Тринадцать на счастье

Неву льдом сковало добротно и давно; на морозы и снег эта зима решила не мелочиться. Солнце слепит, от белого повсюду отражается, но ни на градус теплее не делает. Большеохтинский мост через громадные опоры продувает насквозь, и Илья думает, как бы самому по пути не заледенеть. А Влад за собой тащит упорно, потому что “да шо тут идти-то”. Илья не против. Знает привычки его уже, наизусть выучил, как капуста в сто слоёв оделся – всё равно пальцев на ногах не чувствует уже. Влад вдруг останавливается как вкопанный, разворачивается к нему. — Что, опять слишком громко думаю? Илью не пугает то, что его мысли прочесть могут; забавляет разве что. Смотрит Владу в глаза, а тот – вглубь себя куда-то, хоть по нему и скользит взглядом с ног до головы. — Мхм. Не закрываешься даже. Встаёт ближе, от ветра прячет, обхватывает горящее от холода лицо. Наклоняется и целует тут же, без предупреждения, на людях. У Влада губы горькие от сигарет, сладкие от кофе, и – непонятно от чего – горячие. Весело сигналит проезжающая машина. Влад отрывается нехотя; на губах тут же схватывается ледяная корочка. Водит по его губам голым пальцем, хмурится. — Они так ещё больше обветрятся. Влад в ответ одними глазами чернющими смеётся. — Бальзам тебе куплю тодi. — А себе не хочешь? — Не. С тебя сцеловывать буду. Илье до неприличия тепло становится в минус двадцать.

***

— Йди, помяни его, – говорит Влад, в одной руке бутыль водки держит, а другой по-хозяйски лезет к Илье в карман куртки. — Кого? — Левина, – Влад машет рукой на самый запорошённый участок кладбища, – В глубине десь, в том рядочке. Бухать не надо, закуси лучше, ну и пару слов скажи хотяб. Илья моргает заполошно, старается поймать чужой взгляд – не выходит, Влад разворачивается лицом к перекрёстку. Беспокойные пальцы ощупывают вложенный в карман маффин. — Почему я-то? — Бо мне за это пизды дадут. Давай, Илюш, тяпай, а я тут пока со своими побалакаю. Илья сдувает с лица вылезшую из-под шапки чёлку, направляется в указанную Владом сторону. И без того еле подвижные, в нулину окоченевшие ноги с каждым шагом проваливаются в снег; с трудом удаётся доползти до нужной могилы. С чёрного гранита на Илью смотрит аляповатое лицо Максима. Напоминает чем-то день, когда тот перед ним впервые из темноты страшного коридора появился. Нервный выдох застывает облачком в воздухе. Илье неловко и неуютно. — Э-эм, ну, привет, Макс?... Молитв я не знаю, так что… Хах… Звук собственного голоса немного успокаивает. — Мы не особо с тобой знакомы были, но… Лезет в карман, вытаскивает кекс, долго с пластиковой упаковкой возится – одеревеневшие пальцы слушаются плохо – разорвав плёнку, тут же пачкается в шоколадном соусе. Маффин оказывается сладким до зубной боли, прямо как Влад любит. — Вот оно как сложилось, да? Кто бы мог… Внезапное осознание прилетает в голову как глыба льда с нечищеной крыши. Причина, по которой Макс на него с гранитной плиты смотрит, а не вживую – прямо у Ильи за спиной, с демонами своими общается. Тесто встаёт поперёк горла; отчего-то вдруг боязно даже слишком часто дышать, будто они страх почуют, расскажут Владу сразу, чтó он про них понял. Убил. Убили. Вместе. Илья пялится в белёсые глаза на памятнике, соображает лихорадочно – а почему раньше не доходило? – не до того всегда, одно за другим: развод, потом Влад заболел, работа, праздники – вереница дней мелким бисером незаметно нанизывается, всё вперемешку, и… Выдыхает. Старается совладать с колотящимся в горле сердцем; руки безвольно отпускают сладость в снег, и она падает прямо на могилу Максима. Трясёт от холода, трясёт от адреналина, так и подстёгивает в бег пуститься, только