OBSESSION

Ужин прошёл тихо. Сынмин оказался зажатым в углу рядом с Чаном, в то время как Чонин сидел прямо напротив него. Остальные устроились за столом, переговариваясь вполголоса, осторожно подбирая слова. — Итак, Сынмин, — мягко начал Хёнджин, словно входя в холодную воду. — Ты видел сад, да? — он улыбнулся с надеждой. — Тебе понравилось? Сынмин перебирал зёрна риса палочками. Он знал, что Хёнджин всего лишь пытается быть добрым, пытается вовлечь его, помочь. Он знал и то, что никому ничего не должен. Но всё же ответил. — У вас нет гвоздик. Он не поднял взгляда, когда произнёс это. Взял небольшой кусочек, медленно пережёвывая. За столом повисла тишина. Когда он наконец поднял взгляд, до Хёнджина, казалось, всё понял разом. Старший тихо усмехнулся, потирая затылок. — А. Точно. — Он быстро оживился. — Тогда, думаю, нам придётся их посадить. Феликс сразу же закивал, с явным воодушевлением. — Мы посадим все цветы, какие ты захочешь, Сынминни. Тебе нужно лишь сказать. Сынмин едва не закатил глаза от этой приторной заботы, но сдержался. Феликс всегда был добрым. Проблема была не в этом. Проблема была в том, как они теперь на него смотрели. Осторожно. Будто одно неверное слово могло разрушить нечто хрупкое. — Я бы хотел посадить их сам, — сказал Сынмин. Все головы повернулись к нему. Даже Минхо, до этого нарочито державшийся на расстоянии, слегка поднял голову, его внимание обострилось. — О, да, — поспешно ответил Хёнджин, снова улыбаясь. — Это совершенно нормально. Сынмин вновь опустил взгляд к еде. Он почти ничего не съел. Больше перекладывал, бесцельно переставлял. Он разве что пил куриный бульон — тёплый, пресный. Достаточно, чтобы успокоить желудок. Достаточно, чтобы показать: он старается. Время шло. Тарелки пустели. Разговоры редели. Когда ужин наконец закончился, персонал — и само это слово едва не рассмешило его — принялся убирать со стола. Вся эта слаженность казалась нереальной, словно отель, притворяющийся домом. У Сынмина не было никаких планов на потом. У него их давно не было. Поэтому он почти ожидал того, что обычно следовало дальше: подвал. Замок. Ещё одна ночь, проведённая взаперти. Если честно, это уже почти не тяготило его. Всё, что ему было нужно, — шахматная доска как компания и развлечение. Он мог не спать, продумывая очередной побег. Его мысли резко оборвались. — Сынмин. Это был Джисон. Сынмин обернулся, глядя на него без выражения. Джисон улыбнулся — осторожно. — Эй. Мы подумали немного посидеть вместе перед сном. Ещё рано. Сынмин приподнял бровь. — Ладно. Идите. Джисон моргнул, слегка сбитый с толку. Он замялся, затем попытался снова: — Ну… ты бы не хотел пойти с нами? Этого Сынмин не ожидал. Он посмотрел на Джисона внимательнее. По-настоящему. Это было странно. Когда они встречались, Джисон был громким в своей привязанности — собственническим, выразительным, переполненным эмоциями. Сейчас же он выглядел как человек, который боится, что одно неверное слово заставит Сынмина исчезнуть. Будто Сынмин — нечто хрупкое, уже наполовину утраченное, и любое давление разрушит иллюзию того, что он всё ещё здесь. Первым порывом было отказаться. Резко. Жёстко. Послать их к чёрту. Позволить запереть себя обратно в подвале и на этом закончить. Но затем появилась другая мысль. Речь была не о том, чтобы просто провести время. Они никогда не позволяли ему надолго исчезать из виду — спасибо Минхо за это. А это… это было движение. Возможность увидеть больше, чем те стены и потолки, которые он уже выучил наизусть. Дом был огромным. Он видел лишь его фрагменты. Это мог быть его лучший шанс как следует изучить его, пересчитать окна, двери, коридоры, выходы. Понять форму клетки. Он медленно выдохнул, затем полностью повернулся к Джисону. — Ладно. На лице Джисона мгновенно отразилось облегчение — открытое, почти мальчишеское. — Отлично. Пойдём, мы покажем тебе всё, Мин. Сынмин скрестил руки на груди и последовал за ними, держась на осторожном расстоянии. Остальные, очевидно, ждали. Стоило им заметить Сынмина, как они выпрямились и снова пришли в движение, ведя его