Том 1. Возвращаться хорошо живыми

Привычная черная мантия, расшитая алыми рунами, облегала плечи с мягкостью второй кожи, едва слышно шурша по камню мостовой. Он шел по мощеным улочкам магического квартала Франции с безраздельной уверенностью дракона, патрулирующего свои владения. Цель маячила впереди ясным ориентиром: ничем не примечательная квартира на первом этаже пятиэтажного здания, затаившаяся в тени, словно стыдившаяся собственного вида. Найти координаты жилища извейстнейшего алхимика было до смешного просто. Всего лишь потребовалась одна автобиография. Фламель даже не пытался скрыть где живет. Было до странности приятно вновь ощущать на себе тяжесть чужих взглядов — любопытных, настороженных, восхищенных. Этот немой хор льстил его самолюбию куда больше, чем любой, даже самый идеальный, табель об успеваемости. Во все времена он привлекал внимание разного характера. Обычно страх и ужас. но это в тех случаях, когда люди узнавали кем он является. А до этого нередко восхищение. Сейчас его не знают. Никто. Так что взглядов вслед он поймал немало. И с одной стороны — лестно, а с другой… ну, ему сложно избавиться от паранойи. Маг остановился перед дверью со скромной вывеской в виде котла. Занесши руку для стука, Уроборос на мгновение замер, выстраивая в голове возможные сценарии. Но зачем играть в церемонии с тем, кто и так у него в долгу? Он не вампир, чтобы ждать приглашения. Он — буря, являющаяся по своему усмотрению. Его костяшки дважды, с ледяной четкостью, ударили по дереву, и тут же, не оставляя паузы для ответа, он нажал на ручку. Дверь бесшумно поддалась. Просторная гостиная, утопающая в полумраке и запахе старого пергамента, предстала перед ним. И прямо напротив, на дальней стене, в массивной позолоченной раме… Портрет. И он был ослепительным. Даже в тусклом свете комнаты было видно, что изображенный на нем мужчина был созданием неземной, почти вызывающей красоты. Его густые светлорусые волосы, цвет спелой пшеницы на закате, ниспадали на плечи мягкими волнами. Лицо с резкими, но благородными чертами казалось высеченным из мрамора рукой гения. А глаза… яркие, бездонно-голубые, как летнее небо над Авалоном, светились из глубины холста, наполняя пространство вокруг портрета живой, пульсирующей энергией. И даже будучи двумерным изображением, он поражал своим масштабом — могучее сложение и высокий рост, который художник мастерски передал, заставляя фигуру доминировать над всем помещением. Такой же что и в Хогвартсе, но неуловимо другой. Наполненный больше энергией, чем бесконечным ожиданием. Уроборос смотрел и словно видел его в первый раз. Собственные мысли и витиеватые сравнения вгоняли мага в ступор. Он никогда так не думал. Что вообще происходит? Он огляделся и с раздражением заметил в уголке горшок с Плёном — безобидный по своей сути цветок, чей аромат настраивает на легкий лад и расположение к собеседнику. Выглядел он непримечательно, как мелкобутонная роза молочного оттенка. Цветочный дурман ударил в голову быстрее, чем огневиски. Очень противное растение, схожее по свойствам с амортенцией, но чутка иное. Легким движением руки мужчина открыл все окна, позволяя свежему воздуху проникнуть внутрь лаборатории алхимика, развеивая сладкий дурман. Это действие и привлекло к себе внимание Мерлина. Эта фигура, всегда яркая в его воспоминаниях, но сильно притерпевшая изменения в реальности, взорвалась жизнью при его появлении. Мерлин в портрете буквально воспрял, его лицо, секунду назад казавшееся спокойным, озарилось улыбкой такой ослепительной и немедленной радости, что Уроборос почувствовал, как что-то внутри него натягивается, как струна. Эти голубые глаза вспыхнули чистой магией, пойманные лучом солнца: — Не может быть! — голос Мерлина, густой и бархатный, прозвучал в комнате, наполняя ее теплом и звуком. Художник запечатлел его в расцвете сил, и от этого могучего, сияющего существа исходила такая мощная аура жизнелюбия, что даже пыль в воздухе казалась зачарованной. Уроборос хотел сплюнуть. Сколько еще будет длиться этот чертов цветочный эффект? — Старый хитрый змей! Неужели ты выбрался из своих сумрачных берлог? И, должен сказать, весьма эффектно