Тринадцать на счастье

— Просто чтоб ты знал, я на это согласилась только ради дочери. Я, в отличие от него, в ересь эту не верю… Не понимаю вообще, что на Илью нашло… Высокий голос Оли Влада изнутри подтачивает, пока они бредут по кладбищу. Стоит серый день. Дыхание через раз вырывается в виде пара. В рюкзаке бултыхается взятка, с каждым шагом позвякивает об зеркало. Сила за ощутимые нити в висках тянет в самую глубь кладбища, подальше от церквушки, подальше от ворот, у которых их Илья высадил. А главное – подальше от прохожих, которые, видимо, погост с парком перепутали. Детей даже не жалеют, гуляки, блять, – плюётся Влад мысленно. Под подошвой чвякают листья, которыми устланы извилистые дорожки. — Да я не успеваю за тобой, подожди! – восклицает Оля. Влад останавливается. Она лавирует между оградок, нервно отряхивает рукав белой шубы. Ещё бы на шпильках на кладбище пришла. В отполированном граните одного из надгробий помимо Олиного силуэта мелькает ещё один, бесовской; будто играясь напоминает о своём присутствии. Высоченные деревья закрывают облезлыми ветками и без того скудный октябрьский свет. Влад по наитию останавливается на очередном перекрёстке. Встаёт на колени прямо на мокрую землю, достаёт зеркало и упирает его в обломленный бетонный крест. Закручивает церковные свечи. Едко пахнущий парафин крошится от холода рук. — Это ты что делаешь? Влад матерится под нос, и думает, не передаётся ли через постель талант задавать бесконечные вопросы. — Друзей звать буду. Олино лицо в отражении вытягивается, и она замолкает. По пальцам течёт воск. Водка. Вскоре – собственная кровь. Рябь на мутных осколках превращается в две лишние рожи. Одна – до боли знакомая, облезлая, пялится алыми глазёнками Оле за спину. Её бес на “Толю” совсем не похож – у него рыло, рога и кожа почему-то лилового цвета. Влад поднимается, хватается грязными руками за светлый ворс шубы, и за плечи Олю к зеркалу тащит. — Туда смотри, – бросает, не обращая внимания на её недовольные возгласы. И она смотрит. Влад сомневается, что нечисть свою видит, но взгляд у неё стекленеет, пока Влад беса просит проявиться полноценно. — ..хочучтобсамговорил… — Ну давай поговорим, – низким голосом вдруг отвечает Оля. По коже бегут мерзотные мурашки, но Влад себя пересиливает, спрашивает: — Зовут как? — А ты кто такой, чтоб перед тобой распинаться?

Да свой он – силы – не видишь, что ли? Отвечай, да не выёбывайся.

Нечисть нехотя рычит своё имя, которое Владу ровно ни о чём не говорит. Он сглатывает – в висках от напряжения ломит отчаянно – и продолжает: — Зачем сидишь? Чего хочешь от неё? Оля аж сгибается от смеха. Влад ещё больше марает шубу, пытаясь её тело удержать. — А на Троицу чего там у Хозяина просил? Аль забыл? – Неестественный оскал её лицо уродует; Влад порой ловит в зеркале точно такой же. — Я же скинул с неё. Бесяка снова заливается гоготом, ломает судорогой худощавое тело. — Скинул-скинул, да не всё. Дохуя хорошего нажелал, от всей душёнки своей пропащей. — Оставь её в покое. — Ишь чего захотел. А ты мне что? — В другую пойдёшь. Наркоманку. Весело тебе с ней будет. — Весело, говоришь… – “Оля” рвётся к зеркалу, и Владу уже её удержать не удаётся, – Ну бери, коль так хочешь. Влад еле заставляет своё одеревеневшее тело согнуться рядом с зеркалом. Он хватается за свечи, пялится через отражение в сверкающие глаза нечисти. Губы сами собой шепчут что-то выученное, и оскал с Олиного лица постепенно сползает. Лиловый ком от поверхности зеркала отскакивает, залетает с размаху в грудь. Издали раздаётся женский крик. Что-то остро жалит ладонь, но боль пропадает тут же, как и весь белый свет. Влад с поразительным безразличием отмечает, что летит лицом прямо в гнилые листья.

