Тринадцать на счастье

Снег хрустит под торопливыми шагами. Вечнозелёные еловые ветви хрустят от крепкого мороза, или, может, под бесами, скачущими вдогонку за крохотной фигурой. Влад сам не знает, куда бредёт так стремительно; знает только, что его точно не хватятся. Некому. Мать Катьку повела на рождественскую службу, а отца спьяну волнует только два вопроса: чё пожрать да кого отпиздить. Глаза жжёт от рафинированной ненависти. К семье. К миру. К ебучей несправедливости. Влад в который раз жалеет о том, что чёртов ремень тогда расстегнулся. Насколько иронично было бы повеситься на орудии собственных побоев. Последний оплот цивилизации – свет покосившегося фонаря – скрывается за деревьями, но темнота только подстёгивает смелее шагать по пролеску. Влад с осатанелым упорством переставляет тонущие в сугробах ноги. И правильно, – желчно думает, пока слёзы прямо на щеках замерзают, – пусть обыщутся. Он останавливается посреди пустой поляны. Переводит дух. От бега и слёз лицо горит огнём. Влад оглядывается, и ему становится жутко – чёрт ведь знает куда ушёл. Ночь ясная, но луны не видать; зато небо испещрено бесчисленными звёздами. Они же мрачные силуэты надгробий и подсвечивают среди частокола из деревьев. Пришёл, значит. По колено проваливаясь в снег, Влад ползёт к покосившимся воротам.

Напроситься надобно.

Он цепенеет. Чужой голос звучит явно не в воздухе.

А ты, пиздюк, сообразительный. Может, выйдет с тебя толк.

Влад кланяется пустому кладбищу.

Ну, иди, хули, теперь можно. Перекрёстье ищи нахоженное.

Голос этот звучит придушено, двоится, как эхо. Но не пугает. Чудными и матерными словами деда напоминает даже. Перекрёсток под рыхлым снегом отыскать – та ещё задача, но когда у Влада руки-ноги коченеть начинают, две протоптанные тропинки наконец перед глазами пересекаются.

А теперь зови.

— Кого звать-то? – тонкий мальчишеский голос вырывается изо рта вместе с облачком пара.

Меня. Чтоб появился, проявился, как следует. Поболтаем по душам.

Влад чувствует себя бесконечно глупо, но вслух взывает непонятно к кому до тех пор, пока голову кружить не начинает похлеще, чем на каруселях, и из носа не начинает течь. Не сопли – вязаные перчатки пропитываются тёмной кровью, когда он утирает лицо.

Ну вот, то-то же.

Бестелесный голос становится объёмней, будто вдруг заимел оболочку. И точно – краем глаза видно, что на чьём-то надгробии длинная тень сидит. За памятник принять можно, пока фигура не дёргается.

Да не вглядывайся ты, дурак.

Влад спешно глаза отводит.

Ну, говори. Чего хочешь?

Горло снова от слёз ненависти сдавливает, но Влад вопреки им сипит в ответ: — Шоб подохли они все. В безветрии шелестит жуткий смех.

Прям-таки все?

Да, – думает, пока у звёзд на небе длинные шипы вырастают из-за проклятущей соли на глазах, – и отец, и мать, и одноклассники. Все.

Месть, значит. Что ж. В твоём случае более, чем оправданно. Вешался когда, тоже ведь проучить хотел всех, да? Помирать-то не собирался. Стра-а-а-шно.

Голос ближе прыгает, на последнем слове как пить дать – облизывается. Влад даже боком зыркнуть на бесовскую тень не смеет. Дышит прерывисто. — Це ты тогда був?

Я, я… Видел же сам. Ремешок – цок. Вот вам ваш мальчишка, жив да целёхонек. Ну, потом поблагодаришь. Кого хочешь, скорчим, всех в могилу сведём. Помогу. Если дружить со мной будешь.

— Дружить?

А то. Ты мне служишь, я – тебе, Владик. Взаимовыгодная сделка. Ну, ты не торопись, подумай, как следует. Надумаешь – приходи. Ждать буду. Здесь же.

