Том 1. Возвращаться хорошо живыми

Уроборос поставил новую, тяжелую раму напротив той, что висела у него в скриптории уже несколько месяцев. Два Мерлина оказались лицом к лицу. Одинаковые, но явно отличимые — первый имел более светлую кожу, словно при написании именно этой картины натурщик очень долгое время не выходил на свет. А второй — загорелый, написанный яркими красками, излучающий свет. Словно кривое зеркало, только не ясно кто является отражением кого. Первые секунды царила тишина. Хогвартский портрет смотрел на своего двойника с вежливым, но отстранённым интересом, как учёный на неожиданный эксперимент. Новый портрет, привезённый от Фламеля, сиял от уха до уха, его глаза бегали по знакомым чертам, словно он разглядывал самого себя в забавном зеркале. — Ну, привет себе, — наконец сорвалось с губ фламелевского Мерлина. Он широко ухмыльнулся. — Как ощущения? Не прохудился за века? Хогвартский Мерлин поднял одну бровь. Его осанка была безупречной, взгляд — спокойным. Однако уроборос мог заметить некую неуверенность и напряженность в плечах: — Ощущения, как у портрета, — сухо ответил он. — Статичны и предсказуемы. А ты, я смотрю, не изменился. Всё так же падок на дешёвые уловки. — Дешёвые? — новый Мерлин приложил руку к сердцу с притворным оскорблением, но глаза его смеялись. — Я называю это «умением поддерживать беседу». В отличие от некоторых, кто предпочитает хранить молчание, как устрица в раковине. — Есть вещи, которые не требуют слов, — парировал хогвартский портрет. — О, ещё как требуют! — фламелевский Мерлин оживился, жестикулируя. Уроборос, прислонившись к книжному шкафу, наблюдал за этим диалогом с нарастающим чувством глубочайшего абсурда. В его голове чётко и ясно сформировалась одна-единственная мысль: «Что я, чёрт возьми, здесь делаю?». Он стоял в своей лаборатории, и неважно, что это был скрипторий Слизерина, окружённый трактатами по тёмнейшим искусствам, а перед ним два изображения одного и того же легендарного волшебника препирались, как братья-близнецы, которых разлучили в детстве. Один вёл себя как сноб-аристократ, другой — как завсегдатай базара. И оба они время от времени бросали на него взгляды, полные какого-то скрытого, непонятного ему ожидания. — Надеюсь, ты не собираешься вешать нас рядом, — хогвартский Мерлин скривился, с явным отвращением разглядывая своего двойника в новой раме. — Постоянное присутствие такого… энергетического вихря… будет невыносимо. Совершенно невозможно сосредоточиться. «Боже правый, — промелькнуло в голове Уробороса, и он с трудом подавил стон. — Нужно быстрее их объединить. Пока я не сбежал в Азкабан по собственному желанию. Одного его всегда было много, а тут двое! И где то то еще семь штук… Ни приведи Господи!». — Так! — темный маг резко хлопнул в ладоши, одним звуком обрубая начинающиеся препирательства. Он смотрел на двух идентичных, но таких разных Мерлинов, и его терпение лопнуло. — У нас есть три осколка. В банке, и здесь. Задача — соединить вас воедино. Желательно, еще до того, как я передумаю и решу, что один невыносимый пророк — это более чем достаточно. Он не выдержит и часа с двумя. Один уже был для него испытанием на прочность. С этими словами он резким, привычным жестом призвал к себе «Тайны наитемнейшего искусства». Книга с тяжелым черным переплетом с глухим стуком упала ему в руки. Он открыл ее на странице с знакомой закладкой — несколько листов в этом разделе были аккуратно вырваны, но сейчас это не имело значения. Совместными усилиями, он и Мерлин смогли если не восстановить древний ритуал слияния, то создать его заново. В теории — все должно было работать. В теории… Они были два взрослых, титана магии, что им стоило справиться с одним темномагическим ритуалом, план которого расписывался на сто двадцать шагов и шестьдесят три подпункта? Смешно! Они справятся. Ага. Конечно. Следом за книгой ему в руки материализовалась стопка исписанных мелким, убористым