OBSESSION

Сынмин проснулся, растерянно моргнув. Впервые за, казалось, бесконечное время его тело не вздрогнуло, вырывая его из сна болью. Ни острой пульсации в висках, ни мгновенной тошноты, скручивающей желудок. Лишь тихое, тяжёлое осознание, постепенно возвращающееся. Он приподнялся — и замер. Диван. Знакомый страх снова подкрался — холодный, инстинктивный, скользнув вдоль позвоночника. Он всегда приходил именно так, каким бы спокойным ни было пробуждение. Сынмин так устал от этого. Устал открывать глаза, уже готовясь к страху. Иногда ему хотелось однажды проснуться и понять, что всё это было лишь кошмаром, что он может просто сесть в своей старой постели и оставить эту версию себя позади. Он тяжело сглотнул, заставляя это чувство уйти вглубь, ком подступил к горлу, когда он огляделся. Он нахмурился. Что-то было… не так. Комната ощущалась иначе. Светлее. Теплее. Его брови сошлись, когда он прижал пальцы ко лбу, пытаясь прийти в себя. Он смутно помнил, как Феликс куда-то отвёл его, что-то показывал, тихо говорил — но это воспоминание казалось далёким, приглушённым, словно происходило под водой. И только сейчас его сознание будто вынырнуло на поверхность. Это осознание его встревожило. Будто последние несколько дней прошли сквозь него, не касаясь по-настоящему. Какое-то туманное состояние. — О, ты проснулся, Сынмин? Он резко вздрогнул, плечи напряглись, когда он повернулся на голос. Чанбин стоял рядом с диваном, держа небольшую тарелку с одной таблеткой и стаканом воды, аккуратно зажатый в другой руке. — Это обезболивающее, — мягко сказал Чанбин. — Поможет от головной боли. — Он улыбнулся — мягко, почти по-привычному — и протянул руку, чтобы взъерошить волосы Сынмина. — Мы хотели дать тебе раньше, но ты уснул. Сынмин не ответил. Его взгляд метался между лицом Чанбина и таблеткой, подозрение сжимало грудь. — Я не буду это принимать, — наконец сказал он. Чанбин не выглядел удивлённым. Скорее, он этого ожидал. — Это не яд, — легко произнёс он. — Не наркотик. И не то, о чём ты сейчас думаешь. — Он приподнял таблетку между пальцами, позволяя Сынмину лучше её рассмотреть. — Просто ибупрофен. Сынмин уставился на неё, затем вздохнул, плечи чуть опустились. Голова действительно болела — почти постоянно, если честно, но боль стала такой привычной частью его самого, что он научился существовать рядом с ней. И всё же. Он взял таблетку и запил водой. Чанбин снова взъерошил ему волосы — ласково, по-домашнему. Сынмин бросил на него раздражённый взгляд поверх края стакана. Чанбин лишь тихо усмехнулся. Когда Сынмин поставил стакан, он снова огляделся. — Почему я не в подвале? — тихо спросил он. Чанбин сел рядом, двигаясь медленно и обдуманно. — Ты всё ещё спишь там, — сказал он. — Но сейчас в основном находишься наверху. Не помнишь? Сынмин покачал головой. — Я… — он замялся, пальцы сжались, комкая ткань рукавов. — Мне странно здесь. — Он поднял взгляд на Чанбина. — Можно я немного выйду на улицу? Чанбин слегка наклонил голову. — В каком смысле «странно»? — Будто… задыхаюсь, — слова начали срываться быстрее, резче. — Тошнит. Как будто мне нужен свежий воздух, иначе меня вырвет. — БИН! Иди разбуди Сынмина, уже слишком долго— Голос резко раздался в комнате Глаза Сынмина тут же сузились, и шаги вошедшего человека остановились, словно он не ожидал увидеть его бодрствующим. — О, — сказал Минхо, заметно меняясь в лице, когда увидел, что Сынмин не спит. — Ты уже встал. Это хорошо. — Он почти сразу отвёл взгляд. — Пойду позову Ликса и Чонина. Ужин почти готов. Чанбин кивнул, и Минхо развернулся, будто на этом всё было решено. Он едва успел сделать два шага. — Хён, подожди! Сынмин поднялся. Колени предательски задрожали, резкая слабость прошла по ним, но он проигнорировал