куда? Выход тоже за спиной остался. Возвращается к перекрёстку: Влад стоит на коленях в снегу, утирает красными руками затылок, лицо. Резко пахнет водкой даже за несколько шагов от него; ближе Илья подойти не решается. — Понял твой. Дошло наконец, что скорчили. Боится нас теперь, – Влад шею выгибает неестественно, оборачиваясь, от солнца щурится, сквозь смотрит, – Ну и дурак, скажи. Илья тяжело сглатывает, делает шаг назад. — Правда, штоль, боишься?.. – уже своим голосом спрашивает Влад. Смотрит снизу вверх как-то потерянно. Илья кивает. Череватый поднимается с земли медленно, не отводя от него взгляда. Илья неосознанно отшатывается, упирается ногой в оградку с острыми пиками. — Не лякайся, Илюш, не надо. Слышишь? Ближе подходит, почти вплотную, оставляет место для шага в сторону, но Илья не то что этот шаг не способен сделать, он не может даже моргнуть. Влад кладёт ему на лицо проспиртованную и прокуренную насквозь ладонь. — Он же из-за тебя там лежит… — Ну да. Казав же тобi, то заслуженно было, то… Иначе вони не зробили бы, – тихо объясняет Влад, будто сказку на ночь рассказывает, гладит Илью по щеке едва ощутимо. Сердце в груди надрывается. В угол загнал, почти как тогда – главный, самый незабываемый “подарок”, что Илья получал на день рождения – но в тот день глазами Череватого точно демон смотрел, а сейчас – просто Влад, обычный, нежный, надломленный. Е-г-о Влад. Почему-то под знакомым взглядом ужас только сильнее стягивает рёбра. — Та не боися ты нас… Я же тебе дурного ничего никогда не сделаю, не зможу просто. И им теж не дам, Илюш… Илюша, родной, ну, веришь мне? От его пальцев по коже совсем иной мороз ползёт, Илья собирается с ответом, но Влад наклоняется ниже, и солнце чёртово выхватывает из тёмных радужек зрачки, и Илья перед ними теряется совсем, сыпется, тает, как песчаный замок от приливной волны. Понимает, что безнадёжно: ни от разума, ни от здравого смысла толку совсем никакого ждать не приходится. Верит. А если вдруг когда-нибудь перестанет – попросит Влада ещё раз руку на лицо положить, чтобы держал, чтобы гладил, чтобы говорил так же нежно с ним, пока искренность его слов не успокоит сердце.

***

Вечер. За окном метёт так, что за беснующимся снегом едва проглядывает свет фонарей. Они вдвоём спрятались от ненастья в ванной, где старая жёлтая лампочка заменяет собой солнце, и где от изогнутой трубы расходится жар центрального отопления. Влад методично сбривает многодневную щетину, а Илья наблюдает за ним через отражение, сидя на чугунном бортике. Не залипать на Влада откровенно не получается – какой же он, сука, красивый, даже до ушей перемазанный пеной для бритья – будто только с картины сошёл. Или с неба. Хотя Влад скорее из другой инстанции, напоминает Илья сам себе. — Захвалишь, – не отрываясь от бритья, бросает Влад. Илья думал, что привык быть для него открытой книгой, но щёки всё равно почему-то мгновенно вспыхивают. Сил отвести взгляд от идеального профиля не находится, и Илья спрашивает обречённо: — Ты на меня приворот сделал? У Влада вздрагивает рука, он шипит тихо, к Илье поворачивается полубоком. — Ты совсем дурний? Илья думает: да, абсолютно. Дуреет от этих глаз чёрных до какого-то ненормального исступления. Они по лицу скользят, оценивают, ищут что-то, и Илья всё им отдать готов, всего себя. — Я ж не хочу, шоб ты помер. — Чего? — Того. Дохнут от приворотов, говорю. А если с тобой станется шось, то мене даже десять Толиков не спасут, – фразу Влад договаривает уже развернувшись к зеркалу. — Хочу увидеть его. Можно? Влад проходится лезвием по порозовевшей от крови пене. — Нахуя? — Он же у нас третий лишний, получается. — Ну точно дурний.