глубже в особняк, а затем вверх по лестнице. Четыре этажа, автоматически отметил Сынмин. Два лифта. Дом разделён на восточное и западное крыло. — Все наши комнаты находятся в восточном крыле, — легко пояснил Феликс. — Большая часть остального — в западном. — Остального? — переспросил Сынмин, нахмурившись. Феликс лишь ухмыльнулся. Они остановились перед тяжёлыми, массивными дверями. Когда их открыли, наружу вырвался прохладный воздух. Комната за ними была приглушённой и тихой. Сынмин шагнул внутрь — и замер. Бильярдный стол в центре. Сбоку — два шахматных стола, аккуратно расставленные, доски уже подготовлены. При виде этого у него сжалась грудь. С другой стороны — столы для настольного тенниса, доски для каррома, настольный футбол — игры на играх, словно нагромождение вариантов, как отвлекающие манёвры. — Это наша зона для игр в помещении, — объявил Хёнджин, широко разводя руками, словно экскурсовод. — О, наконец-то, — сказал Джисон, и его глаза загорелись. — Я смогу закончить нашу партию с прошлого раза, Хён. Хёнджин игриво фыркнул. — Ты просто злишься, что проиграл. Они уже направлялись к столу для настольного футбола. — О боже, опять начинается… — вздохнул Чан. — Пойду присмотрю за ними, пока они случайно не убили друг друга. — Он поспешил следом. — Это не будет случайно, хён! — крикнул Джисон через плечо. — Эти двое, — пробормотал Чонин с тёплой усмешкой. — Клянусь. — Затем он повернулся и потянул Минхо за рукав. — Пойдём, хён, сыграем. Минхо позволил утащить себя, заодно увлекая за собой Феликса. Перед тем как уйти, Чонин оглянулся на Сынмина. — Хён? Хочешь сыграть с нами в карром? — Нет, — ровно ответил Сынмин. Феликс рассмеялся. — Ты не к тому обращаешься, Инни. Это тот самый человек, который сказал, что карром и лудо — для неудачников. — Ну, — бодро отозвался Чонин, — мы, если уж на то пошло, как раз неудачники. — Он улыбнулся. — Пойдём, хён. Будет весело. — Он придёт, если захочет, — спокойно сказал Минхо, уже отворачиваясь. — Пошли. Придурок, — подумал Сынмин, глядя им вслед. Он ещё некоторое время стоял, молча осматриваясь, пока парни возвращались к своей привычной болтовне — слишком знакомой Сынмину. — Ты правда собираешься просто стоять и смотреть? Голос раздался рядом. Сынмину не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. — Мне больше нечем заняться, — ответил он. Чанбин тяжело вздохнул, нарочито театрально. — Знаешь, ты мог бы немного расслабиться. Поиграть. Получить удовольствие. Это не преступление, Сынминни. Сынмин усмехнулся. — Ты прав. Играть в карром — не преступление. — Он повернулся к нему, взгляд стал острым. — А знаешь, что преступление? Запирать человека и не позволять ему уйти. Чанбин тихо рассмеялся. — Да. Стоило ожидать. Звук, сорвавшийся с губ Сынмина, удивил его самого — короткий, искренний смешок, исчезнувший прежде, чем он осознал, что это произошло. — Ты всегда говорил, что я хорошо владею словами. Он замер. Нет, стоп, он не должен был вести себя так непринуждённо. Чанбин, похоже, ничего не заметил. — Ну да. Ты всегда был из тех, кто быстро соображает. — Он склонил голову, изучая его. — И сейчас тоже. Честно говоря, даже удивительно. Это задело. — В каком смысле — удивительно? — ровно спросил Сынмин. Чанбин отмахнулся. — В хорошем. Приятно видеть, что ты всё ещё острый, несмотря на то, сколько ты уже здесь. Сынмин снова усмехнулся. — Ну, мне же как-то нужно было бросать вызов вашим идиотским задницам. На этот раз Чанбин рассмеялся по-настоящему. — Справедливо. — Затем он кивнул в сторону угла. — Ты можешь сделать это снова. Сынмин проследил за его взглядом. Шахматный стол. — Ты буквально горел желанием сыграть раньше, — сказал Чанбин. — Давай. Сынмин приподнял бровь. — Сыграешь со мной? Чанбин посмотрел на него так, будто тот попросил у него почку. — Я? Пожалуйста. Я не из таких. — Из каких? — Из гениев, например. Сынмин закатил глаза. — Ты говоришь «гений» так, будто это оскорбление, хён. — Он фыркнул. — И люди, которые умеют играть в шахматы, не гении. Просто вы — тупые. Чанбин фыркнул. — Ты считаешь тупыми всех. Кроме… ну. Себя. Это