Влад думает долго. Две недели по меркам десятилетки – что-то близкое к бесконечности. Волком на бесящихся одноклассников смотрит, размусоливает предложение демона. С каждым воплем, с каждым презрительным взглядом в свою сторону слова нечистого слаще становятся. Каждый заплатит, каждый сляжет. Спрятавшись в шкафу, снова и снова их в голове прокручивает, чтобы ударов, и последующих за ними криков матери не слышать. И решает, что мести хочет отчаянно, сильнее, чем чего-либо ещё на свете. И что цена, в принципе, не так уж велика. Всё равно мать говорила, что душа у него пропащая. В этот раз он ползёт сквозь сугробы к городскому кладбищу, не петляя. Снова стоит мороз, снова небо ясное. Перекрёсток, призыв мысленный – демон под самый закат как по часам является. Не визуально, но кожей ощущается его присутствие: потусторонний холод, ничего общего с морозом не имеющий.

Ну, что решил, Владик?

***

Подходит к концу август. Влад смотрит на блекнущие жёлтым листья берёз во дворе. Пепел с сигареты под мелкий дождь стряхивает. Жить под одной крышей с Ильёй он пока не привык. С каждой тарелкой приготовленной с рассчётом на него жрачки накатывало ощущение паразитизма. Каждую ночь, когда чужую кровать занимал, горошиной под периной оказывались мысли о том, что он Илью в собственном доме стесняет. Каждый раз, когда Илья в душе дольше положенного засиживался, а бес любезно на ухо транслировал его яркие фантазии, Владу открещиваться приходилось мантрой о том, что Илья, вообще-то, женат. Но плюсы тоже были: ежедневно пару десятков восходов удавалось лицезреть, когда Илья улыбался. От случайных и не очень касаний он по-прежнему не отстранялся, наоборот даже, сам порой за Влада цеплялся намеренно, чем внутри каждый раз вызывал зарождение сверхновой. Когда Илья рядом был, бес пиздел в три раза меньше, будто Ларионову на него в какой-то момент намордник удалось нацепить. Как бонус, вся одежда запахом Ильи пропиталась. Да и Влад сам тоже. Насквозь. Никакими сигаретами не выкуришь. Он принюхивается, но сейчас привычный запах вытесняет гарь, смешивается с тошнотворным лимоном от моющего средства. В коридоре звякает колокольчик на входной двери. Сегодня до темноты пришёл. Влад окурок тушит об железную банку из-под кофе, которую Илья ему на балконе поставил, чтоб он каждый раз на улицу курить не бегал, и идёт его встречать. — Та куды ж ты по мытому-то? Илья в своей манере огромными глазами хлопает. Ещё один восход дарит. — И тебе привет. Что, пол мыл? — Мхм. Илья кеды скидывает, замирает на секунду. — Сжёг что-то, что ли? – взгляд снизу вверх бросает выпытывающий. — Не я. Це Толик. — Ха-ха, – иронично бросает Илья, и по запаху след берёт на кухню. Влад бредёт за ним почти вплотную, и чуть не врезается в костлявую спину, когда Илья останавливается в проходе. Раковина сдаёт незаметённые улики Владового преступления: сковородку с прикипевшими к ней намертво углями. — Илюш, клянусь, я те вот прям завтра новую куплю. — Это что? – Илья на месте разворачивается, и Владу бы шаг назад сделать, потому что их лица слишком близко оказываются. Но он не двигается, в который раз камнем тонет в карамельном море чужих глаз. — Картошка була. Ларионов поднимает брови, словно такого ответа ему мало. — С тушёнкой. Чистить вот умею, а готовить – шот нихуя. Смех у Ильи нежный, обволакивающий, как утренний июньский ветер. И заразительный до чёртиков. Влад, по крайней мере, всякий раз не может в ответ не улыбнуться. — Ты есть хотел? – отсмеявшись, спрашивает Илья, волосы поправляет тонкими пальцами, которые Владу до смерти зацеловать хочется. — Нет. Хотел, чтоб ты поел. Илья степенно руку опускает. — Так это… Влад не выдерживает, ловит чужую ладонь. Большим пальцем косточки выступающие гладит. — Ну, нечестно так, Илюш, понимаешь? Ты ж вечно у плиты загинаешься, – Влад и за вторую пятерню берётся для баланса, – Руками вот этими вот всё трудишься… А я шо? Хуже? Он начинает массировать прохладные ладони, и Илья ласку молча принимает. Откидывается на тумбу, прикрывает глаза. Руки по тонким предплечьям ползут, разминают напряжённые мышцы, потом выше переходят, к плечам. Когда добираются до спины, Илья морщится. — Знаю, шо болит. Развернися. И Илья разворачивается, даже глаз не разлепив, лбом в кухонный шкаф упирается, подставляется крепким рукам. Пальцы позвонки пересчитывают сначала нежно, затем понемногу силы набирают. — И вот это, блять, тоже моя вина, Илюш, – Влад тихо-тихо говорит, будто кто их услышать может, – тому що с кровати тебя твоей выселил. — А ты… – выдох в стон перерастает, когда Влад надавливает на особо крепкий узелок мышц. Он вдруг понимает, что сам себя в ловушку загнал. Потому что Илья слишком податливо от его прикосновений выгибается. Потому что Илья слишком непристойно от боли постанывает. И дышит слишком рвано, к гарнитуру припечатанный. — …Ты хочешь, чтобы мы в одной кровати спали, что ли? – спрашивает Илья, через плечо на него косится. У Влада мозг взрывается, как сырое яйцо в микроволновке, потому что да, да, блять, хочет. Чёрт свидетель, он бы Ларионову весь рот сейчас вылизал, если бы не злоебучий телефон, который вечно в самый неподходящий момент начинает трезвонить. — Блять… Я его разъебу когда-нибудь, нахуй. Аллё. — Череватый Владислав Витальевич? — Я. — Вас беспокоит капитан ми… Полиции, то есть, простите. Капитан Руденко. Гражданин Кинжинов Вам приходится знакомым? У Влада внутри холодеет. Илья сжимает его запястье в ответ на побелевшие щёки; ближе наклоняется, вслушиваясь, что такого ужасного на другом конце трубки говорят. — Э... Да. — Приехать в участок для дачи показаний сможете сегодня? Влад косится на сгущающиеся за окном сумерки. Тон собеседника альтернатив, кроме как ехать, собственно, не оставляет. — Смогу. — Замечательно. Адрес записывайте. — Дошутился за ментов, блять, – бурчит Влад, сбрасывая звонок, – Подбросишь?