***

Илья сидит на полу перед Владовым битым зеркалом, в котором в полумраке и без всяких призывов что-то видится краем глаза. Влад зашторивает окна, отрезая их двоих от внешнего мира, и в комнате наступает кромешная темнота. У Ильи подрагивают руки, кончики пальцев покалывает электричество, как от дрянной синтетики. Череватый опускается на колени у него за спиной, зажигает свечи. От них тянет ладаном, от Влада до одури – лосьоном после бритья. В подрагивающем огне Илья рассматривает порочный натюрморт: к неизменной водке и сигаретам притёрлась старая тарелка, вся в гари, подтёках из воска и Бог-весть-чего-ещё – лучше не думать. Влад сзади наваливается, одной рукой опирается ему на плечо, вторую – с пучком горящих свечей – к зеркалу тянет, и Илья в жарком шёпоте на ухо пропадает, почти не разбирая слов, в сознание врезается только настойчивое “покажись” да “не пугай”. Влад тёплый, тяжесть его тела приятно тянет, и Илья отключается, забывает, что они вообще делают, пока рука с плеча на подбородок не переползает, чтобы лицо приподнять. — Открой глазки, Илюша, дивися, тут уже, пришёл он… В зеркале комната волнами идёт то ли от дыма, то ли от шёпота. Илья в отражение вглядывается послушно, и замечает тёмное пятно на фоне светлых обоев. Статика в воздухе превращается в разряд молнии, от которого сердце сначала замирает, а потом заходится, как безумное. — Видишь? – Влад в висок самый бубнит, и его близость не даёт страху целиком Ларионова сожрать. Он пытается ответить – но губы пересохли, а в горле будто застрял забытый с очередного выступления рыболовный крючок. Кивает еле-еле. — Слева, так? Илью прошибает холодный пот. Взгляд с пятна отвести страшно, как с пауком – смотреть не хочется, но вдруг исчезнет, если отвернёшься; а пятно от дрожащего пламени совсем не колышется, растёт только. Приближается. — Тут я, рядом, тихо, Илюш. Не обидит. Дыши. Ему-то легко говорить. Илья делает глубокий вдох; выдох сбивается от обжигающего холода на рёбрах. — Влад… — Т-ш-ш. Познакомится, як следует, потяпает трошки. Ты не бойся, – взгляд Влада через отражение следует за невидимой для Ильи рукой. Она ниже скользит, и одежда ни капли не спасает от её холода. Илья старается дышать нормально, но получается откровенно хреново. Что-то по бедру гладит, но обе руки Череватого лежат у него на плечах. Если это самовнушение, то… Холод оглаживает между ног, сбивает мысли и дыхание напрочь. Илья неосознанно подаётся ему навстречу, чувствует крепкую – настоящую – хватку на плечах. Влад удерживает на месте, заземляет, дышит тяжело на ухо. — Влад… — Ну шо таке? Не нравится? – опять улыбка эта плотоядная, и Илье очень хочется на его зубы напороться, шеей желательно. — Н-нравится… — Ну вот, видишь, всё добре… – Влад зеркалу кивает, и до Ильи снова дотрагиваются. Ларионов стонет сломленно, нехотя, ноги сами разъезжаются в стороны, и Влад их тут же своими обхватывает, прибивает к полу. — Хорошим для нас будешь, Илюша? Илья кивает, откидывается назад, плавится в сильных руках. Призрачное касание настойчивей давит на стремительно крепнущий стояк, Влад жадно шарится под футболкой, и Илья хочет тьму эту Владовскую-бесовскую внутрь впустить, дать ей себя сожрать, сгинуть в ней без остатка. Не успевает этого сказать вслух; Влад к себе разворачивает, целует исступлённо – опять мысли услышал – заваливает на пол, на зеркало со свечами оглядывается. Глаза у него наполнены до краёв кусачей бездной, и