было правдой. Осознание ударило сильнее, чем он ожидал. Дело было не в том, что Сынмин считал всех вокруг глупыми. Всё было хуже. Он считал их… недостаточными. Неполными. Словно черновики людей, которые так и остались незавершёнными. Он знал это с детства. Родителей он помнил слишком смутно, эти воспоминания были размыты. Но в приюте это ощущение было безошибочным. Он не заводил друзей. Даже не пытался сблизиться. Отчасти потому, что знал — они уйдут. Но ещё и потому, что никто не казался ему достаточно… достаточным. Достаточно, чтобы не отставать от него. Достаточно, чтобы разговаривать с ним, не утомляя. Достаточно, чтобы остаться. Причина, по которой он вообще сблизился с этими парнями — почему остался — заключалась в том, что они были другими. Они были острыми, эмоционально чуткими, способными к критическому мышлению. Не похожими на бесконечную череду лиц, которые он привык игнорировать. Именно поэтому Минхо всегда был его любимым хёном. Не только потому, что Сынмину он нравился — хотя это было так, — но и потому, что они подходили друг другу. Интеллектуально. Эмоционально. Парни шутили, что они из разряда «гениев». Сынмин никогда этого не отрицал. Как и Минхо. И от этого в груди Сынмина появилось ещё одно тяжёлое, неприятное осознание — то, что эти парни казались ему… достаточными. — О боже, — внезапно пробормотал Чанбин, отводя взгляд и вырывая Сынмина из его мыслей. Он покачал головой, с мягкой досадой глядя на Джисона и Хёнджина, которые уже громко препирались, пока Чан пытался всё это уладить. — Клянусь, однажды они точно друг друга прикончат. — Я вернусь, Мин, — сказал Чанбин, уже уходя. Сынмин тихо усмехнулся и кивнул, наблюдая, как тот растворяется в шуме. И снова он остался один. Он медленно выдохнул, плечи опустились, и он стоял посреди комнаты, пока звуки смеха и споров постепенно превращались во что-то далёкое. В конце концов, почти не осознавая этого, он подошёл к бильярдному столу. Он помнил, как играл в бильярд в университете — на вечеринках, на которые редко ходил, приглашения обычно игнорировал. И всё же несколько вечеров всё-таки проскользнули сквозь его защиту и оказались… нормальными. Почти приятными, в той отстранённой манере, которую он себе позволял. Он взял кий и медленно провёл по нему ладонью. В университете тоже был бильярдный стол, в игровой зоне. Всегда занят. Он почти не играл там. Говорил себе, что просто стол постоянно был занят. Это было лишь наполовину правдой. Настоящая причина лежала глубже. Он не чувствовал себя достаточно хорошим. Он играл неплохо. Лучше среднего. Но не выдающееся. Не точно. Не на своём уровне. А если Сынмин не был достаточно хорош в чём-то, он больше к этому не возвращался. Даже малейшая неудача болезненно царапала его самолюбие. С тихим вздохом он наклонился, чтобы вернуть кий на место. — Сыграем партию, Сынминни? Он замер, сдерживая желание закатить глаза, прежде чем обернуться. Минхо стоял там, как всегда непринуждённый: худи свободно свисало, синие волосы приглушённо блестели под светом бильярдных ламп, кий уже лежал в его руке так, будто всегда был там. — А я думал, что стал невидимым, — ровно сказал Сынмин. Горечь вырвалась прежде, чем он успел её сгладить. — Хочешь сыграть с призраком, хён? Минхо тихо усмехнулся, разминая запястья, словно разогреваясь. — Я давал тебе время. — Да, — пробормотал Сынмин. — Заметно. Минхо цокнул языком и наклонился над столом, расставляя шары с помощью треугольника. — Думал, дам тебе разобраться со своими… проблемами. Сынмин закатил глаза. — Но, — продолжил Минхо легко, — ты стоял там с видом побитого щенка. Решил составить тебе компанию. — А что с карромом? — спросил Сынмин. Минхо снял треугольник и посмотрел на него с лёгкой, понимающей улыбкой. — Карром и лудо — для неудачников. Сынмин почувствовал, как к щекам приливает тепло. Он фыркнул и отвёл взгляд, крепче сжимая кий, снова поднимая его. Игра ещё даже не началась, а Минхо уже каким-то образом выигрывал. — Разбиваешь? — спросил Минхо. Сынмин кивнул и подошёл к столу. Он наклонился над зелёным