Благослови твои ступни (Bless Your Soles)

У гномов ноги считались священными. Именно они первыми касались земли, над которой Махал даровал им владычество, и это первое прикосновение было чем-то особенным, личным опытом для каждого из Семи Отцов, когда они впервые пробудились под горами. Торин услышал эту историю ещё в самом раннем детстве, наверное, когда ещё маленьким камушком сидел на коленях у няни. С тех пор её твердили ему снова и снова, бесконечно. Ноги гномов были благословенны. Их могла видеть лишь мать, когда ты ещё младенец, и ты сам, когда станешь взрослым. Полагается носить плотные носки и тяжёлые сапоги всегда, без исключений. В первую очередь, чтобы защитить нежную кожу, впервые ступившую на камни Средиземья. И Махал упаси тебя снять обувь на людях! На протяжении жизни Торин редко задумывался об этом, просто всегда держал ноги как положено, то есть надёжно укутанными. Даже среди поселений Людей, где бедняки бегали в изношенных башмаках или, О, Махал, босиком! Поначалу это казалось ему возмутительным, но со временем гномий принц привык и начал считать себя закалённым, непоколебимым гномом… до тех пор, пока не встретил первого Хоббита. Хоббиты вообще не носили обувь. Видимо, сама идея казалась им странной и, наверное, небезосновательно. Торин был поражён размером ступней у этого крошечного создания — он едва не наехал на одну из них своим пони, когда одно из этих существ понеслось за курами по просёлочной дороге. Торин в ужасе отвёл взгляд, когда увидел большие ступни, шевелящиеся пальцы и кудри на подъёме стопы, почти не уступающие завиткам на голове. Не глядя, гном спросил дорогу к Хоббитону — Гэндальф сказал, что его новый взломщик должен быть там, — и мальчишка весело щебетал в ответ, нырнув под живот пони и, договорив, тут же продолжил гнаться за курами. Торин смотрел ему вслед, пока босые ступни мелькали по дороге, поднимая за собой пыль, и только тогда он понял, что напрочь забыл, как туда идти.

***

Бильбо Бэггинс — мягкий, утончённый джентльмен, которому вовсе не место в дикой природе. Торин до сих пор не уверен, что одобряет участие этого конкретного взломщика в их походе, но у него не было особого выбора, когда Гэндальф показал своё истинное лицо, а теперь, когда они уже поднимались на холмы перед Туманными горами, искать другого, пожалуй, поздно. Хоббит слишком мал, слишком мягок, чересчур… привлекателен. Его руки, очевидно, больше знакомы с чернилами, чем с каким бы то ни было трудом, и у него тревожащая страсть к носовым платкам. Единственное, что у него, похоже, действительно приспособлено к жизни в дикой природе, это его ноги. Такие ноги! Щёки Торина заливаются краской каждый раз, когда он о них вспоминает, и он мысленно проклинает нянек и наставников, которые с детства вбивали ему в голову священные гномьи обычаи и табу. Теперь, стоит ему лишь увидеть эти пальцы, эту изящную лодыжку, плавный изгиб икры, в голове возникает одна мысль: это же неприлично! Его собственные пальцы ног, скрытые под слоями шерстяных носков и кожаных сапог, сжимаются, когда Бильбо карабкается на что-нибудь, и его босые пальцы расправляются, сгибаются, цепляются за поверхность… Он вытирает лоб о рукав своего плаща, чувствуя, как мысли разбредаются совсем не туда, и тихо рычит, когда Двалин бросает на него выразительный взгляд и подгоняет пони ближе. — О чём задумался? — невинно поинтересовался Двалин, приподняв изуродованные шрамами брови в многозначительном жесте. Торин на мгновение подумывает врезать ему по лицу, но в итоге решает просто не удостаивать наглость ответом. Это, увы, не срабатывает. — У хоббита, надо признать, прелестные ножки, а? Торин удваивает ярость в своём взгляде, но Двалин повидал в жизни и не такое, поэтому только ехидно ухмыляется. — И щиколотки знатные, — добавляет он, лениво растягивая пальцы на поводьях и снова сжимая их. Торин безошибочно догадывается, о чём тот думает, потому что, проклятье, сам думает о том же самом. Эти тонкие щиколотки так и просятся, чтобы за них ухватиться, чтобы крепко удерживать Бильбо, разведя ему ноги для хорошего, основательного… Балрог побери! Ему точно уже ничто не поможет. — А ещё… — начинает Двалин, но Торин резко выставляет ногу и отвешивает пони товарища ощутимый пинок в бок. Тот взмывает вперёд в галопе, и Двалин с воплем и проклятиями на кхуздуле вцепляется в переднюю часть седла, чтобы не свалиться.