вошел! В его тоне не было ни капли удивления или страха. Было одно — неподдельное, почти мальчишеское ликование. Как будто он ждал. Все эти годы. Просто ждал именно этого момента. Уроборос медленно перевел дух, ощущая, как его идеально выстроенные планы начинают крошиться под напором этой дурацкой, неудержимой искренности, исходящей от магистра. Темный маг, все еще стоявший на пороге, застыл, сбитый с толку этим внезапным шквалом обаяния. Он привык к молчаливой, застывшей версии портрета в Хогвартсе, к его частой и подозрительной монотонности. А это… это было словно возвращение в прошлое. Прямо как в те дни, когда Мерлин кричал ему приветствия через всю шумную улицу; когда они проводили свои спарринги, в которых не было настоящей злобы — только словесные дуэли, соревнования в остроумии, где победа измерялась количеством язвительных, но восхищенных улыбок. Портрет в Хогвартсе походил на оставленную на пороге собаку, этот же… словно встречал дома после долгой разлуки. Странный контраст одной личности. Боже. Каждый раз, вспоминая их былое общение, Уробороса с новой силой поражала его же собственная, поистине монументальная глупость. С каким упорством, достойным лучшего применения, он отказывался замечать все эти сигналы, все фразы, которые бросал ему единственный маг, по-настоящему желавший проводить с ним время. Не единственный. В памяти внезапно всплыли другие глаза — теплые, карие, и глуповато-добродушное выражение лица: «Даже спустя сотни лет, ты будешь вспоминать меня с улыбкой…» Уроборос резко мотнул головой, словно отгоняя надоедливую муху, стараясь отогнать мысли, которые сейчас были совершенно некстати. Вортигерн остался там, далеко в прошлом. И в отличие от их с Мерлином запутанных отношений, там уже нечего было спасать. Нечего, да и незачем: — Здравствуй, Мерлин, — темный маг сделал несколько шагов вперед, не замечая, как его собственные губы растянулись в незлой, почти непроизвольной ухмылке. — Ты… отличаешься от того, с кем мне уже не посчастливилось, — тут он почти нежно, с какой-то странной грустью покачал головой, — встретиться. Мерлин улыбнулся еще шире, хотя казалось, куда еще? — Надеюсь он произвел хорошее впечатление. — Абсолютно нет. Тот «ты» большую часть времени выглядишь как мокрая псина. Мерлин отвел взгляд в сторону, неуверенно хмыкнув: — Досадно. — Досадно? — Уроборос приподнял бровь. — Это все что ты можешь сказать? Может лучше объяснишь, как все докатилось до, — маг развел руками, указывая на весь портрет. — этого. — Это, — Мерлин скопировал движения. — Долгая история. — Я никуда не тороплюсь, — он сел в кресло. Время хоть ограничено и не было, но разобраться со всем хотелось как можно быстрее. Чем скорее он избавится от цепей долга — тем легче будет дышать. Но показывать эту спешку Мерлину? Ни за что. — Ты торопишься, — мягко заметил Мерлин, и в его голосе не было осуждения. Только констатация. — Я вижу. Ты всегда торопился, даже когда некуда было спешить. Помнишь тот раз в Корнуолле, когда ты уплыл на корабле абсолютно в другую сторону, потому что «ветер был попутный»? Уроборос поморщился: — Во-первых, ветер действительно был попутный. Во-вторых, ты тогда возился с каким-то гримуаром целых три часа. У меня терпение лопнуло на втором. — У тебя его и не было, поскольку ушел ты спустя десять минут, — Мерлин улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной хогвартской надлома. Только лёгкая, тёплая насмешка. — Ты всегда был как спичка — вспыхиваешь мгновенно, и так же быстро гаснешь. Но если вовремя поднести фитиль… — Я не спичка, — отрезал Уроборос, но без обычной язвительности. — И фитиль твой мне не нужен. — Конечно, не нужен, — легко согласился Мерлин. — Ты сам себе фитиль, спичка, костер и лесной пожар. Уроборос фыркнул и отвернулся к окну, скрывая улыбку. Чёрт возьми. Этот Мерлин — не тот. Совсем не тот. Тот, в Хогвартсе, давил. Не словами — присутствием. Своим молчанием, своей бесконечной, всё понимающей грустью, от которой хотелось выть или убегать. А этот… этот просто разговаривает. Как будто ничего не случилось. Как будто не было тысячи лет разлуки. Как будто он вчера видел его в трактире и сегодня встретил