сукном, длинные пальцы уверенно зафиксировали кий, взгляд сузился, устремляясь на белый шар. Всё остальное исчезло. Комната, голоса, приглушённый смех за спиной — всё размылось. План был прост. Ударить сильно. Разбить пирамиду. Загнать шар в лузу. Удержать контроль. Правила пула «восьмёрка» были просты. Цель игры — выиграть больше партий, чем соперник. Обычно игра ведётся между двумя игроками, и победитель определяется по принципу большинства — до трёх или четырёх побед, в зависимости от формата. Для игры используется кий — по сути, продолжение руки. Им бьют по битку — белому шару, — направляя его в другие шары. Игрок должен забить либо все сплошные, либо все полосатые шары, а затем по правилам отправить в лузу восьмой шар, чтобы выиграть. Сынмин резко вдохнул и в последний раз зафиксировал взгляд на битке. Стол растянулся на девять футов в длину и четыре с половиной в ширину, зелёное сукно туго натягивалось под его ладонями. Здесь у него всегда было небольшое преимущество: длинные руки, размах, из-за которого некоторые удары становились проще, а углы — более прощающими. Он брал любое преимущество, какое только мог, каким бы малым оно ни было. Всегда. Кий резко рванулся вперёд. Разбивка разлетелась по столу: цвета рассыпались, шары с глухими ударами отскакивали от бортов. Сынмин застыл, наблюдая, выжидая, считая удары сердца, пока движение не замедлилось. Ничего. Ни один шар не упал в лузу. Его челюсть сжалась. Ещё одна вещь в пуле: если ты разбиваешь пирамиду и не забиваешь ни одного шара, стол полностью открывается для соперника. Сынмин медленно выдохнул через нос и поднял взгляд. Минхо встретился с ним глазами лишь на долю секунды, с нечитаемым выражением лица, прежде чем шагнуть вперёд. Он не спешил. Никогда не спешил. Он изучал расклад, словно это был язык, понятный только ему, взглядом вычерчивая невидимые линии по сукну. Затем сделал выбор. Сплошной. Удар был чистым. Шар исчез в лузе с чётким, удовлетворительным щелчком. Сынмин вздрогнул прежде, чем успел сдержаться. Минхо выпрямился, перекатывая плечи, словно только теперь входя в игру по-настоящему. Он мельком взглянул вверх, ловя взгляд Сынмина. — Начинает напоминать прошлое, Сынминни, — легко сказал Минхо. Сынмин кивнул, лицо осталось без выражения. — Похоже на то. — Ого, — тихо присвистнул Минхо, опираясь на стол напротив. — Сколько эмоций в комнате. — Его улыбка слегка искривилась. — Почему? Снова чувствуешь угрозу? — С чего бы мне чувствовать угрозу? — резко ответил Сынмин. Улыбка Минхо стала шире — медленной, понимающей. — Не знаю. А может, ты просто не помнишь. — Как я могу не помнить нашу первую встречу, хён? — ровно сказал Сынмин. Минхо усмехнулся и вернулся к столу, выстраивая следующий удар. И, конечно, Сынмин помнил. Грязная вечеринка студенческого братства. Липкий пол. Слишком громкая музыка. Красные стаканчики, из которых он делал вид, что пьёт всю ночь. В какой-то момент он остался один у бильярдного стола, убивая время, пока друзья наконец решат уйти. Он играл в одиночку, когда к нему подошёл старшекурсник. Тихий. Уверенный. Почти ничего не сказал — просто спросил, не хочет ли Сынмин сыграть. Они сыграли три партии. Сынмин проиграл все три. После этого старшекурсник представился — Ли Минхо. Студент бизнес-факультета. Сказал, что уже видел Сынмина на кампусе. Они разговаривали дольше, чем планировали. Нашли общих знакомых. Обменялись номерами. В тот вечер Минхо сказал ему сохранить контакт как «Минхо-хён». Дальше всё произошло само собой. Неизбежно. И теперь, стоя по разные стороны ещё одного бильярдного стола и наблюдая, как Минхо с лёгкостью забивает ещё один сплошной, Сынмин почувствовал, как в груди вспыхивает знакомая, опасная искра. Нет. В этот раз он не проиграет. Сынмин крепче сжал кий. Сынмин наблюдает, как Минхо отправляет в лузу ещё один сплошной. Уже три. Звук чистый. Он идёт на победу. Играет агрессивно. Он всегда так делает. Это очень в его стиле — в стиле Минхо-хёна. Минхо не колеблется, не празднует. Он просто обходит стол, уже выстраивая следующий удар, будто предыдущий был