***

Ночью они остановились в относительном укрытии небольшой рощи, и Торин, чувствуя себя обиженным на весь мир, первым назначил в дозор Двалина. Остаток раздражения достался Бильбо — тот вздрогнул от неожиданности, когда ему велели собрать хворост, и нервно повёл пальцами ног. Торину пришлось срочно сесть. Хоббит засеменил по опушке, собирая упавшие ветки, и ему приходится сделать на несколько ходок больше, чем если бы Торин отправил кого-то из гномов. Одной из первых охапок хватило, чтобы Глоин развёл костёр, но он всё равно отправил Бильбо ещё за парочкой, якобы про запас. Во время одной из таких ходок — Торин к тому моменту почти успел успокоиться, наблюдая, как Бомбур и Бофур спорят, что будут готовить на ужин, — из леса донёсся тонкий испуганный вскрик. Гномы мгновенно вскочили, руки сами потянулись к ножам и топорам, и Торин с грохотом прорвался сквозь кусты к тому месту, где последний раз видел хоббита. Бильбо стоял на одной ноге, неустойчиво балансируя, и рассматривал ступню другой. Торин остановился перед ним в замешательстве и чуть не отпрянул, когда хоббит с выражением мольбы на лице протянул к нему босую ногу. — Кажется, у меня заноза, — выдыхает Бильбо, голос у него напряжённый, на грани. Торин не доверяет себе настолько, чтобы взглянуть, но к ним уже подходят остальные гномы, привлечённые шумом, а мысль о том, что кто-то ещё сейчас будет разглядывать ступни хоббита, вызывает у него почти физическое отвращение. — Кто-нибудь может посмотреть? Торин резко распускает собирающуюся вокруг толпу. — Нашему взломщику, похоже, нужно просто больше тренироваться в лёгкости походки, — говорит он. Гномы усмехаются, делают вид, что не смотрят на ступню Бильбо — как и подобает приличным гномам, — и расходятся, а Торин предлагает хоббиту сесть на пень. Света пока хватает, чтобы всё разглядеть без труда. Торин глубоко вздыхает, прежде чем опуститься на колени. Бильбо осторожно подаёт пострадавшую ногу, подвешивая её над коленями Торина. Когда Торин поднимает глаза, то видит, что это лицо — такое миловидное — и вправду растерянно, с оттенком искреннего изумления, но без хитрости, без злого умысла. Он просто не знает, что значат ноги для гномов. И Торин подозревает, что будь он в курсе, какую оплошность совершил, то был бы в полнейшем ужасе. Впервые в жизни Торин касается чужой ступни. И издаёт при этом нечто совершенно непристойное — сдавленный, хриплый звук где-то из глубины горла. Волоски на подъёме стопы чуть темнее, чем спутанные кудри на голове хоббита, и ощутимо жёсткие. Сама ступня представляет собой крепкую лапку, кости хорошо видны под кожей, а сухожилия проступают под поверхностью. Подошва такая грязная, что Торин даже не надеется что-то там разглядеть, но кусочек дерева оказался приличного размера и был вполне заметен даже без усилий. — У Дори или Оина наверняка найдутся щипцы, чтобы это вынуть, — сказал он. — Ты сможешь идти? — Думаю, да! — Бильбо моргнул, заметив, что Торин всё ещё не отпускает его ногу. — Эм… мистер Торин? «У него такие изящные своды стоп», — пронеслось у Торина в голове в каком-то безумном помутнении, «а пятки — просто совершенные, округлые…». Он легко мог представить, как эти пятки стучат ему по бёдрам, когда он толкается в хоббита медленно, но глубоко. Как пальцы Бильбо сжимаются от удовольствия, когда он с силой входит в податливое, принимающее тело… Торин выронил ногу, будто обжёгся, и резко отступил. Если на лице Бильбо и мелькнула тень разочарования, то Торин этого не заметил. — Я сам дособираю хворост, — сказал он глухо, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — А ты возвращайся в лагерь. Он дождался, пока услышит приглушённые приветствия — значит, Бильбо вернулся к остальным, — а затем отдёрнул штаны и бельё, чтобы сжать член в судорожном порыве, несколько раз дёрнуть и кончить со стоном, который он обязан заглушить, уткнувшись в рукав, чувствуя себя по-настоящему, во всех смыслах, грязным человеком.