снова. И это было странно облегчающе. Уроборос вдруг поймал себя на мысли, что может представить — нет никакого Хогвартса. Нет воскрешения. Нет долга, который давит на плечи. Есть только он, Уроборос, и этот сияющий, невозможный маг в раме, который смотрит на него так, будто ничего не изменилось. Будто они всё те же — молодые, глупые, бесконечно спорящие о магии и жизни. Словно Уроборос все еще считает того своим врагом, однако не делает ничего, что бы от того избавиться. — Ты изменился, — сказал он вслух, не оборачиваясь. — Тот, в Хогвартсе… он был другим. — Знаю, — голос Мерлина стал тише. — Он ждал. Все эти годы он просто ждал. И ждать — это тяжело, Уроборос. Тяжелее, чем сражаться. Тяжелее, чем умирать. Ждать, не зная, придёшь ли ты. Не зная, захочешь ли ты вообще разговаривать. Не зная, узнаешь ли ты его после всего, что случилось. Уроборос медленно обернулся: — А ты? — спросил он. — Ты не ждал? Мерлин посмотрел на него долгим, тёплым взглядом: — Я надеялся, — сказал он. — Это другое. Надежда — она активная. Она заставляет улыбаться, даже когда внутри пусто. Она заставляет вставать по утрам и думать: «А вдруг сегодня?». Ждать — это пассивно. Надеяться — это жить. — Ты софист, — буркнул Уроборос, но без злости. — Я оптимист, — поправил Мерлин. — Это разные вещи. Софист врёт красиво. Оптимист врёт убедительно. Но я не вру. Я правда надеялся. И вот — ты здесь. — Я здесь, — повторил Уроборос, пробуя слова на вкус. — И что теперь? — Теперь? — Мерлин развёл руками. — Теперь чай. Разговор. Может быть, ты перестанешь сверлить меня взглядом и сядешь нормально, а не на краешек кресла, как будто готов сорваться в любой момент. Уроборос посмотрел на кресло, потом на себя, потом снова на Мерлина: — Я сижу нормально. — Ты сидишь как на иголках. Я тебя тысячу лет знаю. Расслабь плечи. Выдохни. Чай не остынет. — Откуда ты знаешь, что не остынет? Ты даже не видишь чайник. Я даже не заварил чай! — Я чувствую, — Мерлин прикрыл глаза с пафосным выражением. — У меня, знаешь ли, особая связь с горячими напитками. Ещё в детстве… — Если ты сейчас расскажешь историю о том, как спас чайную плантацию от дракона, я уйду, — предупредил Уроборос, но в его голосе дрожали смешинки. Как же сильно у него скачет настроение. Что-то здесь явно не так, но понять что именно ему пока было не дано. — А вот и не угадал. Это была не плантация, а лимонный сад. Дракон, знаешь ли, обожал лимоны. Особенно с корицей. Уроборос не выдержал и рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. Даже как-то с надрывом. Еще момент и скатится в истерику. Мерлин смотрел на него и улыбался — той самой улыбкой, от которой в Хогвартсе хотелось плакать, а здесь почему-то хотелось остаться: — Ты идиот, — сказал Уроборос, вытирая выступившие слёзы. Нервы стали совсем ни к черту. — Я знаю, — кивнул Мерлин. — Но я твой идиот. По крайней мере, на ближайший час. Пока не допьешь чай. Уроборос вздохнул, магией вскипятил воду, взял с полки чайные листья и заварил себе самый простой чай, даже не зная, точно ли этой чай, а не какая-то трава. Вроде не ядовито, и ладно. Маг откинулся в кресле и позволил себе наконец расслабиться. Плечи опустились, пальцы разжались, и он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так… спокойно. Не хорошо — спокойно. Без грызущей тревоги, без вечного «надо», без этого дурацкого ощущения, что он бежит по лестнице, которая вот-вот закончится. — Ладно, — сказал он. — Рассказывай свою долгую историю. Но если будет скучно — я уйду. — Не уйдёшь, — уверенно сказал Мерлин. — Я буду добавлять драконов в каждую фразу. — Ненавижу драконов, — Уроборос покачал головой, но спорить не стал. Потому что, чёрт возьми, он не для того сюда добирался, что бы просто уйти. — Начинай, — вздохнул он. — И без пафоса. — Я? Без пафоса? — Мерлин прижал руку к груди с притворной обидой. — Это всё равно что попросить рыбу не плавать. — Тогда хотя бы без жестов. — Жесты — половина истории. — Мерлин. — Ладно-ладно, — Мерлин убрал руку и сложил пальцы домиком. — Итак, слушай. Всё началось с того, что один очень умный, очень красивый и очень скромный маг… — Ты только что нарушил оба обещания. — …решил, что… — портрет