почерком пергаментов — плод их долгих ночных бдений. Он подошел ко второму, «фламелевскому» портрету и протянул ему листы, позволив чужой, но знакомой магии скользнуть по свиткам и забрать их. — Изучи все это и вынеси вердикт, — приказал Уроборос. — Ты столько лет провел в компании величайшего алхимика. Должен же ты был что-то усвоить, кроме его привычки к бесконечным монологам. Скорее всего, — он прищурился, — ты даже знаешь, как Фламель на самом деле создал свой Камень. Мерлин в золоченой раме усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек азарта и знания: — Как всегда проницательно, хитрый змей. Возможно, знаю. А возможно, просто помогу тебе не взорвать нас всех к чертям собачьим, пока ты будешь пытаться повторить то, что не до конца понимаешь. Уроборос лишь хмыкнул в ответ, уже расчищая пространство в центре комнаты. Теория теорией, но пора было переходить к самой интересной части — практике. И к тому, чтобы заставить две части одного целого наконец-то перестать спорить и начать работать. А он пока начертит руны и принесет тот самый, третий портрет из сейфа в Гринготтсе. Мысленно выстраивая план действий, он уже почти перешагнул порог, но вдруг замер, как вкопанный. Медленно повернулся, его взгляд упал на хогвартского Мерлина: — Стоп, — произнес Уроборос, и в его голосе прозвучала редкая нота практичной озадаченности. — А как мы объясним школе твое исчезновение? Или изменение? Что вообще произойдет, мы разбирали только сам план твоего соединения, а не его итог. Внезапно пустая рама в замке — это совсем не незаметно. — Это уже не твоя забота, — Мерлин улыбнулся той же самой, чуть вымученной улыбкой, что и его двойник в золоченой раме. Оба пророка, казалось, находили странное утешение в своей синхронности. — Портрет останется, его даже можно оставить здесь, а то что он немного видоизменится… Дамблдор что-нибудь придумает. Всегда придумывал. Он мастер по созданию удобных для всех небылиц. К тому-же, мы уже с ним провели небольшой разговор. Он понял свои ошибки и больше так не будет. Уроборос на секунду задумался, затем резко кивнул. Логика была железной: если кто и мог объяснить исчезновение легендарного портрета, так это Альбус Дамблдор. Он мысленно снял с себя эту проблему и, потянувшись за мелом, принялся выводить на полу первые, сложные завитки рунического круга.Погружение в работу было почти медитативным. Мел скользил по камню, оставляя за собой ровные, уверенные линии. Каркас магической схемы вырисовывался легко и быстро, плавные движения руки превращали процесс в некое подобие ритуала. Он работал молча, полностью сосредоточившись, и лишь спустя несколько минут застыл, внезапно осознав неестественную, давящую тишину в комнате. Мужчина медленно обернулся — и наткнулся на два пристальных, неотрывных взгляда. Два Мерлина, забыв про взаимные претензии, с одинаковым задумчивым выражением наблюдали за его работой. Не вздрогнуть было сложно, но он справился. Более того, он смог скептически поднять бровь, как бы спрашивая: «Вам больше нечем заняться?» Эффект был мгновенным. Оба пророка, пойманные на месте, синхронно отвернулись, изображая внезапный интерес к деталям интерьера: один принялся изучать узоры на своей раме, другой — делал вид будто впервые видел потолок. Уроборос повернулся обратно к своим рунам, качая головой. «Странные», — промелькнуло у него в голове. Иметь дело с одним гением-затворником было испытанием. Иметь дело с двумя его копиями, которые еще и синхронизируются… это было уже похоже на розыгрыш судьбы. — Это тоже остается на доработку, я хорош в рунологии, но, возможно, за все это время данная наука сильно продвинулась, — он выпрямился и откинул мел в сторону, не заботясь о его дальнейшей судьбе. — Я же сейчас заберу третий портрет из банка. Вернусь через пару минут. Надеюсь к этому времени вы подправите что вам не нравится, но мне пока не скажете. Не хочу разбирать свои косяки сегодня.