это и всё равно пересёк расстояние, остановившись прямо перед Минхо. Минхо моргнул, явно не ожидая такого ровного тона от Сынмина. — Да? — спросил он. — Что такое? Сынмин поднял на него взгляд, задержал его чуть дольше обычного, затем выдохнул. — Хён. Я хочу выйти. Минхо усмехнулся. — А я хочу встретиться с премьер-министром Индии, — ровно ответил он. — Но некоторые вещи, Сынминни, так и остаются мечтами. Он попытался обойти его. Сынмин снова шагнул вперёд, быстрее на этот раз, снова преграждая путь. — Хён, нет. Ты не понимаешь, — в его голосе уже слышалось раздражение. — Мне плохо здесь. Меня вырвет, если я ещё немного побуду внутри. Он сделал шаг ближе, ладони раскрыты — в этом жесте было больше мольбы, чем злости. — Я не убегу. Обещаю. Пожалуйста. — Сынминни… — Минхо вздохнул. — Ты истощён. У тебя паника. Мы не можем отпустить тебя на улицу в таком состоянии. Словно поставив точку, он снова развернулся. Сынмин замер на долю секунды, затем неверие сменилось вспышкой ярости. Он схватил Минхо за запястье и резко развернул его к себе. — Всё, что со мной сейчас происходит, — из-за вас! — выкрикнул Сынмин, голос сорвался, резкий и громкий. — Я прошу всего лишь немного настоящего воздуха, хён. Почему это так сложно? Чего ты так боишься?! Челюсть Минхо напряглась, взгляд потемнел. Гнев вспыхнул быстро, без фильтра. — Ты ещё спрашиваешь, что меня злит? — огрызнулся он. — В прошлый раз ты вывел систему из строя и попытался сбежать. Ты понимаешь, насколько это было опасно? А если бы с тобой что-то случилось?! — Конечно, я пытался сбежать! — закричал в ответ Сынмин. — Вы заперли меня! Это был единственный выход! И ты знаешь, что я держу слово. Я не убегу сейчас, мне просто нужен воздух! — Тогда почему ты так отчаянно рвёшься наружу?! — взревел Минхо. — Тебя там кто-то ждёт? Дженни и Рю наконец нашли тебя? Или ты опять задумал какую-то глупость? Вот и всё. Сынмин рванулся вперёд, сжимая воротник Минхо в кулаке так, что костяшки побелели. Минхо почти не отреагировал — лишь перехватил его руку, не давая хватке усилиться у горла. — Эй—эй! — голос Чана прорезал тишину, когда он поспешно спустился по лестнице. — Что происходит? Сынмин — отпусти! Сынмин даже не посмотрел на него. — Я сказал, — произнёс он, не сводя глаз с Минхо, дыхание сбивалось, — всего несколько минут. Минхо приподнял бровь. — Сынмин. Отпусти. — Попробуй заставь. — Минхо, — тихо предупредил Чан. — Не надо. Минхо не отвёл взгляда. В следующее мгновение Сынмин оказался впечатанным в стену, запястья были заломлены за спину, хватка Минхо была железной. Удар выбил воздух из лёгких. — АРГХ! ОТПУСТИ МЕНЯ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — закричал Сынмин, отчаянно вырываясь. — Ты сам это начал, — холодно сказал Минхо. — Мы могли поговорить. Но ты решил распускать руки. — Мин, — спокойно произнёс Чан, подходя ближе. — Отпусти его. — Да, хён, — неуверенно добавил Чанбин. — Сынмин в последнее время на взводе. Он не это имел в виду. — Ещё как имел! — прорычал Сынмин. — Вы, чёртовы идиоты— Минхо отпустил его. Сынмин пошатнулся вперёд, едва удержавшись, чтобы не упасть на пол. Он медленно выпрямился, закашлялся, глаза пылали, когда он снова впился взглядом в Минхо. Чан встал между ними, подняв ладони. — Так. Хватит. В чём проблема? Сынмин не колебался. — Я хочу выйти. — А я не хочу, чтобы он выходил, — тут же ответил Минхо. Чан тяжело вздохнул, обменявшись коротким, многозначительным взглядом с Чанбином. — Хён… мне правда плохо, — быстро сказал Сынмин, прежде чем Минхо успел снова вмешаться. Его голос дрогнул, но не сорвался. — Меня сейчас правда вырвет, если я ещё немного пробуду внутри. Пожалуйста — всего несколько минут. Я буду там, где скажете. Я никуда не уйду без