***

Резкий запах водки бьёт даже не в нос, а куда-то прямо в ствол мозга. Мгновенно запущенный инстинкт самосохранения заставляет придти в сознание – до того прочно горький запах связан с болью и страхом. — Очнись, эй! Господи… Черты склонившегося над ним лица плывут разобщённо: резкие скулы, тёмные волосы, заплаканные глаза с поплывшим макияжем. Вспышка осознания ослепляет, вгоняет гвоздей в и без того разрывающуюся голову. Но на толику становится легче. Отца здесь нет. Он давно сдох. Влад поднимается с холодной земли, спрашивает: — Всё нормально? — “Всё нормально?” Господи, да ты себя-то слышишь?! Отрубился и как давай фонтаном из носа хлестать! Нормально всё у него!... Это что вообще… Он утирает лицо. Кровь даже высохнуть не успела. — Ты ответить можешь? Ничего нигде не болит, не тянет? Проплакалась уже, вижу. Эт хорошо. — Когда в зеркало смотрела, душило что-то. А сейчас отпустило. Не понимаю… Оля держит в руках бутылку, и елозит по горлышку железной крышкой. Водку вместо нашатыря использовала, что ли? Влад выхватывает бутылку, потому что звук этот болью в зубах отдаёт, и, не задумываясь, в два глотка высасывает оставшееся пойло. Рот обжигает как от огня. Руку с опустевшей бутылкой бьёт крупной дрожью. — Ты слышишь? Мы пойдём? Влад не слышит. Его будто с головой в грязный омут опустили и стальной хваткой держат, вынырнуть не дают. Только вместо шума воды в ушах стоит озлобленный шёпот.

Ну вот, теперь и правда весело будет… Погуляем, тебя посмотрим. Кто ты у нас за колдун такой.

Влад покрывается испариной, несмотря на околонулевую температуру воздуха. Третьего голоса в голове ему не хватало. Руки будто изнутри заморожены – ему с трудом удаётся спрятать зеркало в рюкзак. Встаёт на негнущихся ногах, бредёт к выходу с кладбища, не проверяя даже, идёт ли следом Оля.

А куда ей деваться?

У ворот она достаёт телефон. Девчачий – с цветочками на розовом корпусе и подвеской с бриллиантом-стекляшкой. Новый. Влад накрывает его рукой. — Не надо ему звонить. Оля на него смотрит, как на умалишённого. Влад её не осуждает – чувствует он себя соответственно. — Конопатого своего зови лучше. Он же на машине тоже, да? Да, белая такая, хуй знает, что за марка. Типа джип, что ли… — Откуда… — От верблюда, блять, звони, пусть тебя заберёт. — А ты? — А я пройдусь. День хороший, да? Улыбка даже на оскал уже не походит. Влад сам чувствует, что улыбается, как труп с продетыми в щёки лесками. Моросит дождь. Чёрно-белые сумерки проглатывают город, когда Влад выходит на набережную. Несмотря на все заблёванные по пути помойки, тошнота никак не отпускает. Тела он почти не чувствует от холода, но это хорошо – меньше болит голова. Смог от машин заменяет сигареты. От одной мысли о куреве скручивает желудок. Интуиция подсказывает, что дешманская водка – это лишь полбеды, а на самом деле хуёвит его из-за рвущегося наружу беса. Он смотрит на кутающуюся в туман Аврору, на неоновый штык телебашни, залитое золотом громадное здание отеля.

Нда… Ну и колдуны пошли нынче. Ни проклясть нормально не могут, ни почистить, ни морок разглядеть. Ещё и меня испугался. И этого ты “своим” называешь? Совсем мясом человечьим провонял, Велиар, хватку теряешь. Того и гляди, смертным духом станешь.

Бесконечный поток слов начинает бесить их обоих. Влад щерится, ускоряет шаг. — Який пиздливый попался…

А ты себя дохуя архимагом возомнил. А на деле проще всё: ты бесноватый. Просто подвластное мясо без души. И нечего от правды бежать, да и некуда. Слышишь? Не уйду.

