Увидимся снова

Сарафаново, 10 августа. Воздух с утра пах солнцем и мокрой травой. Вокруг — ничего особенного: лето, как лето. Чуть ветра, тихо поют птицы, где-то шуршит кошка в траве. Всё, как всегда, и ничего не предвещало, что это будет последний день. Бэлла сидела на полу в комнате бабушки, рядом с раскрытым чемоданом. Он уже почти был собран. Скомканная футболка вывалилась с краю, и Кузнецова лениво заправила её внутрь. Ей не хотелось уезжать. Вообще не хотелось никуда ехать. Хотелось просто лежать на этой кровати или стоять в этой комнате. Ещё больше хотелось поцеловать Вику. Но звонок из детдома был чёткий, сухой и не обсуждаемый. Бабушка после разговора сказала лишь: —Собирайся. Сейчас же. И вышла из комнаты. … На кровати рядом лежали фотографии. Её с Викой, которая тогда казалась совсем другой. Не то чтобы доброй — просто свободной. Улыбка у неё была хмурая, упрямая, как будто она злилась, когда смеялась. Но Бэлле это нравилось. Они снимали друг друга на старый бабушкин фотоаппарат — тот самый, что пах старым металлом и кожей. Щёлкали друг друга на закате, в тени яблонь, босиком. На одной из фотографий Вика стояла около их яблони на фоне поля. Глаза прищуренные, влюблённые; одна рука прикрывает лицо от солнца. Тёмная футболка, челка, которая за лето отросла, упала на лоб от ветра. Это фото Бэлла держала дольше всего. Она аккуратно, двумя пальцами, провела по краю снимка, как будто могла почувствовать тогдашнюю Вику. Потом встала, неохотно подошла к комоду и медленно положила фотоаппарат обратно в ящик. Без чехла, без плёнки. Просто — оставила.

***

До автобуса оставалось тридцать минут. На кухне пахло мятой. Бабушка молчала, наливая чай в термос. Она не умела утешать. А Бэлла — просить. Поэтому они просто молчали. Вышли из дома, и даже воздух вдруг стал другим. Всё, что было — вдруг стало прошлым. Слишком резко. На тропинке у калитки Бэлла обернулась. Дом стоял, как обычно — тихо, не обещая ничего. В окне мелькнула шторка. Она вдруг поняла, что, возможно, в следующем году уже не приедет сюда, а если и приедет — никого уже не будет. Или будет, но уже всё станет другим. Холодным. Старым. Забытым. Автобус стоял у поворота и вёз на старый вокзал. Ржавые сиденья, задняя часть с чуть перекошенным стеклом. Летели жёлтые бабочки, и воздух дрожал от жары. Бэлла стояла у багажного отсека, пытаясь справиться с чемоданом. Бабушка что-то говорила с водителем — и вдруг рядом раздался голос: —Бэлла! Она вздрогнула. Повернулась. Вика. В мятой футболке, домашних шортах и с растрёпанными волосами, босиком в пыли. Лицо у неё было удивлённое, растерянное. Она выдохнула, сделала шаг — единственный, не решившись на второй, или третий, но всё равно осталась где-то за гранью досягаемости, где расстояние мерилось не метрами, а болью. —Ты что, уезжаешь? Бэлла открыла рот, но не сказала ничего. —Ты могла бы... — Вика на секунду замялась, потом выдохнула. — Я хотела... ну, просто... И этого было достаточно. Потому что Бэлла вдруг поняла: всё. Никакого «потом». Никаких писем, звонков, обещаний. Всё заканчивается здесь. Сейчас. На этой пыльной остановке, под солнцем, в этом августе. И даже если они снова увидят друг друга когда-то — это будут уже совсем другие люди. Она медленно отвернулась. Взяла чемодан и подошла к автобусу. Ни слова. Ни взгляда. Сев на место у окна, Бэлла положила голову к стеклу. Оно было горячим, как железо. Снаружи стояла Вика. Взъерошенная, с руками в карманах, прищурившись от солнца. Бэлла тоже смотрела на неё — долго. Словно пыталась выучить наизусть. Каждый контур, каждую тень на щеке, каждую складку на футболке. И потом отвернулась. Слёзы пришли тихо. Не как в кино — без всхлипов, без звука. Просто — мокрые ресницы, и щёки, которым было всё равно, что на них смотрят. Автобус тронулся. Пыль поднялась за его колёсами — как занавес, опущенный после последнего акта. Всё. Лето закончилось.