разрешения. Клянусь. Просто… пожалуйста. Чан посмотрел на него чуть дольше, чем было комфортно. Затем выдохнул. — Минхо-я, — осторожно начал он. — Сынмин уже очень долго не был снаружи. Минхо повернулся к нему, ошеломлённый. — Хён?! Чан кивнул, спокойно положив руку ему на плечо. — Думаю, нам стоит дать ему немного воздуха. Совсем немного. Это ненадолго. Хорошо? Он посмотрел на Минхо тем самым мягким, искренним взглядом, которому тот ни разу не смог отказать. Минхо выругался себе под нос, опустил взгляд в пол и провёл рукой по волосам. — Ладно, — наконец сказал он. Глаза Сынмина едва заметно загорелись — словно в них зажёгся слабый огонёк. — Но, — резко добавил Минхо, поднимая голову, — при одном условии. Сынмин замер, плечи напряжены. — Я пойду с тобой, — сказал Минхо. — Нет, — сразу ответил Сынмин. Чан вмешался раньше, чем Минхо успел отреагировать. — Я пойду, — спокойно сказал он. — Буду идти в нескольких шагах позади. Сынмин перевёл взгляд с одного на другого — Чан, Чанбин, Минхо — затем опустил глаза, сжав челюсть. Он понимал, что это максимум, на который можно рассчитывать. — …Хорошо, — тихо сказал он. Затем снова посмотрел на Минхо. — Я выйду с Чан-хёном. Пятнадцать минут. — Десять, — возразил Минхо. — Двадцать, — тут же ответил Сынмин. — Пятнадцать. — Пятнадцать, — твёрдо согласился Сынмин. Минхо моргнул, затем шумно выдохнул. — Ничего себе. Сынмин приподнял бровь. — Это ты сейчас к чему — «ничего себе»? Наконец понял, что обращаться с кем-то по-человечески — не такая уж плохая идея? — Нет, — ровно ответил Минхо. — Я просто не могу поверить, что веду с тобой нормальный разговор. Чанбин отвернулся, уже устав от их перепалок. Минхо снова взглянул на них, потёр лицо. — Ладно, идите. Я скажу им накрывать на стол. Сынмин закатил глаза и направился к двери. — Пойдём, Мин, — мягко сказал Чан, положив руку ему на плечо, направляя его. Сынмин бросил взгляд на его руку, затем отвернулся. Чан заметил это и медленно убрал руку, давая ему пространство, пока они вместе шли по коридору. Сынмин вышел наружу, и на мгновение ему показалось, будто он пересекает границу в другую жизнь. Холод ударил первым. Он резко втянул воздух и инстинктивно обхватил себя руками, плечи сжались, когда холод начал пробираться сквозь тонкую одежду. Он не жаловался. Не хотел. Холод означал, что он снаружи. Значит, это было по-настоящему. Они прошли мимо фасада особняка, огибая его к задней части. Сынмин замедлился, сам того не замечая. Он раньше не видел это место. Не по-настоящему. Задний двор распахнулся перед ним — широкий, невозможной красоты, слишком красивый, чтобы казаться чем-то, что может принадлежать ему. Большой бассейн отражал тёплое свечение огней, аккуратно развешанных по краям территории. Солнце клонилось к закату, небо было окрашено в глухие фиолетовые и мягкие оранжевые оттенки. Перед ним раскинулась широкая лужайка, а за ней — небольшой сад. Сынмин медленно двинулся по каменной дорожке. Он потянулся и, не задумываясь, провёл пальцами по лепесткам и листьям. Они были холодными, влажными от вечернего воздуха. Живыми. Это ощущение заставило что-то внутри него ослабнуть. Прикосновение к чему-то живому, к чему-то, что не наблюдает за ним, не оценивает его, не решает за него, заставило его почувствовать, что он больше не просто существует. Ветер дул спокойно, отбрасывая волосы назад, касаясь его лица. И тогда он понял, что на нём нет обуви. Босые ступни на траве, на камне. Земля — твёрдая, настоящая — под ногами. Он тяжело сглотнул, поражённый простотой происходящего. Он пересёк лужайку и опустился на каменную скамью, холод проникал сквозь одежду, возвращая его в реальность. Он знал, что Чан стоит позади. Ему не нужно было оборачиваться. И он знал, что не должен чувствовать этого, но тот