она пугает немного. Возбуждает до неприличия. Илья за затылок его притягивает, заставляет от зеркала оторваться, и целует развязно, в губы чужие стонет, изгибается под тяжестью чужого тела. — Нет, на кровати надо тебя, говорит… – бубнит Влад в поцелуй, и как ни в чём не бывало подхватывает Илью на руки. — Он говорит? — Мхм. А ещё, что извёлся весь, в рот меня хочешь. Сказать бы мог сам. Слава Богу, Влад опускает его на матрас, потому что от этих слов у Ильи слабеют колени и кружится голова. — Я думал, ты не захочешь… – оправдывается Илья, пока Влад раздевается. — Тебя? – по слогам переспрашивает, глядит смешливо-неверяще, так и замирает с футболкой в руках. Спустя пару секунд отбрасывает ткань; от его пальцев мурашки бегут, когда они под одежду пробираются, наклоняется, шепчет: – Илюш, я тебя как угодно захочу, ты же, ну, пиздец… Оставляет поцелуй на оголённом животе. Футболку выше тянет, обжигает языком тонкую бледную кожу. По внутренней стороне бедра скользит то холодное, потустороннее, и Илья невольно разводит ноги; прикосновение не пропадает. — Влад… Он трогает. Держит. Влад щекой об его стояк утянутый трётся, как кот домашний. Улыбается, смотрит снизу вверх. — Хотел же. Сегодня с ним поделимся. Не успевает переспросить; Влад стаскивает резинку штанов вместе с бельём, мышцы у него на спине и руках перекатываются, гипнотизируют своим хитросплетённым танцем, и Илья мало не упускает голод в его глазах при виде оголившегося члена. Влад его рукой придерживает, языком вдоль проводит, будто облизывает мороженое. — Так вот для чего ты тренировался… – язвит Илья, но усмешка перетекает в тихий стон, когда Влад в ответ мычит утвердительно, вбирая стояк в рот. Илья руку тянет, хочет вцепиться в волосы, но пальцы не находят опоры – только колются об короткий ёжик причёски. В макушку упирается, смотрит Владу в лицо, и чуть на него же в ту же секунду не кончает; абсурд, но ему до чёртиков идёт вот так: взгляд покорный, член за щекой, губы от слюны блестящие. Илья толкается раз, второй, случайно в горло проскальзывает – Влад не давится, готовился же, только глаза слезятся рефлекторно, но он не отдаляется, терпит, дышит носом насилу, и Господи ты Боже. Руки у него – у них на пару с Толиком – ледяные всегда, зато горло горячее настолько, что яйца плавятся вместе с мозгом враз. Влад так штаны с него нормально и не снял, и Илья чувствует, как они под его гладким подбородком мокнут; мелькает в голове несуразное: вот почему он побрился. Влад совсем что-то невероятное вытворяет: вбирает его вплоть до основания; Илья чувствует его пульс, и, кажется, теряет свой. Откидывается на подушки, стонет в голос; растягивает, повторяет бесконечное “Влад-Влад-Влад”, и его имя к губам липнет, как смола. Влад сглатывает вокруг него жадно, выпивает до дна одним махом, и Илье кажется, что он сейчас кончит, и что непременно весь мир вместе с ним кончится, это до невыносимого хорошо – Вдруг всё обрывается. Илья стонет разочарованно, протяжно, еле разлепляет глаза, отрешённо удивляется, что они мокрые. Влад к нему тянется уже, слёзы ему утирая, целует глубоко, но медленней, сдержанней в тысячу раз, чем Илье хочется, чем Илье нужно, руку на грудь кладёт, придерживая на месте. — Владь, ну я почти же… Илья чуть в голос не хнычет, капризничает откровенно, и Влад тёмным взглядом его прожигает с пару секунд, прежде чем ответить. — Знаю. Но если я не трахну тебя сейчас, я… Погоди секунду. Секунду, Илюш. И