***

Гринготтс встретил его не просто прохладной тишиной, а гробовым безмолвием, будто сам воздух застыл в почтительном ужасе перед вековыми сводами. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим вековой пылью, холодным камнем и особым металлическим духом — не просто золотом, а сплавом всех валют, что когда-либо проходили через эти залы. Его шаги по отполированному мрамору главного зала гулко отдавались в тишине, вызывая настороженные взгляды гоблинов-клерков. Они узнали его мгновенно — клиенты, чьи ячейки находились в самых старых и защищенных крыльях банка, всегда были на особом счету. А его столь неожиданное после короткого исчезновения появление и вовсе сулило лишь проблемы. Однако, как его здесь любят... К нему почти бесшумно подкрался хранитель, Крюкохват, его темные, проницательные глаза-бусинки блестели в призрачном свете хрустальных люстр: — Уроборос, — его голос прозвучал скрипучим шепотом, будто ржавые петли. — Что-то вы припозднились. Ваши сопровождающие так и не дождались вас на станции. — В скрипучем голосе гоблина явственно слышалась едкая укоризна. — Ой, — Уроборос неловко отвел взгляд в сторону, демонстративно разглядывая резной потолок. — Не знал, что меня ждали. У меня были неотложные дела во Франции, поэтому с платформы я направился прямиком туда. Он двинулся вперед, не обращая внимания на посетителей вокруг, хотя краем глаза зацепил знакомые платиновые волосы Люциуса Малфоя. Тот сначала скользнул по нему рассеянным взглядом, затем нахмурился, медленно, с макушки до пят, оглядел снова и застыл с откровенным недоумением на холеном лице. Темный маг мог только гадать, что крутится в голове у аристократа. Ситуация была досадной, и он отчаянно надеялся, что Люциус не станет ломать голову над встречей с человеком, который подозрительно напоминал того самого «безродного друга» его сына. Путь вглубь был долгим и сложным. Их вагонетка не просто неслась по туннелям — она пробивалась сквозь слои заклятий, ныряла в самые древние подземелья, где стены, отполированные временем до зеркального блеска, отражали искаженные силуэты пассажиров. Водопад, как и в прошлый раз, окатил их ледяной купелью, но на этот раз Уроборос мгновенно высушил себя простым заклинанием, даже не моргнув глазом. Кстати о глазах, магия спала на короткий момент, но вновь вернулась с новой силой. Магия Дамблдора была поистине уникальной. Стоило бы изучить данный феномен того, как он настроил ее на столь далекое воздействие. Наконец, они остановились перед Дверью. Это была не просто бронза. Это был цельный лист магического металла, испещренный рунами, светившимися изнутри тусклым, угрожающим светом. Воздух вокруг вибрировал от сконцентрированной мощи, обещая расправу любому незваному гостю. Крюкохват, с лицом, не выражавшим никаких эмоций, извлек из складок своего одеяния древний ключ, похожий на осколок черной звезды, и вставил его в почти невидимое отверстие. Дверь открылась не сразу — сначала руны вспыхнули ослепительно белым, сканируя их на предмет малейшей угрозы, и лишь затем массивные створки бесшумно разошлись, словно сама тьма расступилась перед ними. — Так вот как это на самом деле должно работать, — протянул Уроборос с легкой насмешкой. Он-то всегда предпочитал более прямолинейный метод — просто вышибать двери с ноги. Внутри все осталось в точности, как до его отъезда в Хогвартс. Пустовато, с импровизированной жилой зоной в одном из углов. В центре каменного помещения, освещенная единственной парящей светящейся сферой, висел портрет, затянутый плотной, тяжелой тканью, от которой исходил слабый, но стойкий запах ладана и ссохших трав. Уроборос шагнул внутрь, и дверь тут же бесшумно закрылась за его спиной, оставив его наедине с гнетущей тишиной. Он не стал медлить. Резким движением он сорвал ткань. Портрет был пуст. Никакого насмешливого лица, никакого ожившего взгляда — лишь потускневший от времени холст в массивной раме. Уроборос снял портрет со стены. Рама была холодной, как лед, и невероятно тяжелой, будто отлитой не из дерева, а из свинца. Он накинул ткань обратно, взял портрет под мышку и вышел. Крюкохват ждал его с тем же каменным, невыразимым лицом: — Все в порядке? — спросил гоблин, и в его голосе сквозил неподделенный интерес. — Все предсказуемо, — отрезал Уроборос, направляясь к вагонетке. Обратная дорога показалась короче, но тяжесть портрета давила на него не только физически. Третий осколок. Тот, где хранилась не просто часть души, но и сама физическая оболочка. Изменится ли это пустое полотно, когда окажется рядом с другими своими частями? Уроборос не стал ничего объяснять гоблину, хоть тот и провожал его вопросительным взглядом. Испытывал ли маг стыд? Возможно, легкую, неприятную щепотку на дне сознания. — Я потом все объясню, — бегло кивнул он Крюкохвату, прежде чем тот смог что-то спросить. Выйдя на ослепительное солнце Косого Переулка, Уроборос на мгновение зажмурился. Контраст между вечной, давящей прохладой сокровищницы и яростной, шумной суетой улицы был разительным. Он крепче прижал к себе свой бесценный, но такой тревожный груз, мысленно готовясь к худшему. Теперь в его логове собрались три версии одного и того же пророка. Одна — болтливая и язвительная, вторая — задумчивая и наблюдательная, а третья… Третья была безмолвной пустотой, самой большой загадкой. И вскоре все они окажутся в одной комнате с незавершенным руническим кругом. «Главное — не дать им объединиться против меня», — с долей черного юмора подумал он, пробираясь сквозь толпу. Но в глубине души маг знал: зловещая тишина этого третьего портрета пугала его куда больше, чем любые возможные совместные проделки первых двух. Что-то должно произойти. С этим нужно было разобраться. Как можно быстрее. Возвращение в Скрипторий встретило его оглушительной тишиной. Не тем благоговейным безмолвием, что царило в Гринготтсе, а напряженной, звенящей тишиной двух сдержанных ссор. Два Мерлина — хогвартский и фламелевский — сидели в своих рамах, демонстративно отвернувшись друг от друга. Воздух между ними буквально трещал от непроизнесенных колкостей. Уроборос, не говоря ни слова, прошел к центру комнаты, где все еще красовался начерченный мелом рунический круг. Немного видоизмененный, с добавленными то тут то там рунами, которые лично он сам не наносил. Интересная интерпретация, нужно будет обязательно обсудить, но сейчас не об этом. Он с глухим стуком поставил третий, закутанный портрет прислонив к стене. — Ну что, подрались? — бросил он, не скрывая сарказма. Хогвартский Мерлин резко обернулся: — Если под «подрались» ты подразумеваешь попытку выяснить, чья версия анекдота про тролля в бане является канонической, то да! Этот выскочка утверждает, что… — Я утверждаю, что ты всегда забываешь самую смешную деталь, — парировал фламелевский двойник, холодно сверкнув глазами. — И, как всегда, лезешь в драку, не проверив факты. Уроборос с силой провел рукой по лицу. Думал что-то важное, но совсем забыл, что Мерлин… Мерлин. В конце концов каким бы серьезным он не казался, все равно не мог упустить шанса испортить всю атмосферу. Вот дурак. Уроборос чувствовал себя воспитателем в детском саду для бессмертных магов-невротиков: — Замолчите. Оба. — Его голос прозвучал тихо, но с такой леденящей интонацией, что оба пророка мгновенно притихли. — Мы не на конкурсе остроумия. Мы здесь для того, чтобы собрать воедино то, что ты, — он ткнул пальцем в сторону хогвартского портрета, — так легкомысленно разбросал. Он сорвал ткань с третьего портрета. Пустой холст в тяжелой раме вызвал новую волну молчания, на этот раз — искреннего, недоуменного. — Это что? — первым нарушил тишину фламелевский Мерлин, его высокомерный тон сменился любопытством ученого. — Где… он? — Он нигде, — мрачно ответил Уроборос. — Это твое тело. Точнее, то, что от него осталось, когда ты решил поиграть в расслоение сознания. Твоя якорная точка. Без него любое слияние будет нестабильным. Он расставил портреты по трем точкам заранее начерченного треугольника вокруг центрального круга. Хогвартский — слева, фламелевский — справа, пустой — в вершине, напротив входа. — А теперь, — Уроборос взял в руки книгу, — начнем. И если кто-то из вас, — его взгляд скользнул по двум ожившим портретам, — скажет хоть слово не по делу, я лично найду заклинание, чтобы закрасить ваши улыбки. Навсегда. Он начал