***

Всю ночь Торин остаётся холоден с Бильбо и в особенно дурном расположении духа со всеми остальными. Оин вытаскивает занозу из ступни хоббита — он ведь целитель, вспоминает Торин, а гномы не раз роняли себе на ноги такие тяжести, от которых не спасали даже самые добротные сапоги. После осмотра Оин велит Бильбо нанести мазь на неприятный прокол. Хоббит отказывается от запасной пары носков, которые предложил ему Бофур, чтобы уберечь ноги от дальнейших травм, но соглашается перевязать рану на ночь. Все остальные гномы тоже, похоже, не знают, как себя вести при виде хоббичьих ступней, и это Торина вполне устраивает. Хотя ни один из них, похоже, не страдает от похоти при одном только взгляде на них, как он. Двалин, разумеется, плевал на приличия и без зазрения совести разглядывает пальцы Бильбо, но остальные, как и положено приличным гномам, стараются отводить глаза. Гэндальф, в отличие от всех, остался на своём мшистом насесте, когда гномы бросились спасать Бильбо, и теперь с удовольствием уплетает вторую порцию рагу от Бомбура, пока Фили и Кили подкрадываются к нему с двух сторон. — И что вам двоим нужно? — спрашивает волшебник, не отрываясь от ложки, и Торин косится в их сторону. Просто на всякий случай, если племянники собираются ляпнуть какую-нибудь глупость. Кили оглядывается по сторонам с подозрением, и Торин закатывает глаза: точно, сейчас последует какая-нибудь идиотская выходка. Фили в конце концов набирается храбрости и решается заговорить. — Мы хотели узнать кое-что про хоббитов, — сказал Фили, наклоняясь назад, чтобы убедиться, что Бильбо достаточно далеко. Тот действительно сидел на другом конце поляны и играл в кости с Ори, Нори и Бофуром. — Ну так спросите у нашего взломщика, — отозвался Гэндальф, но в глазах у него сверкнула озорная искра. — Ну, мы… — начал Кили, но договорить не смог, ярко покраснел и запнулся, и Торину вдруг стало приятно знать, что краснеют при подобных темах все из линии Дурина, а не только он один. — Мы хотели узнать про его ноги, — прошипел Фили. Торин подавился собственным дыханием. — Про ноги! Ну и ну! — с чувством произнёс Гэндальф и принялся с неторопливым удовольствием доедать своё рагу, словно намеренно растягивая паузу. Когда он наконец поставил миску, Фили с Кили буквально подпрыгивали на месте от нетерпения, и Торин, сам не свой от возбуждения, встал и пересёк поляну, якобы, чтобы подбросить дров в огонь и погреться, но на самом деле, чтобы встать ближе и не упустить ни слова. — Хоббиты — существа странные, как вы, я уверен, уже догадались, — заговорил волшебник. — Они двигаются тихо, быстро, и удивительно цепки пальцами ног, если вдруг приходится забираться куда-то. — Они не носят обувь! — воскликнул Кили таким тоном, будто перед ним предстала картина морального разложения. Торину пришлось замаскировать смех под кашель. — Рад, что вы всё-таки это заметили, — с легким раздражением отзывается Гэндальф. — Да, они действительно не носят обувь. Подошвы у них со временем становятся жёсткими, мозолистыми, а слой волос на верхней части стопы сохраняет тепло и даже частично защищает от влаги. Я не припомню ни одного хоббита, который бы захотел носить ботинки или хотя бы носки! — Но… — Кили с сомнением опускает взгляд на свои тяжёлые сапоги. — Это же неправильно! Волшебник тяжело вздыхает. — Хоббиты не относятся к ногам так, как гномы. Для них это удобное средство передвижения, многие гордятся тем, что у них чистые ступни и аккуратно расчёсанные завитки, но на этом всё. Мистер Бэггинс не в курсе ваших обычаев, разве что ему уже довелось столкнуться с вашей ужасающей манерой вести себя за столом. «Аккуратные, чистые хоббичьи ножки…» — думает Торин, слегка ошеломлённый внезапно охватившей его волной вожделения. «С этими светлыми завитками… и этими изящными щиколотками, за которые можно держаться…» В тот вечер он приказывает компании отправиться на ночлег пораньше. Всю ночь ему снятся хоббичьи пальцы, медленно скользящие вверх по его ногам.

***

Тролли и всадники на варгах надолго выбивают из головы Торина все мысли о прекрасных хоббичьих ножках — по крайней мере, на несколько дней. А потом их отряд добирается до Ривенделла. У всех статуй там босые ноги, аккуратно вырезанные пальцы, тонкая резьба, и Торин считает это просто возмутительным. В его покоях висит высокая картина: хрупкая эльфийка сидит на ветке дерева и, разумеется, тоже босая. Торин лично снимает трижды клятое полотно со стены. Проклятые эльфы, наверняка специально повесили её здесь. Сколько бы неприязни он ни испытывал к эльфам, отправляться в путь сразу у него не поднимается рука. Его компания страдает от укачивания и усталости, а после того, как пони сбежали от троллей, они потеряли запасы провизии. Надо восстановить силы, пополнить запасы, и только потом можно будет уйти из этого проклятого места, будет на