замолчал, задумчиво опустив глаза на свои руки. Тяжело вздохнул и покачал головой. — Знаешь, я думаю, что рассказать это должен не «я». Это не мои реплики. Словно краду у самого себя. Тишина перестала быть столь беззаботной, а свет в комнате словно немного померк. Уроборос медленно сделал глоток, почти не ощущая вкуса. Может и к лучшему, поскольку последующую горечь он не смог бы перебить ничем. Видя такое его состояние, Мерлин замахал руками: — Просто, мне кажется у нас с «ним» разные ситуации. — Ты с ним один и тот же человек, — отрезал темный маг, закидывая ногу на ногу. Вновь мучительно медленный глоток, при котором он поддерживал взгляд со светлым магом. По крайней мере до тех пор пока голубые глаза не стали старательно осматривать интерьер вокруг. — Не прикрывай свою трусость этой глупой отмазкой. Это было слишком очевидно. Вроде начал рассказывать, но в последний момент отступил, оттягивая момент. Только вот чего именно боится Мерлин? Его реакции? Какой бы она не была, одно остается неизменным — Уроборос его воскресит. Долг Жизни не даст соскочить с этой лошади. Так что Темный маг не видел причин для того, что бы умалчивать информацию. Особенно ту, которая касается его самого. Серьезно — самое интересно, как именно его жизнь поддерживали на протяжении стольких веков?! Что это была за магия? Какой ритуал? И что пришлось отдать взамен? Цена — самое главное над чем он ломал голову. Она должна быть непомерна. Равноценный обмен — это закон. А в Темной магии законы нарушались повсеместно, так что для своей жизни было «украдено» нечто куда более стоящее чем другая жизнь. — Мерлин, — это имя прокатилось по языку горечью. — Я просто пытаюсь понять. Столько всего произошло за этот год, столько вопросов, на которые ответить можешь только ты. Но почему-то молчишь. Где твое хваленое красноречие, где постоянное жужжание на ухо? Ты говорил обо всем на свете, даже о том, как выбирал себе исподнее перед нашей встречей, — на этих словах портрет поежился, явно вспомнив тот эпизод. — Так почему сейчас замалчиваешь о по настоящему важных вещах? Что тебе мешает? И вот оно — те самые грустные глаза, которые так осточертели ему еще в Хогвартсе. — Я… — мужчина на портрете сложил руки под грудью и отвернул голову. Пальцы его впивались в собственные предплечья, до треска натягивая нарисованную ткань. Того и гляди — порвет. — Наверное просто не готов? — Ты у меня спрашиваешь? Мерлин неловко закусил губу. — Когда ты будешь готов? — Когда «вернусь», — ответ был четкий. Спланированный. — Я хочу сказать это тебе лично. Это то, что нужно говорить с глазу на глаз. По крайней мере, я смогу тебя поддержать, поймать, когда земля уйдет из-под ног. Уроборос неосознанно вжался в кресло, чувствуя как предательский холодок пробежался прямо по позвоночнику. Эти слова были не предположением. Нет. Это обещание. Мерлин был уверен в том, что он скажет нечто, что лишит Темного мага сил. Что-то, чью тяжесть он не сможет выдержать. Не успел Уроборос собраться с мыслями, как дверь скрипнула. Он резко повернул голову, в миг приготовившись обороняться и атаковать. Николас Фламель замер в дверном проеме, словно его ноги налились свинцом. Он выглядел не просто уставшим, а выжатым досуха, но страх был ему чужд. Его взгляд, тяжелый и внимательный, медленно скользнул по незваному гостю, задержался на темном камне в его руке и, наконец, уперся в знакомую раму портрета. На лице алхимика не появилось и тени удивления — лишь глубокая, выстраданная усталость, будто он дожидался этого дня целую вечность. — Значит, это он, — тихо выдохнул Фламель, и голос его прозвучал ровно и бесцветно, без единой искры энергии. — Тот самый «старый хитрый змей», о котором ты мне твердил десятилетиями, друг мой? Тот, чьими проделками и язвительными замечаниями ты умудрился заменить мне колыбельные? Мерлин в раме улыбнулся, уголками губ. Совсем немного: —Он самый. Ну разве не впечатляет? Фламель медленно, нехотя переступил порог. Его плечи сгорбились под невидимым грузом, тяжестью неизбежного, с которой он давно смирился: —Я не думал, что наша встреча произойдет именно так, месье Уроборос, — обратился он к темному магу. — Хотя, если