неизбежен. У него всегда было это с бильярдом, думает Сынмин, коротко выдыхая. Случайный талант, о котором он никогда не говорил. Словно это не имело значения. Словно ему было всё равно, что он хорош. Воздух вдруг кажется холоднее, свет — тусклее. Сынмин прижимает кий ближе к телу, пока Минхо снова наклоняется, его широкая фигура легко склоняется над столом. Сынмин заставляет себя смотреть по-настоящему. Изучать. Учиться. Вот оно, понимает он — что-то острое щёлкает в его сознании. Это стратегия Минхо-хёна. Он держит биток в безопасности. Почти каждый раз — удары с оттяжкой. Всегда оставляет себе удобную позицию для следующего хода. Теперь взгляд Сынмина скользит по остальному столу — и в этом есть тихая жестокость. В двух случаях из трёх он блокирует полосатые. Не оставляет чистых линий. Один полосатый зажат у борта. Другой наполовину скрыт за сплошным. Углы закрываются ещё до того, как Сынмин успевает подойти. Оставляя сложный удар сопернику. Его хватка усиливается. Сопернику, — молча исправляет он себя, поднимая взгляд на спину Минхо, когда тот выпрямляется. — Мне. Минхо промахивается на четвёртом ударе и выпрямляется; звук дрожащего шара ещё висит в воздухе. Сынмин больше на него не смотрит. Он сразу делает шаг вперёд, словно Минхо уже исчез со стола, словно этот ход принадлежит только ему. Шары перед ним — неудобные. Слишком близко к бортам. Слишком переплетены со сплошными Минхо. Углы, которые будто изначально настроены против него. Сынмин всё равно их изучает — сжатая челюсть, острый взгляд. Он мог бы сыграть осторожно. Он это знает. Мог бы подтолкнуть, потянуть время, дождаться более чистого шанса. Но он не делает этого. Ему приходит в голову массэ. Удар массэ — сложный. Кий почти ставится под прямым углом, удар наносится так, чтобы шар пошёл по сильной дуге. Это трудно, в некоторых случаях даже запрещено, но Сынмин идёт на это. Другого способа чисто забить нет. Он решается. Слегка опирается на край стола, поза точная, почти благоговейная. Наклоняет кий резко вверх, почти вертикально, кончик нависает над битком, как угроза. Его рука неподвижна. Дыхание — нет. Удар резкий. Биток вгрызается в сукно, резко огибает препятствие — и полосатый падает. Звук тихий. Окончательный. Ни жеста. Ни взгляда вверх. Лишь небольшая корректировка стойки, когда он выстраивает следующий удар — будто подобное для него просто рутина. По другую сторону стола Минхо не двигается. Он стоит там с момента своего промаха, кий свободно лежит в руке, наблюдая в тишине. Наблюдая, как плечи Сынмина держат напряжение, будто натянутая струна. Как его фокус сужается, пока всё остальное перестаёт существовать. Минхо всегда находил это немного забавным. Немного утомительным. Сынмин никогда не умел играть наполовину. С ним ничто не остаётся лёгким надолго. Веселье превращается в соревнование в тот момент, когда в дело вступает гордость. Каждая партия становится чем-то, что нужно выиграть. Чем-то, что нужно доказать. Это раздражает Минхо больше, чем он когда-либо признаёт. Эта потребность Сынмина — всегда доказывать себя. Необходимость побеждать, быть лучше всех, чтобы подтвердить собственную ценность. Как сейчас — когда Минхо наблюдал за ним раньше, возле стола, с кием в руках: он явно хотел сыграть и так же явно отговаривал себя. Минхо не хотел, чтобы это стало ещё одной вещью, которую Сынмин у себя отнимает. Он искренне предложил партию. Просто сыграть с ним. Нормально. Но Сынмин, оставаясь собой, превратил это в… это. Он, конечно, ничего не сказал вслух, но Минхо видел. Как Сынмин напрягался каждый раз, когда шар падал в лузу. Как его взгляд почти враждебно следил за битком Минхо. Как его взгляд прожигал спину Минхо каждый раз, когда тот наклонялся над столом. Минхо медленно выдыхает через нос, наблюдая, как Сынмин снова выстраивает удар, уже зная: эта игра перестала быть обычной в тот момент, когда Сынмин решил, что не может позволить себе проиграть. И, конечно, он будет хорошим хёном и даст Сынмину то, чего тот хочет. Хорошую, чёртову партию. Играй хорошо, Сынминни, — думает Минхо, наблюдая, как тот