то воля Элронда или нет. По крайней мере, Гэндальф на их стороне, и хотя эльфийский лорд явно не в восторге от того, что Торин бродит по Средиземью и раздражает дракона, открыто против этого плана он не выступает. Гномы в основном живут в одиноком зале на одном конце поселения, куда редко заглядывают эльфы. Торин с Балином, по чину, получили отдельные комнаты. У Гэндальфа, как выяснилось, здесь вообще постоянные покои, поскольку он тут частый гость. По соседству с их залом находятся бани, питаемые водой одного из водопадов, который будто пытается поглотить эльфийские постройки, как лианы, оплетающие фундамент. Там целый ряд горячих купален, постоянно источающих пар, и несколько прохладных душей под открытым небом. Все из компании так или иначе побывали там в первый же день, Торин же тянул до последнего, прежде чем отважиться и войти в бани. Он находит уединённую купальню с душем — туда не заглянешь случайно, если просто открыть дверь, — и начинает стаскивать с себя все липкие, вонючие слои одежды. Чтобы снять штаны, приходится расшнуровать и сапоги, но последними остаются плотные шерстяные носки. Почти шок — снова увидеть свои собственные ноги, после того, как так долго их скрывал, и гном не может не пялиться на них в течение минуты. Ступни и лодыжки на пару тонов светлее остальной части ног, которые хоть изредка да видели солнце. А по сравнению с его руками и торсом и вовсе ослепительно белые. Ни шрамов ниже колен, ни мозолей на пятках и пальцах. Ногти аккуратные, ровные. Торин всегда строго соблюдал эту часть священного обычая, и тщательно заботился о своих ногах. Погружение в горячую воду снимает усталость с мышц и расслабляет плечи. Торин опускается на каменную ступень под водой, раскидывает руки по краям купальни и на минуту откидывается назад, позволяя себе просто расслабиться. Мягкие шаги касаются плитки неподалёку. Голова Торина тут же поворачивается, все мысли о покое мгновенно исчезают, и напряжение возвращается в полной мере. В горле уже застревает глухое рычание, и он лихорадочно соображает, как бы прогнать незваного гостя, не вылезая из ванны и не обнажая перед ним ноги, когда Бильбо Бэггинс высовывает голову из-за резной каменной колонны. — Махал… — выдыхает Торин сквозь зубы, откидываясь назад к краю купальни с мрачной миной. Бильбо подкрадывается ближе на цыпочках и тихонько ахает от неожиданности. — Ты тоже можешь принять ванну, взломщик, — рычит Торин. — На этот раз я не буду возражать против твоей невнимательности. Хоббит начинает горячо извиняться, но Торин отмахивается. Сейчас он уже менее раздражён: лучше уж хоббит, чем кто-нибудь из любопытных сородичей, или, что ещё хуже, эльф! Нет, Бильбо пусть остаётся. Он нарочито отворачивает голову и недолго ждёт, пока не слышит шелест снимаемой одежды. Хоббит — существо чистоплотное, а после встречи с троллями он весь пропитан вонью и слизью, так что желание помыться, похоже, пересилило застенчивость. Прядь волос соскальзывает Торину на лицо, и он откидывает голову, стряхивая её. Движение приводит его взгляд как раз к краю соседней купальни и ровно в тот момент, когда Бильбо опускает в воду одну ногу. Он тихо стонет от удовольствия, следом уходит в воду вторая, а потом и всё тело. Хрупкое равновесие, которое Торин выстраивал в себе последние дни, даёт предательскую трещину. Он резко отворачивается и сосредотачивается на спасительном списке: сапфиры, изумруды, гранаты, корунд, обсидиан… Бильбо вообще не помогает делу. Он напевает себе под нос, время от времени спонтанно вставляя отрывки песен, а то вдруг шипит или тихо охает, когда вода касается ушибов и ноющих мышц. Один особенно громкий вздох, и у Торина не остается выбора — совсем никакого выбора, как он убеждает сам себя, — кроме как развернуться. С особенно прелестным румянцем Бильбо вновь приносит извинения и добавляет: — Просто… спина немного ноет, вот и всё. У Торина рот сам по себе начинает говорить, не дожидаясь команды от мозга. Возможно, в этот момент он слушал другие органы. — Подойди, я попробую размять мышцы. — О, но…! — Бильбо опускает взгляд на воду, доходящую ему до груди, и краснеет ещё сильнее. — Это было бы… не совсем прилично. Но когда он поднимает глаза, в его взгляде виднеется надежда и едва скрытое приглашение, несмотря на все слова. Торин чувствует, как уголки губ поднимаются в хищной усмешке. — Иди сюда, — рычит он. И хоббит, конечно же, идёт. Выбирается из своей купальни — весь — обнажённый, блестящий от струек воды, и с всплеском опускается в ту, где сидит Торин. — Сядь сюда, — говорит гном, усаживая его на ступеньку прямо между своими мощными бёдрами. Его руки ложатся на плечи Бильбо, разница в размерах сразу бросается в глаза. Торин облизывает губы, наклоняется ближе и низко, с вибрацией в голосе, шепчет хоббиту в ухо: — Где болит? — Ниже, — выдыхает Бильбо, очевидно, питающий