верить рассказам, быть ограбленным тобой — еще неплохой исход. Мерлин как-то обмолвился, что ты обычно предпочитаешь куда более… огненные аргументы. — Ограбленным? — Темный маг с искренним недоумением склонил голову набок. — Странный выбор слова. Я ведь даже не знал о твоем существовании до недавнего времени. Уроборос почувствовал легкое раздражение. Он пришел сюда, чтобы решить все цивилизованно, а его уже записали в воры! Хотя, ему не привыкать. Такое случалось слишком часто, что бы злиться каждый раз. Так что переживет, не сахарный: —Я принес то, что ты потерял по собственной глупости, — отрезал он, резко поднимая камень на уровень глаз. — А у тебя есть то, что нужно мне. Портрет. Фламель тяжело вздохнул, и в этом звуке был груз сотен прожитых лет. Он смотрел не на камень, а на сияющее, вечно живое лицо в раме — на друга, чьи бесконечные рассказы скрашивали его долгие века. Портреты в Хогвартсе и здесь сильно отличались — один выбрал нести обет молчания, второй выплескивал все свои чувства своему «владельцу»: —Я знал, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до других. — Я всегда знал, что однажды ты за ним придешь. Он… ждал. Все это время. Трещал без умолку, лишь бы не сойти с ума от ожидания. В его голосе не было ни капли злобы. Лишь горькое понимание и смиренная печаль. Он медленно подошел к портрету и на мгновение задержал на нем взгляд — взгляд, полный невысказанной благодарности и тихого прощания. Его пальцы на миг легли на старую, потрескавшуюся раму, ощущая знакомую шероховатость лака: — Он твой, — окончательно произнес Фламель, отворачиваясь. Он не в силах был смотреть, как уносят часть его жизни, часть его дома. — Забирай его и оставь камень. Просто… сделай это побыстрее. И тут даже Мерлин смолчал. Его привычно игривое выражение сменилось необычной, торжественной серьезностью. Он смотрел на старого алхимика с теплотой и легкой грустью, словно прощаясь без слов, наконец-то отпуская. Уроборос, на мгновение сраженный этой тихой, но такой плотной драмой, резко сорвал портрет со стены. Рама оказалась на удивление тяжелой и неудобной: — Сделка заключена, — бросил он через плечо, шлепнув темный камень на пыльный стол. И уже собирался переступить порог, но вдруг остановился, повернув голову. Его брови сдвинулись в легком недоумении. — Я не могу понять вашего драматизма, — резко сказал Уроборос, глядя на сгорбленную спину Фламеля. — Этот, — он коротко кивнул на портрет под мышкой. — когда вернется, вполне может спокойно сюда прийти. Он не на привязи. В чем проблема? Он не стал ждать ответа, вышел, не оглядываясь, неся в руках свою добычу — молчаливый теперь портрет. А позади, в полумраке комнаты, залитой тусклым светом угасающего дня, Николас Фламель остался стоять неподвижно. Он смотрел на пустое место на стене, где только что висел его самый болтливый и преданный друг. Пыльная полоса на обоях казалась особенно яркой на фоне выцветшей стены. Но… в словах темного мага было зерно истины, хоть тот и не до конца понимал сути. Фламель медленно покачал головой, и на его губах дрогнула горькая улыбка. «Не на привязи». О, если бы все было так просто. Физических оков нет, да. Но есть куда более крепкие цепи — цепи долга, обещания и той странной, необъяснимой привязанности, что рождается между двумя людьми, застрявшими в вечности, когда один становится якорем для другого. Мерлин держался все эти века не потому, что был обязан. А потому, что Фламель был его единственным зрителем, его живой летописью, его тихой гаванью. И теперь, когда их сделка с Уроборосом завершена, эта связь, это незримое притяжение, что годами удерживало мага в раме на этой конкретной стене, могло попросту… развеяться. И что тогда привлечет его обратно? Простая вежливость? Фламель тяжело вздохнул и наконец оторвал взгляд от пустоты. Его пальцы потянулись к холодному, шершавому камню, лежавшему на столе. Философский камень. Символ вечной жизни. — Дорогой? — женский, уже давно подернутый годами голос прозвучал со второго этажа. — Все хорошо? Магистр Мерлин опять надоедает тебе своими балладами? Фламель кратко улыбнулся. Каждый из них на своем месте, этого сейчас достаточно.