просто так берёт и сползает с кровати, выбегает полуодетый из комнаты, оставляя наедине с налитым до боли стояком. Илья выгибается, вцепляется себе в волосы, тянется было к члену, но рука замирает в воздухе. Кожа снова загорается от прикосновения, которого он никак не должен ощущать, но оно есть: гладит по заднице, Илья дёргается в сторону, но хватка становится только сильнее. В голове будто чужая мысль проносится: «А зачем нам он?». Щёки заливаются краской, стыдно, будто он Владу изменяет с демоном невидимым прямо у него под носом, хочется спрятаться, но – оно трогает изнутри, и Илья тут же остатки разума теряет. Губы кусает, но с них всё равно стоны срываются, и тут вдруг накрывает совсем иным чем-то не здесь; далеко где-то, где тепло, теплее, дом небольшой, родной, затхлый, комната чёрно-белая от лунного света; Илья со стороны себя же видит, как на кровати лежит, как его Влад за волосы держит, как в рот его небрежно трахает, и Илья чувствует это, чуть не давится рефлекторно, чувствует вкус его на корне языка — Отпускай, отпускай, говорю, сволота, по рукам-по ногам отпускай… Илья из-под волны тяжёлой выныривает – и так много всего сразу, опять горячечный шёпот на ухо, опять тело чужое так правильно придавливает, член ноет всё так же безбожно, и – что было это? — Отпускай, говорю тебе, тварь ты эдакая, не так уговаривались, отпускай его, блять. Илью и правда попускает, но он дышит всё равно загнанно, рукой Владу в грудь упирается, заглядывает в глаза, опору, хоть что-нибудь в них ищет. Находит тепло, горечь, беспокойство, любовь безусловную. — Илюш? Всё хорошо? — Мхм. Да, думаю, нормально. Вымаргивает наконец наваждение, над самым ухом звенит металл, и член дёргается прежде, чем Илья успевает сообразить. — А это… — Ну ты ж хотел с наручниками поиграться. Или це він тож напиздел? – Влад в кожу бормочет, целует щёки, челюсть, за ухом, едва ощутимо скользит по шее зубами. Лицо горит уже от поцелуев, и от того, что Череватый его буквально видит насквозь – Илья понимает, что невозможно привыкнуть к этому, но ему нравится, от этого стоит крепче, от этого голова кругом, от этого чувство, что они срослись уже, стали единым целым. — Илья? Так хотел? — Хотел, хочу… Владь, давай, пожалуйста. Влад усмехается, и в темноте это больше слышно, чем видно; и разливается жар внизу живота. Он в руках Илью переворачивает с завидной лёгкостью, укладывает лицом в подушки, пальцами по предплечьям мягко скользит, заставляя согнуть руки. Наручники после Влада ледяные, отрезвляют немного – насколько вообще можно отрезветь с пачкающим смазкой простыни перевозбуждённым членом. — А что он мне показал, это было? Ты это представлял? Влад его ягодицу сжимает крепко, в загривок куда-то усмехается. — Падлюка він бессовестна. Да. Стягивает с Ильи штаны наспех, шуршит чем-то, и холодными скользкими пальцами оглаживает кольцо мышц. Илья воздухом давится, давится стонами, потому что лежит на собственном члене – он уверен, что головка уже фиолетовая – дотронуться до неё хоть раз хочется невыносимо, но руки за спиной крепко скованы, и беспомощность эта фрустрирует, возбуждает до спутанного сознания. — Влад… — М? — Вставь в меня уже хоть что-нибудь. Пожалуйста, ну, мне нужно, Владь… — Блять, как же ты просишь охуенно. Влад проталкивает в него пальцы, и в голове замыкает что-то. Больно в плечах, больно в шее от напряжения, но боль эта далеко, её вытесняет неземное какое-то облегчение от