читать древние слова, его голос наполнился резонирующей силой. Руны на полу один за другим вспыхивали тусклым серебристым светом. Энергия в комнате сгустилась, воздух затрепетал, как перед грозой. Хогвартский Мерлин сжал губы, но молчал, его глаза были прикованы к пустому холсту. Фламелевский же смотрел на Уробороса с неожиданным, странным уважением. Свет от рун пополз вверх, сплетаясь в мерцающий кокон между тремя портретами. Краски на двух «живых» полотнах начали блекнуть, их формы — терять четкость, расплываясь в золотистой дымке. Но пустой холст, напротив, начал темнеть, поглощая исходящее сияние, словно ненасытная воронка. И тогда, в самый разгар ритуала, когда Уроборос уже почувствовал, как магия вытягивает из него силы, из клубка света прозвучал голос. Но не язвительный и не высокомерный. А тихий, усталый и до боли знакомый. — Всегда ты любил усложнять, мой старый змей, — произнес он. Это был голос Мерлина. Но не того, что был в Хогвартсе, и не того, что жил у Фламеля. Это был голос того самого человека, которого Уроборос знал когда-то. Того, с кем он спорил до хрипоты и молчал у костра. Именно голос, который он слышал обычно после захода солнца. Тогда, когда рядом на многие мили вокруг не было более ни единой живой души. Днем Мерлин становился громче, вечером — задумчивей. И сейчас был именно второй вариант. Уроборос вздрогнул, чуть не сбившись с ритма. Он поднял глаза и увидел, как на пустом до сих пор холсте проступают черты. Сначала — расплывчатые очертания, затем — ясные, живые глаза, смотрящие на него с бездонной, древней печалью. Третий портрет больше не был пустым. И это пугало больше всего. Что-то происходит. Воздух в комнате застыл, наполненный мерцающей магией и густым, почти осязаемым ожиданием. Свет от рунного кокона пульсировал, то вспыхивая, то затухая, и в его сердцевине фигура на холсте обретала все более четкие черты. Но это не было спокойным, завершенным образом. Очертания Мерлина дрожали, как отражение в воде, куда бросили камень. Сквозь его форму проглядывали фрагменты ткани, а контуры рук и лица расплывались в золотистом мареве. И тогда случилось то, чего Уроборос не ожидал. Фигура на портрете сделала шаг вперед — не в рамках холста, а из него. Она буквально выплыла из рамы, сотканная из дрожащего света и теней, и мягко ступила на пол. Это был призрак, но не бесплотный дух, а нечто более материальное, но оттого не менее хрупкое. Он стоял, покачиваясь, его форма мерцала, то обретая почти физическую плотность, то становясь полупрозрачной. В его глазах, тех самых, что Уроборос помнил веками, плескалась смесь бесконечной усталости, узнавания и чего-то еще, более глубокого и тщательно скрываемого. Он был жив. Наполовину. На одну треть. Но он был здесь. Уроборос замер, книга в его руках почти забыта. Он видел эту нестабильность, эту дрожь в каждом атоме сотканного тела. Это был не триумф, а отчаянный риск. Ритуал работал, но собранных фрагментов было катастрофически мало. Мерлин поднял руку — ту самую, что когда-то одним жестом могла усмирять стихии. Но сейчас она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, словно лист на ветру. Он посмотрел на нее с отстраненным, почти научным интересом, будто наблюдал за неудачным экспериментом, а затем его взгляд, тяжелый и глубокий, медленно поднялся на Уробороса: — Ну вот, — его голос прозвучал приглушенно и прерывисто, словно доносился из-за толстого стекла. — Почти как в старые времена. Ты стоишь посреди руин очередного моего грандиозного плана, а я… — он попытался усмехнуться, но усмешка рассыпалась на сотни светящихся частиц, прежде чем с трудом собраться вновь, — я пытаюсь просто не развалиться на части у тебя на глазах. Довольно… поучительное зрелище, не находишь? Он сделал шаг вперед, неуверенный, словно олененок, делающий первые шаги. Расстояние между ними было пустяковым, но в тот момент оно казалось непреодолимой пропастью. — Всегда… ты брался за самое сложное, — прошептал Мерлин, и в его голосе, сквозь многовековую усталость, прорвалась такая обнаженная, беззащитная нежность, что Уроборос почувствовал, как у него внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Это