тихо выдыхает, забивая ещё один шар. Я нарочно оставил тебе такой расклад. Я хотел увидеть. Минхо слегка склоняет голову, взгляд следит за каждым движением Сынмина. Будешь играть на победу? Или будешь тянуть время? Подождёшь и посмотришь, что сделаю я? Или усложнишь игру и мне? Как бы то ни было, ясно одно — ты играешь на победу. Ты никогда не любишь проигрывать. Этот удар массэ сказал всё. Рискованный. Эффектный. Ненужный. А значит… Взгляд Минхо вспыхивает, когда он наблюдает, как Сынмин наклоняется над столом, его стройное, гибкое тело вытягивается над ним, длинные бледные руки упираются в сукно. Одно бедро слегка приподнимается, когда он тянется к третьему шару. Ты всё ещё попытаешься сбежать, не так ли? Минхо беззвучно смеётся. Ты всё ещё будешь пытаться уйти. Планировать. Искать выход. Вот что ты пытаешься мне сказать, да, Сынминни? Ты считаешь меня жертвой. Жалеешь меня. И в то же время ненавидишь. Губы Минхо едва заметно изгибаются. Но ты даже не представляешь, насколько ошибаешься, щенок. Парни дали мне всё, что мне когда-либо было нужно. Всё, что я когда-либо мог хотеть. Они — моё чёртово всё. Они мои. Только, чёрт возьми, мои. И ты, похоже, об этом забываешь. Хватка Минхо на кие усиливается, костяшки белеют. Другая рука медленно скользит по краю стола, пальцы снова и снова проводят по острой линии, в то время как взгляд остаётся прикованным к Сынмину. Ты забываешь и о том, что ты тоже мой. Только наш, чёрт возьми. Ничьей больше. И как бы ты ни старался, как бы ни напрягал свой маленький мозг, отсюда не выбраться. Чанни может быть к тебе мягок. Уже какое-то время. Слишком доверчив. Я слишком хорошо его знаю. И я знаю тебя, Сынминни. Я знаю, что ты этим воспользуешься. Я знаю, что ты снова попытаешься сбежать. Конечно попытаешься. Ты пытаешься наладить отношения со всеми. Всё больше передвигаешься по дому. Изучаешь его. Я это вижу. Взгляд Минхо темнеет. Но я не позволю этому случиться. Каждый раз, когда ты попытаешься сбежать, я буду возвращать тебя. Притащу обратно, даже если придётся волочить тебя за волосы и вдавливать в этот самый стол. Парням это понравится. Чанни бы с удовольствием попробовал на вкус эти ноги. Чанбину бы понравилось нагнуть тебя и сломать, а я бы держал тебя для него, если потребуется. Свяжу эти чёртовы ноги так, чтобы ты больше никогда не убегал. Чтобы ты всегда был открыт для нас. Всегда раскрыт. Всегда заполнен. Всегда помеченный. Может, тогда ты поймёшь? Может, именно это заставит тебя перестать бежать? Может, именно это нужно, чтобы ты осознал, кем тебе предназначено быть, Сынминни. Тупым, чёртовым щенком. Ты должен подползать, когда мы зовём. Делать то, что тебе велят, и поднимать на нас свои красивые, пустые глаза, в которых нет ни единой мысли. Вот кем ты должен быть. Он прослеживает взгляд Сынмина. Ах. Неправильный угол, Сынминни. Минхо тихо цокает языком. Биток находится на расстоянии ладони от полосатого. Скорее всего, ты попробуешь стоп-удар. Минхо слегка склоняет голову, уже просчитывая. При чистом стоп-ударе действует правило девяноста градусов: биток уходит по траектории, примерно перпендикулярной шару-цели. Поскольку биток расположен справа, линия центров уходит влево. Это значит, что ты окажешься дальше, чем тебе нужно. А этого ты не хочешь. Позиция получается неудобной. Можно было сыграть с оттяжкой. Сыграть надёжно. Но, видимо, эго берёт верх, да, Сынминни? И в следующее мгновение— Сынмин наносит удар. Промах оказывается болезненно точным. Биток катится и останавливается ровно там, где Минхо и ожидал. Минхо медленно выдыхает, удовлетворённый. Он неторопливо подходит к столу. Сынмин всё ещё стоит в каком-то оцепенении, будто его тело ещё не осознало, что он проиграл. Будто сам момент ещё не успел впитаться в кости. Минхо не обращает на это внимания, подходя ближе и останавливаясь прямо позади него. Сынмин вздрагивает. — Х-хён!? — вырывается у него, сбитого с толку, дыхание сбивается. Минхо слегка наклоняется, уже выстраивая удар. — Тсс, Сынминни, — тихо говорит он. — Дай хёну сосредоточиться. Вот так. Дай хёну