рваных движений внутри. Это хорошо. Это правильно. Терпения у Влада хватает ненадолго, скоро холодные пальцы сменяются на горячий член, и отключается голова; остаётся только трепет, жар, и две пары рук, которые то хлещут по заднице, то вымеренно придушивают, то гладят нежно по рёбрам. Илья не знает, сколько длится это, но когда Влад вдруг опять останавливается, у него дрожат ноги и болит горло от натужных стонов. Горячее тело пропадает, и сразу невыносимо холодно, пусто без него. — Влад? Влад, что ты?... Растрёпанные волосы лезут в глаза, защищают от внезапно включённого света. Илья кое-как изворачивается, чтобы увидеть, как Влад возвращается к кровати; переворачивает в руках, в суматошные поцелуи вливает: — На лицо, грит… И свет, чтоб видно, який ты… Пиздит, чи ні? Илюш? Живот изнутри обжигают его слова, их обрывочный смысл; Илья подаётся вперёд, одно всего касание – и он кончит сразу же, но Влад хитрый, он знает, видит, чувствует; уворачивается, придерживает с силой за бедро. Илья надеется, что от его пальцев останутся синяки. — Илья-я? – нараспев зовёт, и улыбается, как Мефистофель. Илья неистово мотает головой. Не чувствует уже рук ниже локтя. — Не пиздит, Влад, давай… Давай на лицо. Влад укладывает на подушки поудобнее, чтобы была приподнята голова, встаёт над ним на колени, надрачивая, пальцы свободной руки вплетает ему в волосы. — Красивый ты у меня такой. Когда растрахаешь тебя, особенно… Светишься, румяный, хороший. Ну, открой ротик, Илюш. Илья покорно размыкает губы, вываливает язык, и Влад вскользь проходится по нему членом. — И солодкий… Вкусненький. Ну что за краса така… Влад жмурится, урывками толкается в собственную ладонь, стонет низко, рычит почти, заливает горячим лицо. Илья думает, что не должен чужой оргазм ощущаться почти так же остро, как свой, но его кроет, он щекой в член тычется, когда Влад сперму по лицу размазывает, теряется совсем в затуманенных глазах. — Влад, Владюш, я… — Знаю, родной, сейчас, – Влад вытирает ему лицо, сползает ниже, испачканную ладонь наспех облизывая, укладывается на живот между его ног. Как и думал, хватает всего ничего: пары секунд горячего языка вокруг члена, и Илья безвольно, неизбежно кончает ему в рот. Влад не отлипает, берёт глубже, и сжимается вокруг головки горло, когда он глотает, и сжимается мир. Под веками пляшут пёстрые искры, Влад сцеловывает с губ затихающие стоны, имя своё, сбитое дыхание, и гладит, гладит везде: шею, бока, ноющие плечи. Тянется куда-то в сторону, и Илья мычит недовольно, кусает его за губу. — Давай расстегну тебя. Перевернись, ось так, Илюш. Щёлкает замок наручников, и руки свободны, но Илья шевелить ими почти не может, затекли и разгибаться отказываются. Влад разминает его мышцы, от плечей вниз. Руки оживают понемногу, противно колет в них, Илья их сгибает перед собой – и невольно вздрагивает. Запястья красные, будто обварены кипятком, с глубокими налитыми кровью бороздами. Почти наверняка следы останутся. — Перестаралися трошки, – тихо комментирует Влад, мягко берётся за его руку, тянет к губам. Илья думает, что простил бы его, даже если бы Влад ему руку оттяпал по самый локоть. Влад замирает, так и глядя в глаза. Слышит, чёрт, всё-то он слышит. — Дурень ты, – чмокает коротко в губы, наваливается всем весом, обнимая, – Пошли лучше умоемся да покурим. Илья утыкается ему в плечо, вдыхает родной запах, и думает, что ушёл бы с ним куда угодно, хоть к самому чёрту на рога.