***

Руденко опомниться не даёт: как только Влад порог его кабинета переступает, сразу же про Кинжинова начинает допрос. Что, да как, да с кем, да как долго. Влад знает не то чтобы много: всё-таки, с Саньком не братался. Но всё на него накопившееся за без малого год дерьмо Влад сливает без всякого зазрения совести. По окончании своей исповеди, он решается спросить: — А на чём он спалился-то, начальник? Руденко прожигает его полупьяными от недосыпа глазами. Влад стойко недвижимый взгляд выдерживает. Одутловатое лицо полицая почему-то кажется знакомым. — Ну, с убиенным знакомы, я полагаю? – Руденко вальяжно откидывается в кожаном кресле, пальцы домиком на груди собирает. В голове паззл складывается слишком быстро, аж вспышкой слепит и сбивает дыхание. — Каким… Убиенным?

Херово прикидываешься, Владик.

Руденко ухмыляется. — Левин Максим Николаевич. Вам ведь соседом приходился?

Не его будто бы портили с бабонькой-то твоей. Хе-хе-хе.

Влад кивает, еле сдерживает порыв, чтоб на бесню вслух не гаркнуть. — Так вот, убит был… – Руденко на настольный календарик щурится, – Три дня тому как. — Вы думаете, шо це Кинжинов ошалел, шоль? — Нет, у него вина тут только косвенная, так сказать. Во всяком случае, пока что, – полицай упоенно причмокивает, – Чистосердечное у нас есть. Но это уже следственная тайна.

Хуяйна. Алкаш тот и угандошил. Как его там, Барашев? Ну, с подачки наших дружбанчиков, ясен хуй.