Влад жмурится, но яркий свет бьёт в глаза сквозь веки. Перепонки дребезжат от оглушаещего гудка. Влад обнаруживает себя посреди дороги, прямиком перед тормозящей машиной. Водитель машет руками, орёт ему что-то – наверняка кроет трёхэтажным матом. Влад широко скалится, шагает вперёд.

Ты бы, блять, по сторонам хотя б смотрел.

Влад смотрит направо, не сбавляя темпа. Остальные полосы пусты. От улыбки уже сводит щёки.

Нахер ты ему это говоришь, он сам же вечно за край норовит упасть. И нечего было его из петли вытаскивать, лучше б правда повесился. Теперь сопьётся вслед за отцом, у них же на роду написано.

— Сука, заткнись.

А кто ещё тебе всю подноготную раскроет-то? Лупоглазый твой, перед которым ты на задних лапках танцуешь? Это могло бы быть почти смешно, если бы не было так жалко.

Голос бесплотный, даже по морде не заехать; но рука всё равно рефлекторно сжимается в кулак, влетает от безысходности в грязный гранит. — Блять, – шипит Влад под нос, обсасывает содранные костяшки. Отвратительный булькающий смех заглушает знакомая мелодия. Оледеневшее бедро почти не чувствует вибрации телефона. Свободной рукой Влад лезет в карман. И тут же хочет выкинуть телефон вслед за своим кольцом. Их кольцами.

Ответь ему.

Влада бьёт разнокалиберной дрожью. Единственная буква с экрана пропадает, и он успевает увидеть двузначное число пропущенных перед следующим входящим. Владу мерзко от самого себя. От осознания, что Илья уже его повадки изучил. От того, что снова его по протоптанной дороге тащит. От того…

Да нажми ты, блять, кнопку.

Рука, в отличие от всего тела, резко перестаёт трястись, принимает звонок, даже любезно телефон к уху подносит. Ну заговорить-то он его заставить не может, так? — Влад? Голос у Ильи – как удар в солнечное сплетение, прямиком в блуждающий нерв, останавливает дыхание, заставляет всех бесов разом замолчать, а мир – перестать вращаться. — Владь, ты тут? Блять. Череватый прикусывает свежесодранное мясо на руке. Морщится, не выдерживает: — Тут. — Господи, – выдыхает Илья почти беззвучно, так отчаянно, что рефлекторно хочется его в своих руках спрятать.

Ими же ему боль и причиняешь.

— Всуе не упоминай. В трубке раздаётся горький смех, и Влад тоже невольно улыбается. — Где ты? — Хуй знает, у Невы. – Влад оглядывается, – Знаки тут огромные якісь… «ВТБ», «Мегафон», корабль ще справа… — Я понял. Не уходи никуда, прошу. Сейчас приеду.

***

Влад сидит на бетонном выступе, практически на земле.

Как псина побитая, что из дому выгнали. А ты, поджав хвост, только и рад к нему бежать, да? В одиночку нас не выносишь уже. Ничтожество.

Курить хочется так, что зудит где-то под кожей. Но Влад не рискует, чиркает впустую зажигалкой, водит пальцами сквозь совсем не горячий огонь. У обочины останавливается чёрная БМВ, мигает аварийкой. Открывается пассажирская дверь. Влад думает, что лучше бы Илья вышел и дал ему по ебалу. Наорал. Да что угодно, лишь бы не смотрел на него из салона так. Просяще. Разбито. Преданно. Череватый молча залезает внутрь, изо всех сил стараясь избегать его взгляда.

Думал, что ты как тогда съебаться можешь. Или что ты сдох.

Лучше бы ты и правда сдох.

— Я думал… – начинает было Илья. — Знаю, – перебивает Влад, впивается взглядом в часовню, пока они стоят на красном. Илья набирает полную грудь воздуха; выдыхает, только когда они трогаются с места. — Я волновался. И вот опять это слово. Влад косится на дверную ручку, в подступающей истерике думает её дёрнуть да вывалиться прямо под колёса пристроившейся сзади газельки.