слабость к глубокому властному голосу. Торин мрачно усмехается и скользит ладонями ниже, туда, где тёплая вода встречается с гладкой кожей хоббита. — Здесь? — Торин вдавливает большие пальцы в мышцы по обе стороны от позвоночника хоббита и рычит от резкого выдоха хоббита и выгиба чужого тела. Несколько пальцев задевают его икры, но он не обращает внимания, потому что теперь Бильбо хнычет и просит опуститься ещё ниже. Его руки скользят к пояснице, и хотя хоббит, по всей видимости, озабочен не только болью в спине, мышцы там и впрямь напряжённые. Торин знает, что такое затекшая спина, и потому глубоко вжимает пальцы в плоть, добираясь до самых тугих, затвердевших мест. Взломщик сначала шипит и судорожно вдыхает, но вскоре звуки становятся более протяжными, смягчёнными. Он задыхается и стонет, ерзая, прижимая зад к бёдрам Торина. Гном чуть раздвигает ноги, вздрагивает, когда острый изгиб ступни задевает его под коленом, и Бильбо скользит назад как раз настолько, чтобы очень заинтересованный член Торина прижался к его спине. Маленький негодник только всхлипывает и изгибается, чтобы поймать Торина в жаркий, требовательный поцелуй, хватаясь за тёмные пряди у него на затылке. Они целуются долго и жадно, язык Бильбо проникает глубже, дразня, вызывая из гнома хриплый рык. Торин подхватывает его, разворачивает и усаживает к себе на колени, делая резкий вдох, когда чувствует, как ступни хоббита касаются внешней стороны его бёдер. Чтобы не поддаться грязному желанию вновь взять их в ладони, он резко притягивает Бильбо к себе и целует снова и снова, пока оба не начинают хрипеть от нехватки воздуха и вынуждены отстраниться. Мягкая ладонь Бильбо ложится на грудь Торина, нерешительно, но чувственно, а под водой их члены трутся друг о друга, вызывая у обоих судорожный вдох. Торин ловит этот жест — глоток, что подкатил к горлу хоббита, — и впивается в его шею, оставляя резкий укус и след от влажного поцелуя по нижней стороне его решительной маленькой челюсти. Бильбо стонет, откидывает голову, предоставляя Торину полную свободу действий, и тот целует, покусывает, облизывает, царапает бородой оставленные следы, потому что хоббит вздыхает при этом так сладко. Маленькие розовые соски возбуждённо вздрагивают, напрягаются от каждого движения языка по ним, и Бильбо пискливо всхлипывает от нежного поглаживания щетины, которое следует за этим. — Не останавливайся, — напоминает Торин, когда руки хоббита перестали двигаться вниз, сбитые с ритма чередой удовольствий, которыми гном его осыпает. Почти сразу пальцы продолжают путь: пробираются сквозь густые волосы на груди, скользят по животу, следуя за линией мускулов, и наконец добираются до напряжённого, пульсирующего члена — того самого, из-за которого у гномьего принца давно уже не осталось ни одной связной мысли. Глаза Бильбо округляются почти комично, когда он впервые касается его, но тут же темнеют, наполняются жаром и голодом. Торин почти готов усмехнуться. Почти — до тех пор, пока его взломщик не подаётся бёдрами вперёд и не обхватывает двумя руками оба их члена сразу. Только двумя руками он может охватить их толщину, и Торин резко втягивает воздух. Движения Бильбо сперва неуверенные, неловкие, но он быстро находит ритм и большие пальцы начинают дразнить головку Торина на каждом подъёме, экспериментируя с нажимом, пока не вырывают из груди гнома низкий, глухой стон. Торин накрывает маленькие руки хоббита своей собственной и начинает двигаться быстрее, сжимая чуть крепче. Бильбо жалобно мычит, прижимается губами к краю его рта в затуманенном удовольствии. Гном поворачивает голову, ловит его в поцелуй, одной рукой запутывается во влажных от пара кудрях и не отпускает, удерживает это распутное маленькое существо на месте. Теперь Бильбо не может остановиться: его бёдра рвутся вперёд в безотчётных толчках, губы распухли от поцелуев и срываются на бессвязные, умоляющие звуки. Торин, сжалившись, добавляет к каждому движению запястья хитрый поворот, и вскоре взломщик стонет, выгибается, и кончает с пронзительным всхлипом, дрожа у него на коленях. В другое время Торин, возможно, захотел бы поиграть с ним подольше: довести до края, удерживать там, медленно утоляя собственную похоть. Но он не чувствовал чужих прикосновений, кажется, целую вечность, и желание наконец-то просто получить удовлетворение берёт верх. Он позволяет члену Бильбо выскользнуть из их сцепленных ладоней, но продолжает сжимать маленькие руки и усиливает их хватку на собственном возбуждении в попытке снять с себя напряжение. Бильбо расслаблен после оргазма, но подчиняется охотно, его пальцы двигаются послушно и ловко, срывая из Торина глухие стоны. И даже в этой слабости, даже сейчас, он всё ещё слабо задыхается, как будто эти действия всё ещё приносят ему удовольствие. В конце концов, великого Торина Дубощита губит не