искушение.

иногда вера передается из рук в руки - от родителя к ребенку - как наследство, ценное приданное. иногда к Богу нужно прийти. через боль, утрату, болезни или трудности. путь каждого уникален и неисповедим. он - личное спасение, надежда. но что, если спасли тебя насильно? если посчитали грешником, нуждающемся в божественном прощении? взяли под руку и грубо втолкнули в собор, желая, чтобы ты повиновался, чтобы сдался и уступил? колени далии разодраны в кровь - сложно сказать, сколько раз он падал, вырываясь, когда родители против воли вели его в собор Барбатоса, архонта свободы. далию до жути смешит этот диссонанс, но он молчит: щека ещё горит от прошлого удара. неудивительно. родители как всегда невероятно жестоки. ровно как и невероятно набожны - ещё один диссонанс. с самого детства далия чувствовал, что любовь его родителей к Богу гораздо сильнее, чем к собственному сыну. чего он только не делал, чтобы заслужить их признание и внимание: стал лучшим учеником в классе, подающим надежды; готовился поступить в академию; вступил в церковный хор и даже почти уверовал.. и если в матери хоть иногда прослеживались зачатки любви, отец был непреклонен. именно тогда далия окончательно возненавидел Его - Бога, что забрал у него родителей ещё при жизни. — пастор выбьет из тебя всю дурь, раз мы не смогли. - голос отца вырывает юношу из размышлений, - как смеешь ты порочить нашу семью?! осквернять мой род таким.. грехом! - слова, подобно яду, расползаются по телу, ослабляя и раня. подняв взгляд на ведущего его отца, далия замечает привычное выражение: сжатые от гнева зубы, морщинка между бровей, которая, казалось, настолько въелась в лицо, что не пропадает никогда, и глаза, сжигающие ненавистью. глупый вопрос - «любовь - грех?» - чуть было не вырывается из уст юноши, но он вовремя прикусывает язык. далия знает ответ: такая - грех. по крайней мере в сознании отца и матери, своеобразно трактующих учение Барбатоса о свободе и праведной жизни. отец, мучаясь отдышкой, замирает перед лестницей, ведущей к собору. хочет рявкнуть что-то ещё, но мать дергает его за рукав, останавливая. не потому что сжалилась над сыном, - конечно нет, в ней ведь не осталось и следа этого бренного чувства, - а из-за барбары, проходящей мимо. далия с ней знаком - пели вместе в хоре, до тех пор, пока он окончательно не разочаровался в Барбатосе. прилежная, усердная, искренне верящая. словом - квинтэссенция всего того, что родители хотели видеть в своём сыне. юноша морщится. тошно. от идеальности, вылизанности и чистосердечности этой девчонки. от глупых хвостиков, ангельского голоса и благоговения перед Богом. ведь сколько бы он ни пытался - не мог приблизиться к её образу ни на шаг. это до жути злит. далия трясёт головой, пропуская мимо ушей приветствия и обмен любезностями родителей с девчонкой. наблюдает за лицами. мысленно отмечает: отец никогда не смотрел на него так. так по-доброму, с улыбкой, без этой дурацкой морщинки между бровями, с детства пугающей и знаменующей только плохое. родители счастливы её видеть. осознание уже не расстраивает, слишком давно далия к этому пришел. он лишь грустно ухмыляется и отворачивается, издалека осматривая витражи собора. что его ждет?.. попрощавшись, барбара уходит, а осунувшиеся и недовольные лица родителей возвращаются на свои законные места. отец молча берет далию за локоть и, шумно выдохнув, ведёт к собору. высокие башни, шпилями царапающие небеса, остроконечные готические арки, изысканные витражные окна и массивные скрипящие двери всегда завораживали далию несмотря ни на что. он презирал Бога и веру, но не мог не признать - сюда тянет. собор действительно приковывает взгляд, манит, заставляет кожу покрываться мурашками у всех, кто проходит мимо и кидает на него взор. это будто магия, не оставляющая равнодушным никого, даже самого прожжённого атеиста. проходя мимо отто - стражника ордо фавониус, ежедневно стоящего у входа в собор - родители притворно улыбаются и кивают, приветствуя. мерзкое скользкое чувство скапливается у далии в груди. отвращение. к их двуличию, лицемерию и лживости. к маскам, которые они ежедневно натягивают на лица, пытаясь казаться правильными, приветливыми прихожанами, верующими до мозга костей и неустанно исполняющими все заповеди Барбатоса. юноша сдерживает кривую ухмылку, прикусывая щёку изнутри. уж слишком ему нравится привычное отражение в зеркале, чтобы омрачать его очередными синяками и ссадинами, старательно оставленными кулаками отца. заходят. закатное мондштадтское солнце пробивается сквозь витражи, оставляя на холодном мраморном полу яркие пятна. джиллиана, заметив посетителей, с добродушной улыбкой подходит ближе. предвосхищая её вопросы, отец натягивает улыбку в ответ и удивительно мягким тоном обращается к ней, опережая: — сестра джуллиана, здравствуй. не подскажешь, пастор еще не ушел? - отец снисходительно кивает в сторону сына, - нам есть что с ним обсудить. — конечно, он в исповедальне. можете подождать его там. - девушка указывает в сторону скамеек и, сложив руки, удаляется, чтобы не мешать. присев на самую дальнюю скамью и насильно усадив рядом сына, родители тревожно оглядываются, ожидая