Давай. Хорошенько бы тебя по асфальту размотало. Ему бы хоть показал, какой ты гнилой внутри.

Илья касается его ладони. Зов бездны становится на пол тона тише. — Влад… ты ледяной просто. Он молча наблюдает, как точёные пальцы ползут выше. — Пешком что ли от самого кладбища шёл? — Не, на лыжах. Влад гогочет над шуткой-самосмейкой; истерика превращает смех в нечто напоминающее крик умирающей чайки. Илья же не смеётся, руку убирает, смеряет беспокойным взглядом. Думает опять о чём-то, хмурится.

Дурку вспоминает, что тут поближе.

— На Нахимова подкинешь? — Зачем? Ты же говорил, что скучать не будешь. — Скинуть надо… – Влад машет за плечо, болезненный спазм в желудке сдерживает. Хотя бы блевать уже нечем. – …Уёбка этого.

Сказал же, не уйду я никуда. Не-уйду-не-уйду-не-уйду.

— Мучает?.. Влад кивает, жмурится. От тепла с новой силой начинает раскалываться голова. Илья сворачивает с проспекта, останавливает машину в каком-то переулке. Всем телом к Владу разворачивается. Из-за крохотной лампочки его радужки светятся, как янтарь на солнце. — Пиздец у тебя глаза красивые, – выдыхает Влад. Тусклого света хватает, чтоб рассмотреть румянец на скулах. Спустя пару секунд Илья серьёзным тоном спрашивает: — Ты себя нормально чувствуешь? — Нет. Тому и прошу, давай поїдемо уже. Вместо того, чтобы взяться за руль, Илья лезет в бардачок. Достаёт пачку бумажных салфеток, выуживает одну и ко рту подносит, слюнявит. — Иди сюда. Влада слишком мажет от вида его влажных губ, чтобы сопротивляться. Он наклоняется. Илья вытирает ему лоб, отнимает посеревшую салфетку, с чистой стороны её опять слюной промакивает. — Это с погоста. Илья поднимает бровь, мол, хочешь удивить – старайся получше. Утирает ему щеку. Влад морщится – щиплет. — Извини. Ты просто как чёртик из табакерки. Влад усмехается, и нечисть в голове ему вторит. Он берёт Илью за тонкое запястье, касается губами заветных костяшек. Замирает: отвлекает голос бесни. — Что такое? – полушёпотом спрашивает Илья, наклоняется ближе. Влад его ладонь так и держит, льнёт к ней слепо, ластится, прячется. — Грит, ты бежать от меня должен, а не рожу мне слюнявить. — Скажи ему, чтоб шёл нахер. Влад улыбается. Илья водит пальцами по его щеке. — Илюш, ты знаешь, что ты святой у меня? — Почему? — С тобою все бесы затыкаются. Влад смотрит исподлобья в широко распахнутые глаза, и тонет, тонет, в тысячный раз тонет в этом янтарном море.

***

Из густого, как кисель, тумана вырисовывается силуэт исполинского дома-корабля, в который Влад себе поклялся больше никогда не возвращаться. Снова трясёт. От непрекращающейся грызни голосов череп вот-вот по швам разойдётся. Влад вываливается из машины на негнущихся ногах. Его кружит, как после ёбаных каруселей.

Зачем привёл? Не уйду. С собой в ад заберу. Неуйдунеуйдунеуйдунеуйдунеуйду…

— Да завались ты, блять, – вместо крика изо рта почему-то вылетает шелест. По губам струится знакомое тепло. Влад сплёвывает кровь. Илья его окликает; Влад оборачивается, напарывается на неподдельный ужас в его глазах.

И ты, мясо, от судьбы не уйдёшшшь.

Мир будто выкручивают на минимальную яркость, сознание утягивает в далёкий тоннель. Проносится мысль о том, что раздавшийся за спиной автомобильный гудок вроде бы должен быть в разы громче. А потом наступает глухая чернота.