сосредоточиться. Я сыграю чисто, но всё же оставлю тебе шанс на победу. Не переживай. Сынмин всё ещё смотрит на него широко раскрытыми глазами, растерянный, когда Минхо наносит удар. Чисто. Легко. Шар падает. Минхо тихо присвистывает, довольный, и на его губах появляется лёгкая улыбка, когда он смотрит на Сынмина. — Вот так, — непринуждённо говорит он. — Ты оставил мне всё слишком удобно. Сынмин чувствует, как в груди резко вспыхивает злость, но его тело не двигается. Словно он застыл, скованный смущением и неверием. — Я… — его голос дрожит. — Я думал, что он зайдёт. Я хорошо прицелился. — Он сглатывает. — Ты… ты сам научил меня этому удару. И научил хорошо. Минхо выдыхает, выпрямляясь, всё ещё словно загоняя Сынмина к столу. Он стоит слишком близко, — но Минхо это совершенно не волнует. — Научил, — говорит Минхо. Затем твёрже, почти наставительно: — Но я научил тебя и другому, не так ли? Он легко постукивает кием по сукну. — Не рисковать без необходимости. Оценивать стол. Просчитывать траекторию шара. — Его взгляд скользит вниз, к Сынмину. — Ты явно недостаточно это просчитал. Слова ложатся тяжёлым грузом. Плечи Сынмина слегка опускаются, и, несмотря на всё, в нём поднимается стыд. Его взгляд опускается к столу. Минхо вздыхает, затем наконец отступает, словно ничего не произошло, мягко отталкиваясь от него. Он снова занимает позицию для следующего удара. Сынмин остаётся стоять на месте, словно ребёнок, которого только что отчитали. Минхо больше на него не смотрит, наклоняясь над столом и тихо цокая языком в раздумье. Посмотрим, клюнешь ли ты на это, малыш. Минхо наносит удар. Мягко. Контролируемо. Шар едва сдвигается и останавливается, не задевая ничего больше. Минхо медленно выпрямляется. Сынмин смотрит на него, выражение лица нечитаемо. Он сбит с толку. Фол. — Что ж, — произносит Минхо с лёгкой, почти приятной усмешкой, поднимая биток со стола, — все люди совершают ошибки, верно, Сынминни? Он подходит ближе и протягивает шар ему. — Давай, — говорит он, выжидающе глядя. — Стол твой. Возьмёшь ли ты его, Сынминни? Возьмёшь? Улыбка Минхо — едва заметная. Почти зловещая. Сынмин долго смотрит на него, затем опускает взгляд на биток, лежащий на ладони Минхо. Он медленно берёт его и возвращается к столу, на мгновение останавливаясь, чтобы оценить расклад. Правила пула гласят: если соперник совершает фол, в некоторых случаях другой игрок получает «шар в руку» — свободную установку в любом месте стола. Опасное преимущество. Но я им не воспользуюсь. Сынмин аккуратно ставит биток. Не в лёгкую позицию. Не в сложную. Просто… посередине. Я знаю, что ты меня провоцируешь, хён. Я знаю, чего ты добиваешься. Ты предлагаешь мне победу, просто чтобы посмотреть, возьму ли я её. Проверить, настолько ли я всё ещё отчаян, чтобы хотеть выиграть. Настолько ли отчаян, чтобы выбраться. Но я этого не сделаю. Я выиграю честно. Чёрт возьми, честно. Сынмин наклоняется, фиксируя кий. Даже если это будет означать поражение. Сынмин наносит удар. Он задевает шар — и промахивается. Звук неправильный. Сынмин выпрямляется, словно ничего не произошло. Плечи опускаются, выражение лица сглаживается, будто промах вовсе не имеет значения. Он поднимает взгляд. Минхо уже смотрит на него. Непроницаемо. Спокойно. Прости, хён. Но я играю честно. Бровь Минхо медленно приподнимается, и на мгновение в его взгляде мелькает насмешка. Вот как теперь мы играем, значит. Сынмин неловко улыбается, проводя рукой по затылку. — Я… промахнулся. — Он снова смотрит на Минхо, голос лёгкий, почти игривый. — Все люди совершают ошибки, наверное. В комнате становится тихо. Не уютно тихо. Давяще. Так, будто тишина подступает со всех сторон, сжимает, будто стены склоняются ближе, чтобы услышать. Минхо чувствует это — медленное закипание под кожей. Злость, сдержанная, но горячая, сворачивается тугим узлом в груди. Как бы сильно он ни любил Сынмина — по-настоящему, навязчиво, каждой клеткой тела — он должен признать: этот мальчишка выводит его из себя. — Всё в порядке, — наконец говорит Минхо, голос ровный, лишённый тепла. — Похоже, мне ещё