывало. С его американо. С его ледяным спокойствием. С его знанием ВСЕГО. Вот она — вывеска. Тусклая, знакомая, родная и пугающая до слез. Воздух свинцом наполнил легкие. Я замер у двери, сжав лямки портфеля. Внутри грохотала кофемолка — звук судного дня. Сквозь стекло мелькнула фигура Руби — живая, двигающаяся, беззаботная. Как войти? Как сделать вид, что вчерашнего вечера и сегодняшнего утра не было? Что я не лежал на полу его спальни в луже собственного позора? Что он не знает обо мне всего? Рука сама потянулась к дверной ручке. Холодный металл обжег ладонь. Я сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь вобрать в себя остатки самообладания. Или хотя бы подобие человеческого лица. Сейчас надо будет улыбнуться. Сказать «Привет, Руби!». Натянуть фартук. Стать роботом. «Что выбираете?» «Хорошего вечера!» Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул зловеще громко. Прямо в самое сердце. Шаг внутрь. Запах кофе. Начало новой, невыносимой смены. Или нового позора. Я был готов ко всему. И ни к чему.

***

Вечер прополз тягуче, уныло, как сироп в забитом шприце. Знакомые лица мелькали у стойки — тени с размытыми чертами. «Что выбираете?» — мой голос, деревянный, безжизненный. «Вам с собой?» — автоматически. «Да». Всегда «да». Звяканье монет. Шипение пара. «Хорошего вечера!» — фраза, отскакивающая от уже повернутых спин. Всё как обычно. Руби кружила как заведенная, смешивая очередной радужный кошмар из сиропов. Ее энергия была резким контрастом моей тяжелой апатии. Наконец, сбросив фартук, она рывком подхватила сумку. — Удачи, студент! — бросила она на бегу, уже исчезая за дверью с веселым звоном колокольчика. Ее смех еще секунду висел в воздухе, а потом — тишина. Настоящая. Моя. Я остался. Один. В этой ярко освещенной клетке. Адреналин утреннего позора давно выцвел, оставив тяжелую, свинцовую усталость и глухое брожение мыслей. Ночь опустилась за окнами, черная, непроницаемая. Клиентов — ноль. Только гул холодильника да тиканье часов на стене, отмеряющих вечность. Взгляд сам собой потянулся к циферблату. 23:45. Мускулы напряглись сами по себе, ожидая. Сердце стукнуло раз, громче обычного, замерло… И тогда…

Звяк!

Колокольчик над дверью вздрогнул, пронзая тишину. Дверь распахнулась. Он. Безупречный, как всегда. Темный костюм, белая рубашка, галстук — узкая полоска строгости. Лицо — все та же непроницаемая маска. Ни тени утреннего позора в его взгляде. Ни намека. Ничего. Словно мы впервые видимся. Он подошел к стойке. Я замер, вцепившись пальцами в край столешницы. Горло сжалось. Внутри все кричало: «Ну скажи что-нибудь! Хоть слово!». Подготовленные за день фразы — извинения, оправдания, еще более жалкие попытки шутки — рассыпались в пыль. Он посмотрел на меня. Прямо. Холодно. Без осуждения, без иронии. Как на предмет мебели. И произнес, ровным, лишенным всяких интонаций голосом, словно читал со скрипта: — Американо. Выпью здесь. Точь-в-точь как тогда. В первый вечер. До всего. Как будто между этим «тогда» и сейчас не было недель молчаливого наблюдения, пьяного срыва, ночи в чужой квартире, утреннего позора и узнанного имени. Я механически кивнул, не в силах выдавить ни звука. Руки сами сделали свое дело: стакан, кофемашина, шипение пара. Я протянул напиток. Он взял. Наши пальцы не коснулись. — Спасибо, — прозвучало его вежливое, безжизненное «спасибо», брошенное уже на ходу к столику. И все. Он сел. За тот самый дальний столик у окна. Достал планшет. Спина — прямая струна. Пальцы заскользили по экрану — быстро, четко, бездушно. Работа. Только работа. Я стоял за стойкой, глядя на него. Ожидая… Чего? Взгляда? Кивка? Ничего. Абсолютно ничего. Он был погружен в экран. Немой. Недосягаемый. Совершенно такой же, как до всей этой дурацкой истории. Как будто я снова стал для него невидимкой. Роботом за стойкой. Функцией, а не человеком. Глухая, тяжелая волна чего-то похожего на разочарование смешалась с остатками стыда. Всю смену я изводился, готовился к разным сценариям — к гневу, к насмешке, даже к какому-то нелепому сближению после всего случившегося. Но не к этому. Не к полному, абсолютному игнору. Не к возвращению в точку ноль. «Будем проще…» — прозвучал в памяти его утренний голос. Да. Вот оно — «просто». До мучительной простоты. До стерильной чистоты его квартиры. До полного стирания. Я отвернулся к кофемашине, делая вид, что вытираю уже идеально чистую поверхность. Кофе в моей собственной чашке остыл. Горький. Как и это ощущение. Ожидание конца смены стало еще невыносимее. Время тянулось.