— Понятно. — Не смею больше Вас задерживать, гражданин Череватый. Благодарю за содействие следствию, – мент сжимает ладонь Влада горячей рукой. При контакте в голове вспыхивает бородатая рожа Кинжинова в сопровождении какой-то другой, незнакомой, но тоже бородатой. Этот незнакомый держит дымящийся пистолет. Затем мелькает фото Руденко в большой рамке, перевязанное чёрной лентой. И квёлый утоп с Обводного, как две капли похожий на стоящего перед ним капитана. — С Вами всё хорошо? — Ага… А Вы, начальник, под Санька не копали бы. У полицая ухмылка с лица сползает. — Угрожаешь, что ли? — Нет. Вы меня превратно не поймите. Нисходят до меня озарения иногда. Руденко его снова взглядом препарирует. — Я смотрю, Джебисашвили не на ровном месте про тебя околесицу несла. — Линка-то? – Влад сглатывает мимолётную горечь от ножичка в спину, – Ой, гражданин начальник, та она наркоманка конченая. А вот, ежели Вас, извините, грохнут? Кто ж матери помогать будет? На Лёньку, брата, то бишь, надежи-то никакой. Дело это лишней звёздочки не стоит, как мне кажется. — Ты щас у меня допиздишься. Кажется ему. Небо в клеточку знаешь, каким кажется? — Да Господи помилуй, я ж ничего такого. Вы сами решайте. Я просто передаю, что Ваш отец сказав. Не просто же так ко мне явился. Только щас понял. — Отец?..

Молодец. Точка его больная. Додави. Иначе пизда Тимохе.

— Ну, он, – Влад глаза закрывает, выуживая из памяти лицо мёртвого, – Чуть Вас пониже. Лет пять назад помер…

Восемь.

— Нет, восемь, говорят. Быстро ушёл. Сердце, чтоль. Вы его и нашли тогда. Квартиру вскрывали, тому що мать на даче была. Влад открывает глаза, и при виде абсолютного шока на лице мента грешным делом думает, как бы сынок судьбу бати не повторил. — Откуда?.. — Оттуда, – скалится Влад, – Но Вы бы, правда, батька послушали. Кинжал – сука юркая, хоть и дурачок с виду. Мало ли связи у него какие. Руденко проводит рукой по взмокшему лбу. — Вали давай, пока в обезьянник не посадил. Экстрасенс нашёлся.

***

Едва из участка выйдя, Влад судорожно присасывается к сигарете. Сука, зарёкся же ебучих скептиков читать. Часть той силы, что вечно хочет зла, блять… Скрепя сердце, он бросает под ноги лишь наполовину скуренную раковую палку – жалко, но он не настолько обнаглевший, чтобы в чужой машине смолить. Сидящих внутри почему-то оказывается двое. Они к нему оборачиваются, и из-за темноты в сидящей на пассажирском сиденье чёрной фигуре Влад не сразу признаёт Ангелину. — Здравия, Владислав. — А Вы тут какими судьбами?.. — Такими же, собственно, как и ты, – хохочет ведьма. Влад одним взглядом Илье тот же вопрос задаёт. Тот только руками разводит. Вздыхая, Влад заваливается на заднее сиденье, чтобы спрятаться от мороси. — Вас-то сюда за что? — А за всё хорошее. Вся ваша необъятная квартирка меня видела, когда вы с ублюдком этим дрались-то. Илья на это хмурится, но видно, как он себя насильно заставляет нейтральное выражение лица принять. — Да эт Линка скрысила, – отмахивается Влад. — Эта девчуля, что разнимала вас, что ли? Да Бог её знает. У меня и без того с Максимом история длинная. — Вы же не ему кости перемывать пришли, верно? — Вот что мне в тебе нравится, Владислав, так это то, что ты соображаешь. Да, верно. Долг платежом красен, понимаешь, о чём я? Только давай твоего драгоценного для начала домой сплавим. — Зачем? — Ну что ты напрягся так сразу. Нечего Илью по кладбищам таскать. — Машина-то его. — Эм, а меня вообще спросили? – подаёт голос Илья. Они с Изосимовой синхронно к нему поворачиваются. — Может, я посмотреть хочу. — Вот ты ж жук, приучил, а, – ругается ведьма, – Нечего там смотреть. — Я без Ильи не поеду. — Ну ты посмотри на них, – фыркает Ангелина, а сама еле улыбку сдерживает. — Вы если в отделении ночь провести хотите, не обязательно на кладбище ехать. Можете просто обратно попроситься. — Илюш, давай не умничай. В магаз ещё надо заехать. — Зачем им вообще водка? – спрашивает Илья, пока заводит машину. — Тоись как? Толя отработал – Толе надо выпить. А, и сковородку заодно захватим, – смеётся Влад.