что иное, как лёгкое царапанье по внешней стороне его бёдер — в тот миг, когда пальцы ног Бильбо сжимаются и расправляются, он кончает так резко, что его самого это ошеломляет. Живот напрягается, бёдра дрожат, и он изливается прямо в ладони Бильбо Бэггинса, и это облегчение накрывает его с головой. Они ещё некоторое время молча сидят вместе: голова Бильбо устроилась у Торина на плече, одна большая гномья рука покоится на бедре хоббита, другая — обнимает за подрагивающую от остаточных ощущений спину. Наконец наступает момент, когда им пора уходить, и Бильбо тянется за прощальным поцелуем, прежде чем позволит себя приподнять, чтобы пересесть. — Не думаю, что стал хоть немного чище после этой купели, — говорит он, но в голосе ни намёка на сожаление. — Вот тебе и урок — не вторгаться в моё купальное время, — мурлычет Торин, довольный и расслабленный. Он наблюдает, как Бильбо роется в груде своей одежды. — Хотя, я бы, пожалуй, не возражал, если бы ты ворвался ко мне ещё раз, если почувствуешь необходимость, — добавляет он с ленивой усмешкой. — Я подозреваю, — отвечает Бильбо с невинной важностью, протягивая новый кусок мыла, — что ты будешь тем, кто станет вторгаться. И я бы посоветовал тебе заранее озаботиться маслом. — Нахальный маленький хоббит! — фыркает Торин, ломая мыло пополам и возвращая кусок. Запах у него явно эльфийский — цветочный, чуть приторный на вкус Торина, но желание по-настоящему отмыться пересиливает. Пены хватает с лихвой, чтобы промыть густые волосы и вычистить даже самую въевшуюся грязь с рук. Бильбо уже выбрался из купальни и перешёл к душевым. Торин наблюдает за ним с ленивым интересом, ибо после столь мощного оргазма обычная гномья выносливость притуплена. Хоббит стал немного худее с тех пор, как покинул свой уютный дом, но в нём по-прежнему оставалась та мягкость спокойной жизни, которую Торин не видел уже много лет: округлый живот, аппетитная, упругая задница… В общем, всё, что делает хоббита хоббитом. Совсем уж безволосым он не был, конечно, но рядом с гномом его кожа как персик, гладкая до самых ступней. Под водой член Торина дерзко подаёт признаки жизни, и гному приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать. Тем временем Бильбо заканчивает мыть грудь и плечи и переходит к участкам поинтереснее. Он медленно проводит мылом по ногам, затем разворачивается боком к стене, чтобы промыть пах, и наконец нагибается, принимаясь заботливо мыть ступни. Любые сомнения Торина окончательно испаряются, а возбуждение нарастает с новой силой. С приоткрытым ртом он наблюдает, как Бильбо аккуратно очищает мыльным куском волосы на подъёме каждой ступни, а затем перекатывает его под сводами стоп, добираясь до пяток и пальцев, вычищая всё до последней соринки. Он делает это с таким сосредоточенным видом, что даже не замечает, как Торин подходит, пока тот не заслоняет ему поток воды. Хоббит поднимает голову и оказывается лицом к лицу с внушительным, уже напрягшимся членом. — У тебя, оказывается, есть запас выносливости! — с усмешкой замечает он и, как будто это само собой разумеющееся, опускается на колени. Торин решает не думать о том, откуда у него такая естественность, и просто запускает пальцы в густые кудри, когда этот шумный, ненасытный рот обхватывает его. С первым прикосновением Бильбо поджимает пальцы ног, и его ступни морщатся. Торин глотает, тяжело втягивая воздух. Хоббит опускает голову и принимает столько, сколько способен — маленький рот обхватывает плоть, язык влажно скользит по чувствительной нижней стороне, и ступни снова судорожно сжимаются. На этот раз Торин не может удержаться. Его бёдра двигаются вперёд сами собой, и он стонет, когда Бильбо вздрагивает, пальцы ног расправляются в шоке, и хоббит едва слышно захлёбывается. Одна рука ложится Торину на выступающую тазовую кость, сдерживая его, а другая охватывает основание члена, не позволяя ему зайти слишком глубоко. Бильбо — тёплый, влажный, сладкий, и Торин должен бы сосредоточиться на том, как его член скользит внутрь и наружу сквозь эти губы… Но взгляд не отрывается от ступней. Пальцы ног шевелятся от удовольствия, словно радуются сами по себе, и в какой-то момент хоббит поднимает глаза и замечает, что принц вовсе не смотрит на него. Член с влажным, неприличным чмоком выскальзывает изо рта, и Торин не в состоянии даже выровнять дыхание, чтобы хоть как-то отвлечь внимание Бильбо, когда тот оглядывается и прослеживает его взгляд… прямо до собственных шевелящихся пальцев. Стыд поднимается волной. Возбуждение отступает, сменяясь оцепенелым ужасом: он узнал. Узнал про это отвратительное, постыдное влечение. Но Бильбо снова смотрит вверх, и в его взгляде нет ни насмешки, ни осуждения, а только яркое, чистое желание. — Тебе нравятся мои ноги? — спрашивает он с самой невинной улыбкой, и даже проводит языком по капле на кончике