Тик-так. Тик-так.

Монотонный стук настенных часов отбивал ритм в гулкой тишине кофейни. Я продолжал стоять за стойкой, как вкопанный, не решаясь даже присесть на табурет. За спиной гудел холодильник, а из угла доносилось лишь тихое, методичное постукивание пальцев по стеклу планшета. Обыденно. Воздух был густым от запаха пережаренных зерен и моего собственного, липкого стыда. Чего я вообще хотел-то? — грызла меня навязчивая мысль. Он буквально подобрал меня, пьяного и потерянного, с улицы, как бездомного щенка. Оттащил к себе в эту стерильную роскошь, уложил спать… Даже завтраком накормил! Это и так верх… Вежливости! Но что-то внутри, вопреки логике, предательски глодало. Чувство неловкости, неоплаченного долга, смешанное с остатками жгучего унижения. Мои пальцы сами сжали шершавый край столешницы. Взгляд, блуждая, наткнулся на витрину с десертами. Там, под стеклом, как драгоценности, лежали последние два пирожных — воздушные бисквитные коржи с нежным кремом и яркой, ягодной начинкой, малиновой и черничной. Они у нас бешено популярны — легкие, тающие во рту, как облако. И вдруг… мысль. Безумная, нелепая, подростковая. «Алекс, тебе двадцать, а не пятнадцать!» — кричал внутренний голос. — «Ты что, собрался подкатывать к этому ледяному айсбергу с пирожным?!» Но что-то сильнее стыда и разума уже толкало меня вперед. Собрав волю в кулак, словно перед прыжком в ледяную воду, я открыл витрину, аккуратно взял одно пирожное — то, где ягод было больше, — положил на маленькое фарфоровое блюдце, захватил десертную ложечку и двинулся в его угол. Шаги гулко отдавались в пустоте. Сердце колотилось где-то в горле. Дважды я почти развернулся — шанс был! — но… Черт! Ну я же не трус в конце концов! Остановился напротив его столика, заслонив свет от лампы. В руках дрожало блюдце. «Как идиот на первом свидании» — с горечью подумал я. Постукивание пальцев прекратилось. Я почувствовал, как его взгляд медленно поднялся от экрана, тяжелый, вопросительный, аналитический, словно сканер, считывающий мою нелепую фигуру. Я не сказал ни слова. Просто поставил блюдце перед ним на стол, так близко, что край почти коснулся его локтя, лежавшего на столешнице. — Это… — его голос, ровный и без интонаций, разрезал тишину. Он перевел взгляд с десерта на меня, брови едва заметно приподнялись. — Я не заказывал. — Это от меня! — выпалил я слишком громко, невольно склонив голову в каком-то жалком подобии поклона. И тут же осознал всю идиотскую театральность жеста. Но отступать было поздно. — За… за всё то, что случилось вчера вечером… и сегодня утром. Мне… очень жаль. Искренне. Простите. Он смотрел. Молча. Сначала на меня — долгим, непроницаемым взглядом, заставляющим меня внутренне сжиматься. Потом на пирожное — будто оценивая. Потом снова на меня. Пауза растянулась, наполняясь гулом холодильника и моим учащенным дыханием. — К сожалению, — наконец произнес он, и в его голосе, как мне показалось, мелькнула тень чего-то, почти похожего на… сожаление? — я не ем сладкое в такое время суток. Бам! Казалось, под ногами мгновенно разверзлась пропасть. Жар стыда залил лицо и уши. Ну конечно! Идиот! Позорище, Алекс, полное позорище! Я порывисто потянулся к блюдцу, уже готовый бормотать что-то вроде «конечно, глупость, не подумал, сейчас уберу…», но его рука была быстрее. Нежно, но уверенно он придвинул блюдце обратно к себе. — Присядешь? — прозвучало тихо. Не холодное равнодушие. Не механическая вежливость из его стандартного набора фраз. Просто… предложение. Нейтральное, но лишенное прежней ледяной остроты. Я повиновался, опустившись на деревянный стул напротив, как подкошенный. Взгляд устремился куда угодно — на узоры ламината стола, на отсвет уличного фонаря в окне, на крошечную трещинку в его планшете — лишь бы не встречаться с его глазами. Внутри бушевал настоящий шторм: этот дурацкий порыв с пирожным… Краем глаза я заметил, как блюдце с десертом плавно покатилось по столу прямо ко мне. Он легонько подтолкнул его пальцем, чуть наклонив голову набок, словно изучая мою реакцию. — Держи, — тихо, но отчетливо произнес он. Я лишь сглотнул ком в горле и слабо мотнул головой, отводя взгляд. — Извините, но это… это было для вас, — быстро проговорил я, снова неосознанно скатившись на «вы», как перед строгим судьей. В ответ раздался короткий, тихий звук. Почти неуловимый. Смешок? Отдушина? Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди — жест, который раньше казался бы мне броней, а теперь выглядел… просто позой. — Фактически, ты уже подарил мне это пирожное, — его голос был спокоен, как поверхность озера в безветрие. — Я сказал, что не ем сладкое в такое время, но это не значит, что я отказался от подарка. А раз это теперь моя собственность… — он сделал едва заметную паузу, — я могу смело отдать ее кому захочу. Так что, пожалуйста, съешь. Я поднял взгляд, наконец осмелившись встретиться с его глазами. Он сидел. Напротив меня. В этой маленькой, тускло освещенной кофейне. Тот самый «призрак в костюме», загадка недель, перед которым я пал так низко, что дальше некуда. А теперь он… предлагал мне свой десерт? Добровольно? Или это была лишь изощренная вежливость, способ отделаться от навязчивого дурака, чтобы поскорее вернуться к работе? В конце концов, я нарушил его священный покой, его ритуал тишины и концентрации.