пастора. далия скрещивает руки на груди и откидывается на спинку сиденья. предвкушает до жути драматичную сцену, которую - он уверен - родители заготовили заранее. поднимает взгляд и рассматривает узорные своды собора, ухмыляясь мыслям. — вы ко мне? - звонкий, певучий голос, вовсе не подходящий этому месту, вдруг прорезает тишину. подняв глаза, далия осматривает его владельца: молодой красивый юноша, на вид ненамного старше самого далии. его идеальное лицо обрамляют темные волосы, заплетённые в косы. мягкие, плавные черты завораживают, не позволяя отвести от них свой взор. парень улыбается искренне, смотря на прихожан. — пастор, - отец тут же встаёт, грубо поднимая за собой далию, - мы ждали вас. хотели обсудить весьма деликатную проблему. это наш сын. он.. грешен. - умоляющее выражение на лице отца, появившееся в ту же секунду, никак не вяжется с тем гневом, что горит у него в душе. далие хочется смеяться от очередного абсурдного наблюдения и он позволяет себе улыбку, пока тот продолжает тираду, - венти, помогите наставить его на путь истинный. пастор задерживает на далие изучающий взгляд и смотрит будто прямо внутрь, туда, где зиждется душа. улыбнувшись и кивнув каким-то своим мыслям, приглашает прихожан снова сесть. смотрит на главу семейства, вопрошая: — каков его грех? мать, посчитав, что сейчас идеальный момент, начинает рыдать, явно пытаясь убедить венти в искренности и праведности их с отцом намерений. далия, всё еще наблюдающий за парнем, мог бы поспорить: в этот момент в глазах пастора промелькнули искорки веселья, а губы резво подавили странную нахальную улыбку. — мужеложство, - презрительно бросил отец, взяв за руку плачущую жену в мнимом жесте поддержки, - мы не раз замечали его на прогулках с юношами и думали, что это его друзья, но.. далия, закатив глаза и решив прервать этот неловкий спектакль, подал голос: — сегодня они застали меня пьяного, целующего какого-то стражника в таверне, - ни тени смущения не промелькнуло на лице парня, самоуверенно смотрящего в глаза венти. он получал наслаждение, гордо говоря о своем «грехе» вот так, прямо перед пастором, задумчиво уставившемся в ответ. немой вопрос - «и это всё?» - читается на лице венти, когда он переводит взгляд на родителей далии, продолжающих драматично сидеть и страдать. порыв рождается в голове быстро и он ему следует. — мне необходимо поговорить с вашим сыном наедине, - пастор поддерживающе улыбается и проводит рукой в сторону выхода, - вы можете идти. отец хочет возразить, но мать вовремя сжимает его руку. нельзя. они слишком долго создавали эти маски кротких, благочестивых прихожан, чтобы вот так просто лишиться их. пара поднимается, складывая руки в молебном жесте и медленно уходит прочь, вслушиваясь. венти, всё ещё стоящий перед далией, переводит взгляд с его родителей на самого юношу. тот заинтересованно смотрит, выжидает дальнейших действий. сейчас всё это напоминает ему глупую игру, которую он вынужден поддержать. — твои родители считают, что ты грешен и просят меня.. наказать тебя? исправить? - венти наклоняет голову вбок, наблюдая за реакцией, - они искренне полагают, что это в моих силах.. лицо далии выражает лишь безразличие, леность и скуку, вызывая у венти кривую ухмылку. он продолжает: — но тебе плевать. не считаешь, что грешен? не испытываешь вину перед ними и Богом? - в глазах мелькает странное любопытство. не презрение, не осуждение, а неподдельный интерес, сочащийся откуда-то из глубин сознания. далия наблюдает за пастором также усердно, внимательно, как и тот за ним. игра становится интересней, а лицо венти всё ещё манит. его черты пробуждают желания: коснуться, провести пальцем, ощутить. с вызовом отвечает: — я не испытываю вины. и должен ли? - далия демонстративно оглядывается и разводит руки в стороны, показывая, - это собор Барбатоса, архонта свободы. что, как ни любовь, он должен поддерживать? где, как ни здесь, я должен чувствовать вольность, поддержку и право выбирать? на губах венти появляется улыбка. её не прячет, - одобряет. осматривает собор, подмечая: джуллиана ушла. — считаешь, Барбатос поддержит твое падение? - шепчет, наклоняясь ближе. в словах - ни грамма яда, лишь игра, между ними - места меньше, чем нужно для молитвы, - поддался дьявольскому искушению и ждешь, что не осудят? от близости далия теряется, несколько секунд молчит. он не страшится - нет, но что-то в глубине души дрожит. от непонимания. от интереса. — поддержит ли? плевать. моя любовь - не грех, я знаю это точно. — глупец. всё это - не любовь. порок. - тон голоса серьёзен, но глаза смеются, - тот стражник.. знаешь ли его? ты ведь поддался искушенью, алкоголю. ваш этот поцелуй.. спонтанность и притворство, не более того, - шагает, сокращая расстояние. зеленые глаза сверкают. далия вздрагивает, сжимает губы, но взгляд отвести не может. почти добровольно тонет в нем, ища ответ. венти не даёт мысли развиться, вопрошает: — хочешь поддаться искушению и сейчас? - говорит тихо, на удивление робко, - только скажи. далия замирает. он всегда знал, что дьявол приходит в самых прекрасных обличиях, чтобы соблазнить, затуманить разум, и считал это глупостью, не верил. до этой минуты.