члена, который всё ещё держит в руке. — Надо было сказать. — Да, — хрипло выдыхает Торин, потрясённый собственной откровенностью, но уже не в силах остановить слова, даже если бы захотел. Взгляд Бильбо — настойчивый, жадный, по-настоящему внимательный — вытягивает из него признание легче любой пытки. — Да. Ты разгуливаешь с ними так открыто… и всё, чего я хотел — это повалить тебя на землю и покрыть каждый их сантиметр своим языком. Я мечтал увидеть, как они дрожат в воздухе, пока я раздвигаю тебя ртом и пальцами, и как они сжимаются на моих бёдрах, когда я вхожу в тебя снова и снова, пока ты не сможешь больше ходить. — Тебе стоит только попросить, мой принц, — отвечает Бильбо, и это звучит больше как ласковое обращение, чем как титул. Он отпускает член, всё ещё пульсирующий в его руке, и склоняется ниже: его губы касаются сначала одной ступни Торина, потом другой, и, возможно, язык на секунду касается кожи — мягко, почти благоговейно, скорее как акт почитания, чем похоти. И Торин уже точно знает, что сегодня хоббит будет его, даже если это будет стоить ему жизни. Он опускается и поднимает Бильбо, чтобы встретиться взглядом. — У тебя есть что-нибудь, чем можно… смазать? — глухо спрашивает он, и усмехается, когда припухшие губы хоббита расплываются в широкой, нетерпеливой улыбке. Бильбо берёт его за руку и ведёт прочь из душевой, заводя в небольшую боковую комнату. Глаза Торина быстро привыкают к полумраку, и то, что он там видит, его более чем устраивает. В углу находится низкий диван, а по центру комнаты стоит кровать. Стены обвиты тусклой зеленью, которую эльфы, как всегда, считают изысканным украшением, но всё внимание Торина привлекает высокая полка, заставленная разномастными флаконами и банками. Бильбо выбирает один и возвращается, протягивая его Торину. — Ты успел исследовать местность, маленький хоббит, — рычит Торин с удовлетворением, когда жидкость в сосуде лениво плещется, обещая масляную текучесть. Он вынимает пробку, и, разумеется, пахнет чем-то цветочным, ведь Махал упаси, чтобы эльфы хоть когда-нибудь не пахли минимум четырьмя видами цветов одновременно. Он мягко толкает Бильбо к дивану, и тот распластывается на нём красиво, с какой-то естественной грацией, раздвигает ноги без колебаний, впуская между ними широкое, уверенное тело Торина, и тихо вздыхает, когда гном склоняется, чтобы провести языком по всей длине его члена, который дрожит и отскакивает обратно к животу при каждом касании. У его взломщика приятный, чистый, живой вкус, и Торин играет кончиком языка вокруг головки снова и снова, пока хоббит под ним не начинает тяжело дышать, хватая воздух ртом, а пятки — отбивать нетерпеливый ритм по пояснице гнома. После недолгой возни и смены позы ноги Бильбо ложатся Торину на плечи, а под бедра подкладывается подушка, для удобства приподнимающая таз. Торин снова склоняется и берёт его в рот — на этот раз, одновременно осторожно вводя смазанный палец в тугое, горячее нутро. Бильбо вздрагивает, тихо скуля, его пальцы впиваются в ещё влажные волосы гнома, судорожно и беззащитно, но ни слова протеста не срывается с губ. Бёдра его дрожат, грозясь захлопнуться вокруг головы Торина. — Ох! — Второй палец вызывает у Бильбо потрясённый вскрик, и за ним вырывается поток такой грязной, отчаянной похоти, что Торин едва верит, что эти слова произносит тот самый педантичный хоббит, который три дня жаловался на отсутствие носового платка. — Ох, да, наполни меня, мой король! Да, пожалуйста! Я мечтал об этом! С самого первого дня, как тебя увидел, только и думал, как ты… ах… как ты возвышаешься надо мной… позволяешь ублажать тебя… и трахаешь меня… Торин!.. прижимаешь к себе и держишь, пока я не начинаю плакать от удовольствия! Он протяжно и хрипло стонет, когда Торин нащупывает упругое место внутри и мягко проводит по нему двумя мозолистыми пальцами. Речь Бильбо становится сбивчивой, лихорадочной, почти беспомощной. — Пожалуйста, прошу, всё, что захочешь! У меня уже пальцы на ногах болят от того, как я их сжимаю, мой король, это так хорошо, я не могу… ах! Когда третий палец медленно, с натяжением вжимается внутрь, пятки Бильбо начинают яростно отбивать ритм по лопаткам Торина. — Я сам раздвину тебе лодыжки, когда буду тебя трахать, — рычит Торин, отстраняясь, когда солоноватый вкус во рту становится слишком насыщенным. Бильбо сдавленно стонет от потери, но несколько резких, глубоких толчков толстых гномьих пальцев в его тугую плоть быстро возвращают хоббита к жизни, и Торин чувствует: он готов. Он стаскивает ноги Бильбо со своих плеч, закидывая их на сгибы своих локтей, и подтягивает его к самому краю дивана. Под поясницу тут же летит ещё одна подушка, чтобы поднять бёдра под идеальным углом. В этой позе хоббит оказывается почти свернувшимся, вынужденным поднимать голову вверх прямо на гнома, пока тот обильно смазывает