***

Работа сорвалась, заказчик с самого начала какой-то скользкий был, несуразный. Но – в кармане аванс, а зимнее солнце пока ещё торчит над горизонтом, и Илья чуть не вприпрыжку бежит домой. Чёрт с ним, с выступлением, ведь дома – Влад. А что ещё нужно для счастья? Илья тихо заходит в квартиру, раздевается, глупая улыбка ещё в лифте к лицу прилипла. Заглядывает на кухню, чтобы поставить чайник – согреться, мороз всё не попускает. Влад там и сидит, в ответ на короткий поцелуй спрашивает сходу внезапное: — Илюш, а у тебя аллергии нет? И тёмные глаза сверкают так хитро. — На что? – Илья на него косится, ставит чайник на огонь, опускается на табуретку рядом. — На вот это, – Влад лезет к себе под толстовку, достаёт из-за пазухи меховой комочек. Это же не?... Комочек пищит, и точно: Влад демонстрирует ему котёнка. Мокрая шерсть топорщится забавно, среди целиком чёрного меха только и видны две бусинки жёлтых глазок. — В магаз сходив, называется… Знайшов у помойки, він мамку звав… А все идуть мимо, хоть бы хны. Взять пришлось, не бросать же. Да? – Влад говорит, аккуратно поглаживая крохотное существо. Оно целиком у него в ладони помещается. — Почему он мокрый? — От блохов помылись тока вот. Не тащить же тобі в хату срань всякую. Внутри колет так настойчиво от того, как бережно Влад держит пушистика. — Оставим? – спрашивает. И смотрит так, светло, просяще, искренне. Даже если бы хотел, Илья не смог бы сказать “нет”. Но Илья не хочет. — Оставим, конечно. Куда его. Только мне отдай пока, а то у тебя руки всегда ледяные. Влад фыркает, но передаёт котёнка Илье. Тот весит всего ничего, но зато мурчит, как трактор. — Маленький ж совсем. Как на улице выжил? Холод ещё такой. — Не знамо. Толя грит, “провиденье”. — А как его назвать, Толя не говорит? Это мальчик вообще? — Да мальчик, мальчик… Як назвать… Орион, може? — Как созвездие? — Как печеньки, – Влад тычет в коробку “Чоко Пая” на столе, лыбится в своей манере. Илья закатывает глаза, но не улыбнуться в ответ не может. — Орион, тебе нравится? – Илья гладит маленький комочек по голове, и тот в ответ пискляво мяучит. — Нравится, вишь. Солнце поспешно окрашивает кухню в розово-золотой цвет. Совсем скоро настанет ночь, и где-то взойдёт созвездие Ориона, но над Питером больше парочки самых ярких звёзд можно не ждать. По прогнозу ударят все двадцать семь минуса, но Илья знает точно, что этой ночью ни капельки не замёрзнет. Чайник кипит. Солнце садится. Влад заливает кипятком пакетики с заваркой, ставит перед Ильёй чашку, попутно целуя в щёку. Усаживается рядом и звенит ложкой об свою чашку, размешивая сахар. Закат обнажает опять его зрачки, всё тепло в его глазах, и Илья понимает вдруг, каким идиотом был вплоть до этого момента. Гнался пол жизни за чем-то эфемерным, чужим, а оказалось вдруг, что счастье – это не горы бабла, не карьера, не статус. Счастье – это то, как загорается непроглядная обычно тьма глаз напротив от простого “я тебя люблю”. И в ответ раздаётся то же, может, и беззвучно, лёгким поцелуем – в костяшки, в щёку, в макушку, резонирует в моменты, когда тебя понимают без слов, когда тебя сжимают в объятиях, несмотря на то, что вы только что поссорились. Когда тебя ждут. Когда тебя слышат. Когда о тебе думают. Влад придвигается ближе, кладёт руку на затылок, к себе притягивая, увлекает в неторопливый поцелуй, и изнутри от этого прошибает каждый раз, как в первый. — И я тебя люблю, родной мой, – роняет Влад, тихо так, что даже свернувшийся на коленях Орион ухом не ведёт. Илья улыбается. Щиплет глаза. Влад переплетает с ним пальцы, другой рукой берётся за кружку, отпивает чай, провожает взглядом заходящее солнце. Заходится сердце от осознания: Переживут зиму. Вообще всё переживут. Вместе.