Десять минут спустя

Мы молчали. Гулкая тишина кофейни, обычно бывшая моим единственным спутником, теперь висела между нами тяжелым, неловким покрывалом. Разве мы могли о чем-то поговорить? Я знал его лишь как холодный призрак этих стен, силуэт, приходивший ровно в 23:45, чье имя я узнал ценой полного морального краха. Мои социальные навыки, и без того заржавевшие до состояния тупого топора, сейчас казались вообще бесполезными. Чувствовал себя ужасно. Неловкость жгла изнутри, как щелочь. Я уткнулся лицом чуть ли не в блюдце, механически отделяя ложкой крошечные кусочки бисквита и отправляя их в рот. Вкусно. Невероятно вкусно. Воздушное, тающее, с яркой кислинкой ягод. Но каждая сладкая нота отдавалась горечью позора. Черт, ну почему все пошло не так?! Зачем я вообще к нему полез? А он… Он сидел. Планшет лежал перед ним нетронутым. Вместо привычного штурма цифр и графиков, его внимание было приковано… ко мне. Неприкрытый, аналитический взгляд скользил по моему лицу, фиксируя, наверное, каждую дрожь ресниц, каждый нервный тик. От этого становилось не просто не по себе — было жутковато. Дикая мысль метнулась, как испуганная мышь: «А вдруг он… маньяк? Да брось, Алекс! Выбрось эту дурь из головы!» Но рациональные доводы тонули в море стыда и растерянности. Возможно, он почувствовал эту нарастающую панику. Или просто устал от тягостной немоты. Его голос, ровный, но лишенный прежней ледяной отстраненности, разрезал тишину неожиданно резко: — Кажется… ты следил за мной некоторое время после моего первого прихода сюда. — Он сделал микро-паузу, его взгляд стал еще пристальнее, словно сканируя мою реакцию. — Имя и возраст я тебе уже сообщил. Хочешь что-то узнать еще? Спрашивай. Я невольно глянул на него, замерши с ложкой на полпути ко рту. Спросить? А что, собственно? «Чем занимаешься?», «Какие у тебя увлечения?». Вся эта ситуация и без того выглядела абсурдным, нелепым фарсом. Мой неуклюжий подкат-извинение с пирожным уже был верхом социального кретинизма. Особенно на фоне того, что мои навыки общения давно атрофировались, сведясь к механическим репликам за стойкой и односложным ответам на лекциях. Свидания, легкий флирт, просто дружеская болтовня — все это казалось сном из какой-то другой, давно утраченной жизни. Всё прошло мимо, как трамвай мимо остановившегося на рельсах идиота. — Боюсь, я не знаю, что спросить, — выдавил я сухо, опуская взгляд обратно в блюдце. Хоть честно. Хоть правду. Больше лжи я не вынесу. — Что же, — его голос прозвучал почти… мягче? Или это показалось? — Позволь я изменю вопрос. Что узнал ты обо мне за все время твоего… скрытого наблюдения? Какие выводы сделал? Я поперхнулся крошечным кусочком бисквита, едва не выронив ложку. Кашель забил горло. Когда я смог поднять глаза, он все так же сидел напротив, но выражение его лица… Оно изменилось. Исчезла привычная каменная маска. Взгляд стал живым, заинтересованным. Не насмешливым, не осуждающим. Скорее… как у ученого, обнаружившего необычный, неклассифицированный экземпляр. Интерес чистый, почти детский, но от этого не менее смущающий. — Ну… — я закашлялся еще раз, чтобы выиграть время, мысленно лихорадочно перебирая аргументы. Говорить? Молчать? Алекс, ты сейчас себя окончательно закопаешь! Но что-то сильнее страха и стыда заставило меня открыть рот. Раз тонуть — так с музыкой. Красиво. — Приходишь ты поздно… — начал я медленно, глядя куда-то в район его галстука. — Где-то явно работаешь до ночи, серьезная должность, судя по… по всему. Берешь американо, чтобы взбодриться и работать дальше. Твой планшет… — я махнул ложкой в его сторону, — там всегда куча графиков, схем, цифр… Значит, работаешь сверхурочно. Огромная ответственность. Бешеная нагрузка. Я сглотнул, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Я не знаю, что еще… — Стой! Остановись! Но язык уже понесло в саморазрушение. — У тебя… приятный парфюм. Легкий. Холодноватый… Древесно-пряный что ли? Я уловил его, когда… когда… «Черт побери, Алекс!» — мысленный вопль заглушил голос. Я резко замолчал, буквально впившись ногтями себе в колено под столом. Идиот! Полный, абсолютный идиот! Это прозвучало как самый тупой, неуместный комплимент в истории человечества. Как подкат в дешевом баре. Я рискнул поднять взгляд, готовый увидеть презрение, насмешку или ледяное отвращение. Но увидел… нечто немыслимое. Его лицо. Нет, не гнев. Не усмешка. Его щеки явственно порозовели. Легкий румянец пробился сквозь привычную сдержанность. Его взгляд на мгновение метнулся в сторону, прежде чем снова вернулся ко мне, но уже без прежней уверенности. Где его легендарная холодная собранность? Почему он… смущен? Растерян? От волнения я невольно прикусил нижнюю губу, ощущая, как мое собственное лицо наливается густой, предательской краской, жаркой до боли. Воздух в кофейне, всегда пахнувший кофе и одиночеством, вдруг стал другим. Густым, наэлектризованным, вибрирующим от невысказанного. Атмосфера… переломилась.