многому придётся тебя научить. Он возвращается к столу. Снова его ход. На этот раз он не промахивается. Шар чисто падает в лузу. Но я так не играю, малыш. Я заставлю тебя выиграть. Я буду смотреть, как ты рвёшься к победе, чтобы в итоге проиграть, но я не позволю тебе этого. Я не могу позволить тебе проиграть. Минхо выстраивает следующий удар. Намеренно неверный. Он играет с оттяжкой, зная, что переберёт — биток откатывается дальше нужного, уходя в неудобную, зажатую позицию. Промах — осознанный. Ход переходит. Что ты делаешь, хён? Сынмин медленно подходит к столу, тревога начинает проскальзывать в его движениях. Почему тебе так нужно, чтобы я выиграл? Это ведь не просто про победу, да? Он останавливается перед своим шаром. Ты… ты ненавидишь давать людям то, чего они хотят. Теперь ты видишь меня насквозь. Ты понимаешь, что я делаю. Ты знаешь, что я не принял твою приманку, хотя ты так этого хотел. Ты не хочешь, чтобы я проиграл? Я думал, ты играешь на победу, хён. Или ты пытаешься сказать мне что-то другое? Сынмин поднимает взгляд. Минхо смотрит в ответ. Их взгляды сцепляются. Скажи мне, хён. Скажи, чтобы я понял. Скажи, чтобы я смог понять тебя лучше. Я не хочу, чтобы ты уходил, малыш. Я хочу, чтобы ты был здесь. С нами. Я хочу, чтобы ты перестал сопротивляться и сдался. Чтобы ты любил нас так же, как мы любим тебя. Воздух между ними натянут, словно струна, готовая лопнуть. Сынмин неровно выдыхает, опуская взгляд и наклоняясь над столом. Я не знаю, смогу ли дать тебе это, хён. Я хочу выбраться. Хочу воздуха. Хочу свободы. Я… я тоже хочу любви. Его хватка на кие усиливается, костяшки белеют. Но не такой, как ты хочешь. Он наносит удар. Шар падает. Чисто. Сынмин выпрямляется и подходит к следующему. Медленно. Выверенно. Почти мучительно. Он наклоняется, кий зависает, дыхание становится поверхностное. Я… могу забить. Или могу отпустить. Тянуть время, хён, или ускорить игру? Думаю, ты всё равно забьёшь, даже если я промахнусь. Или… не знаю. Неуверенность отдаёт горечью. Сынмин поднимает голову и смотрит на Минхо. Что мне делать, хён? Забить — или дать тебе время? Минхо резко выдыхает, сжимая переносицу. Перестань смотреть на меня, Сынмин. Ты уже сам не можешь решить? Ты позволяешь игре довести тебя до этого? Тебе правда нужен хён, чтобы направлять каждый шаг? Пауза. Ладно. Забивай. Посмотрим, как ты собираешься выиграть. Сынмин сглатывает, прикусывая губу. Выдыхает и наносит удар. Шар падает. Звук разносится слишком громко. Игра тянется. Медленно. Тяжело. Четыре к трём. Один фол у Минхо. Он всё ещё впереди. Сынмин снова движется. Ещё один шар. Ещё одна лузa. И ещё. Ритм нарастает — механический, почти пустой, пока счёт не выравнивается: четыре к шести. И затем Сынмин намеренно промахивается. Ход переходит. Хорошо. Вот так. Так ты слушаешь. Минхо наклоняется над столом, движения плавные, отточенные. Но я тебя знаю. Ты это подстроил. Ты хочешь довести до конца. Настоящую игру. Он бьёт. Забивает. Снова бьёт. И снова забивает. Именно так, как и ожидал Сынмин. Воздух сгущается. Их взгляды встречаются через стол, последний шар между ними — как вызов. Минхо тщательно выстраивает удар. Ты промахнёшься. Я знаю. Ты хочешь, чтобы я выиграл. Просто не легко. Ты хочешь, чтобы было больно. Грудь Сынмина сжимается, когда приходит понимание. Вот оно. Вот что ты пытаешься сказать. Ты сделаешь всё, чтобы удержать меня здесь. Чтобы я не ушёл слишком далеко. Ты сделаешь так, чтобы парни не доверяли мне достаточно, чтобы оставить одного, и будешь держать меня запертым столько, сколько потребуется. Ты не хочешь, чтобы у меня было что-то своё. Даже это. Именно, малыш. Минхо ухмыляется — и промахивается. Идеально. Он медленно выпрямляется, глядя прямо на Сынмина. Во взгляде вспыхивает что-то острое. Предательство. Понимание. Что-то ломается. Сынмин выдыхает и делает шаг вперёд. Он наносит удар. Шар падает. Он называет лузу, даже не оглядываясь, и идёт к восьмому шару, шаги тяжёлые. Хорошо. Он резко вдыхает, сердце бьётся в рёбра. Я проигрываю. Кий бьёт. Восьмёрка падает. Сынмин выигрывает.