было в тысячу раз хуже, чем любая его язвительность или высокомерие. С этим нельзя было спорить. Этому нельзя было приказать замолчать. Инстинктивно, почти рефлекторно, Уроборос отступил на шаг назад, его лицо застыло в непроницаемой маске отчужденности: — Держись вместе, — его собственный голос прозвучал резко и грубо, как удар хлыста. — Концентрируйся. Ты нестабилен. Одно неверное движение — и ты рассыпешься в прах. Все твои жертвы окажутся напрасными. — Я держался столетия, — тихо, но с несгибаемой убежденностью ответил Мерлин, его взгляд на мгновение скользнул по окружению, но неизменно вернулся к темному магу напроив. — Держался одной мыслью. Что однажды… ты найдешь меня. Всех меня. Его дрожащая, полупрозрачная рука снова потянулась к Уроборосу — не для того, чтобы коснуться, а словно очерчивая в воздухе невидимый силуэт, призрачную память о жесте, который так и не был совершен. В этом движении была заключена вся неизреченная история их общей жизни — все невысказанные слова, все взгляды, украдкой брошенные через пламя костра, все прикосновения, которые можно было бы позволить, но так и не позволили. — И это… это того стоило? — вдруг, помимо его воли, вырвалось у Уробороса, и он тут же внутренне содрогнулся от собственной слабости. — Все эти века в добровольной ловушке? Ради чего? Ради »кого«? Мерлин посмотрел на него, и в его мерцающих, почти неземных глазах вспыхнул тот самый огонь, который Уроборос считал давно угасшим. Огонь, который он игнорировал непозволительно часто. Хах. Это всегда было здесь… — Ради этого момента, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели, будто шелест страниц в древней библиотеке. — Чтобы увидеть тебя снова. Не тень в прошлом, не воспоминание. Чтобы ты смотрел на меня… и видел только меня. А не эхо в невысказанных слов. Не замалчивание фраз и не одергивание собственных рук. Его форма снова задрожала, стала призрачнее, прозрачнее. Сила ритуала иссякала, трех фрагментов оказалось недостаточно для того, чтобы удержать его в этом мире: — Я не… надолго, — с усилием выговорил Мерлин, и его образ начал медленно и неотвратимо отступать назад, к пустому теперь холсту, втягиваясь, как вода в песок. И тут темный маг, сам не понимая как, позволил сорваться с губ тому единственному вопросу, что годами таился в самом темном уголке его души. То, что он сам не до конца понимал, чему не позволял прорасти. Но сейчас, почему-то, это само вырвалось. Против воли. Несвоевременно, однако, так искренне: — Когда?.. — голос Уробороса внезапно сорвался, ему отчаянно не хватило духу назвать вещи своими именами. — Когда это… началось? Мерлин сначала недоумевающе поднял бровь, но почти мгновенно понял суть вопроса, и на его губах появилась грустная, пронизывающая улыбка: — С первой нашей встречи. С того самого дня, когда ты окинул меня равнодушным взглядом. — Ты… ты шутишь? — Простое, тихое, безоговорочное признание подкосило ему ноги сильнее любого заклятия. — И даже сейчас? После всего, что было? После всех этих лет? — Всегда. Их взгляды встретились. И вот он. Тот самый взгляд. Тот, что он годами отказывался видеть. Взгляд, который длился на секунду дольше положенного, который смягчался в его присутствии, который теперь, будучи наконец-то увиденным и осознанным, уже нельзя было игнорировать или отрицать. И вдруг, с ужасающей, непреложной ясностью, Уроборос понял: если он не уйдет прямо сейчас, не разорвет этот миг, случится нечто необратимое. Будто он признает, что это безумие — не ложь, не иллюзия, а единственная подлинная правда за всю их долгую и запутанную историю. И он поступил так, как поступает любой разумный человек, столкнувшийся с истиной, которая способна разрушить все его защитные сооружения. Он резко, почти по-солдатски, развернулся на каблуках и побежал. Сбежал, не оглядываясь, захлопнув за собой дверь не только комнаты, но и собственного сердца. «Ради этого момента», — эхом отозвалось у него в голове, преследуя его. Он снова проиграл. И они оба это знали. — Зачем? — прошептал он в отчаянии, обращаясь ко всем темным силам, которым когда-либо служил, но в первую очередь к себе. — Зачем ты позволил ему сказать это сейчас?