***

После работы на кладбище они подвозят Ангелину до самого подъезда. Попрощавшись, Влад тут же пересаживается на своё место впереди. — Ну шо, как тебе наш день открытых дверей? Как бабонька? — Ничего не понятно, но было жутко. А бабонька твоя... Я в ахуе, если честно. — Шо так? Илья от вопроса отмахивается, головой вертит неодобрительно. Тянется включить радио. Едут плавно, слишком даже, учитывая, что машин и на Стачек, и ближе к центру совсем не много – час назад началась среда. — Ща приедем, я тебя почищу. — Чего? — Ну, от мертвячки да дряни всякой. — Раньше почему-то не чистил. — Это потому что комусь именно сегодня надо было в огонь ритуальный сунуться. Илья сдувает влажную чёлку с глаз. — Я думал, вы деньги нарисованные жжёте. — Щас, нарисованные. Толя за такое пизды даст. — Это серьёзно так работает? В смысле, вот вы демонов призвали, да? Попросили, чтоб умер кто-то. А дальше-то что? Они же не материальны. — Так в том и фокус. Им оттого на разум влиять проще. Особенно под синим делом, вообще песня. Илья недоверчиво на него косится. — Ну тогда все бы налево и направо умирали. Тут же никак не доказать причастность. Владу аж щёки аж сводит от широкой улыбки. — Да хуй там, “все”. Надобно просить правильно. А это уже далеко не все умеют, Илюшка. Влад смотрит на дрожащие в Неве отблески фонарей, успокаивает решившего вдруг покрасоваться демона. Еле из тела его прогоняет, и оскал наконец сдирает с лица. — А ще причина должна быть веская. — Например? — Ревность, – Влад выпаливает, не думая, и тут же язык себе прикусывает. Илья за дорогой смотрит, и Влад продолжает спешно, пока тот опомниться не успел: — Или месть. Вон, у Ангелины як: Левин её мужа грохнул, пока они с ним в тюрячке сидели. Илья присвистывает. — Ага. Ну и меня он подзаебал, шо уж там. Вот те и совместная работа. — И грех тоже совместный. У Влада внутри будто что-то стеклянное раскалывается. Он сглатывает вязкую слюну. — Да шо там, капля в море, – отшутиться пытается, хотя голос совсем не весело звучит. — Я бы так не смог, – Илья вслух рассуждает без тени укора, но от этого парадоксально больнее, – Чтоб от моей руки люди умирали. Даже косвенно.

Ой ты блять, посмотрите, святоша наш. Нимб не натирает?

Влад вжимается в кресло, к окну чуть ли не всем телом отворачивается. Бездумно начинает бередить кожицу у ногтей. Хуёвый. Опять он самый хуёвый в мире. Прохладная рука переползает с коробки передач ровно под рукав толстовки. — Ну только зажило же. Влад, перестань, пожалуйста. Он мельком к Илье оборачивается, но взгляд оторвать оказывается уже не способен. Залитое дождём окно растворяет городские огни, и взаправдашний неоновый нимб Илье рисует. Благоговейный трепет мгновенно стачивает зубы грызущим Влада мыслям. Он заземляется об точёные пальцы, на запястье почти невесомо лежащие. Понимает, что расцеловать их ничуть не меньше прежнего хочется. Только теперь – не из одного голого обожания, а бесчисленные грехи перед Ильёй искупая.