свой толстый член и прижимается к узкому входу между бёдрами. Торин смотрит на него сверху вниз, медленно, неотвратимо вжимаясь вперёд, пока плоть наконец не раскрывается под натиском, и Бильбо с шумным всхлипом принимает его внутрь. Он двигается размеренно, глубоко, пока его бёдра не касаются упругой задницы хоббита. Там он замирает, давая Бильбо время, насколько может, пока тот прерывисто дышит и судорожно сжимается вокруг него. Наконец, хоббит облизывает губы и делает пробное движение, пытаясь покачиваться на толстом, глубоко сидящем возбуждении гнома. Торин воспринимает это как долгожданное приглашение. Он отступает, меняет хват, обеими руками обхватывает лодыжки и удерживает их, разводя ноги Бильбо в стороны, как и обещал. Он начинает двигаться: сначала плавно, глубоко, с ровным ритмом, но стоит ему заметить, как пальцы ног хоббита выгибаются, как напрягаются сухожилия в этих изящных щиколотках, так разум тут же сдаётся. Темп становится резким, почти беспощадным, но Бильбо только стонет громче, выкрикивая невнятные слова удовольствия и преданности гному, который вбивается в него с каждой секундой глубже, жёстче, вминая маленькое существо в подушки. Проворная рука хоббита тянется вниз, обхватывает его собственный член, и подстраивается под темп Торина. Пара особенно точных, сильных толчков, и Бильбо вскрикивает, изливаясь себе на живот, весь дрожа в сладком безумии. Торин продолжает трахать своего взломщика сквозь послевкусие оргазма, взгляд мечется между лицом Бильбо и его подёргивающимися, сжимающимися, шевелящимися ступнями. Оба эти зрелища — воплощение разврата, соблазн, от которого невозможно отвернуться. Его собственная развязка уже близка, и измотанный разум больше не может управлять телом. Он выходит из ещё подрагивающего, тугого тела, обхватывает обе ступни хоббита и прижимает их к своему члену. Движения резкие, скольжение почти исчезло, остаётся только жар и натяжение, но Бильбо смотрит на него снизу вверх с такой преданностью, а само действие — такое неприличное, грязное, запретное, настоящее кощунство, что Торин не выдерживает. Он кончает с громким рыком, заливая семенем щиколотку хоббита. Волна удовольствия накрывает его ещё сильнее, чем в первый раз. Ему приходится упереться руками в спинку дивана прямо над головой Бильбо, чтобы не потерять равновесие. Руки хоббита тянутся вверх, его ладони скользят по груди, оставляя за собой дрожь, будто впечатывают жар в кожу. На несколько бесконечно долгих минут Торин теряет всякое чувство реальности, пока ноги не подкашиваются и он не опускается на каменный пол, отпуская Бильбо и приваливаясь спиной к дивану. За удовлетворением приходит пустота. На мгновение Торин чувствует себя таким грязным и развращённым, каким не был, пожалуй, никогда в жизни. Но тут Бильбо шевелится за его спиной, перекидывает ногу через него, устраиваясь так, чтобы его ноги свисали у Торина за плечами, а сам он мог наклониться вперёд и обнять гнома. Его губы прижимаются к макушке с невыразимой мягкостью и бесконечной лаской. С этим поцелуем тяжесть отступает. Как это могло быть чем-то постыдным, если Бильбо всё ещё держит его с такой нежностью? В этом нет ни капли жалости, лишь тепло и преданность. И Торин больше не может ненавидеть себя за собственные желания. Он поднимает одну щиколотку к губам и целует её в костлявую впадинку на внутренней стороне, ощущая на языке вкус собственной спермы. Второй тоже достаётся поцелуй, а затем пальцы Торина медленно скользят сквозь мягкие завитки на подъёме стопы, затем скользит еще ниже, поглаживая мизинец, и дальше — вдоль плавного изгиба свода стопы. Они молчат. И Торин вдруг думает, что, возможно, это — самый священный момент за всю его жизнь. — Ноги у гномов священны, — хрипло говорит он, пальцы всё ещё дрожат, когда он проводит ими по густым волоскам. — Их вообще не принято показывать, если можно этого избежать. Не говоря уже о том, чтобы прикасаться… — он сглатывает, — или… трахать их. Прикосновения Бильбо действуют успокаивающе: он гладит гнома по влажным волосам, ласково проводит рукой по спине, мягко и заботливо. — Я и не знал, — отвечает он. — Возможно, мне стоит попросить эльфов поискать для меня обувь. — Нет! — вскрикивает Торин. Только он наконец получил право касаться этих проклятых ступней — и теперь их снова спрячут? Да он сойдёт с ума от одной только тоски по виду! — Хорошо-хорошо, останусь босиком, как обычно, — смеётся Бильбо и подразнивающе дёргает прядь волос, заставляя Торина поднять взгляд. — Странно, конечно, что тебя так привлекает то, чего ты раньше и не видел… но, полагаю, в этом мы с тобой похожи. — В каком смысле? — Торин хмурится, но ненадолго, потому что хоббит целует его в переносицу, и мрачная складка сразу разглаживается. — Я ведь тоже раньше никогда не встречал гномьего короля, — смеётся он. — Пока не увидел тебя.