***

Тишина в Скриптории после ухода Уробороса была гулкой и тяжёлой, будто в воздухе осталась висеть не произнесённая правда. Хотя уже многое было открыто. Портрет Мерлина, обычно сохранявший выражение насмешливого всеведения, на мгновение застыл. Маска мудреца сползла, обнажив что-то крайне уязвимое. В его глазах, написанных маслом, вспыхнул отблеск того самого пламени, что когда-то поглотило дом Уробороса. Но горело оно не снаружи, а внутри, в самой сердцевине его бессмертной памяти. «Ты моя религия», — пронеслось в его сознании, лишённое теперь необходимости в словах. — «И моё проклятие». Он наблюдал, как дверь закрылась за тем, кого спас ценой собственного покоя. Вспомнил то время, столетия назад, когда впервые осознал это. Это не было озарением. Это было похоже на медленное отравление. Он начал искать глазами Уробороса в толпе, дольше обычного задерживал взгляд на его профиле, ловил отголоски его смеха, словно жаждущий. И с каждой такой мелочью внутри что-то сжималось и разжималось с мучительной, сладкой болью. Любовь? Да. Но не та, о которой пишут в балладах. Это было падение с высоты собственного могущества. Это была сила, валящая с ног. Он, Мерлин, который мог складывать реальность по своей воле, как пергамент, который говорил с королями свысока, — он становился беспомощным. Каждая их ссора, каждая стычка идеологий отзывалась в нём физической болью, словно ломка. Это была «боль, к которой я возвращаюсь снова и снова». Они ранили друг друга — словами, поступками, самой своей противоположностью — и он, как одержимый, возвращался за новой порцией яда, потому что даже эта боль была предпочтительнее пустоты его отсутствия. Ради этого чувства он переступил через всё. Сломал законы, которые сам же помогал установить. Украл у смерти её добычу, спрятав Уробороса в сердцевине времени и банковской стали. Не из долга. Не из стратегии. А потому что мир без этого неистового, яростного, тёмного пламени казался ему пресным черновиком. Без Уробороса вся его сила, всё его могущество превращались в бесполезный хлам. Он готов был отдать «всю свою силу», весь свой авторитет, всю магию, лишь бы сохранить ту единственную искру, что зажгла в нём это всесжигающее безумие. И теперь, когда он наконец высказал это — не как намёк, не как иносказание, а прямо, обнажёнными словами, — он почувствовал не облегчение, а новую грань отчаяния. Потому что увидел в глазах Уробороса не ответную страсть, а панику, отрицание, бегство. Он знал, что так будет, однако легче от этого знания не стало. Портрет Мерлина тихо вздохнул, и его взгляд, полный вековой усталости и неистребимой муки, устремился в ту точку, где только что стоял его закат и его восход. «Ты сила, которая опустошает меня, — подумал он, и в этой мысли не было ни капли сожаления, только горькое признание. — И я отдал бы всё, чтобы снова оказаться в эпицентре этого шторма». Он обрёк себя на вечность с этой неразрешённой тайной. Потому что даже такая агония была могущественнее, чем любое спокойное бессмертие. Это и была его настоящая, страшная, последняя магия — способность так безрассудно и всесильно любить. Продолжение следует…