факт, что Чан оставался там, в нескольких шагах, не нависая, не приближаясь, немного ослаблял сжатие в груди. Эта уважительная дистанция ощущалась как милость. Это было странно, если подумать. Его похитили. Его друзья были одержимы им. Он оказался заперт в месте, которое не узнавал. Он не знал, придёт ли кто-нибудь его искать. И каким-то образом — пугающе — он чувствовал, что больше не знает даже самого себя. Эта мысль не пугала его так сильно, как должна была. Это почти ощущалось… приятно. Чёрт, это было отвратительно — быть похищенным. Он не бредил. Он понимал это. Он не романтизировал происходящее. И всё же. Феликс не был неправ. Как бы Сынмин ни старался, сколько бы крови, пота и слёз он ни вкладывал в свою жизнь, его всегда раздавливала одна и та же система. Вечная гонка. Вечное отставание на шаг от катастрофы. Если бы он вернулся сейчас, его жизнь не стала бы лучше. Она стала бы хуже. Его работа — скорее всего, потеряна. Половина платы за обучение — не внесена. Аренда — копится. Продукты, которые он едва мог себе позволить. И нависающий банковский долг, смотрящий на него как приговор. Две работы. Бесконечные часы. Усталость, вшитая в кости. И в конце всего — возвращение в пустую комнату, падение на кровать, в которой никогда не было никого, кроме него. Некому сказать: «Ты справился». Некому обнять его. Некому вообще заметить, что он пережил ещё один день. Сейчас, чувствуя ветер на коже и землю под ногами, он понял кое-что, от чего заныло в груди. Парни помогали ему больше, чем он когда-либо позволял себе признать. Они всегда оплачивали обеды. Покупали ему канцелярию. Незаметно вкладывали ему в руки кофе. Сколько бы он ни спорил, сколько бы ни настаивал — это всегда были они. Джисон оплачивал счета за воду. За электричество. Продукты. Всё. Позволяя Сынмину вносить лишь то, что он мог — свою долю за аренду, иногда за еду — и никогда не заставляя его чувствовать себя ничтожным из-за этого. Это было… тёпло. Он почти ненавидел себя за эти чувства. Ненавидел этот поворот внутри груди, тепло, которое разливалось вопреки всему. Ненавидел то, что мог испытывать хоть каплю благодарности к ним, когда они похитили его, увели далеко, далеко от жизни, которую он знал, по причинам, искривлённым, эгоистичным и жестоким. Он говорил себе, что не должен чувствовать этого. Что это неправильно. Что это делает его слабым. Но до того, как они стали его похитителями — Они были его друзьями. Настоящими друзьями. Такими, которые плачут вместе с тобой. Которые жалуются вместе с тобой, пока это не превращается в смех. Которые приходят, даже если ты не просил, помогают, даже когда ты протестуешь, подбадривают, когда ты сам в себя не веришь. Они были… его. И это осознание отозвалось мягкой болью внутри него — чувством, которому он не мог дать название. Это не было облегчением. Это не было прощением. Это была привычность. Сынмин всегда знал, что испытывает к ним привязанность. Он никогда не сомневался в этом. Чан всегда был добрым. Надёжным. Тем хёном, к которому Сынмин приходил, когда мир становился слишком шумным, когда ему нужен был совет, или уверенность, или просто кто-то, кто посидит рядом и подышит с ним какое-то время. Тепло Чана никогда ничего не требовало взамен. Иногда Сынмин думал, что именно это пугало его больше всего. Минхо был его. По-настоящему. Сынмин всегда называл его своим любимым хёном — наполовину в шутку, наполовину всерьёз — и Минхо отмахивался, будто это ничего не значило. Но Сынмин был серьёзен. Всегда. Минхо помогал ему так, как никто другой не мог — тихо, инстинктивно, всегда зная, что нужно Сынмину, ещё до того, как сам Сынмин это понимал. Еда, когда он не ел. Тишина, когда он был перегружен. Сила, когда он ломался. Чанбин был его человеком-убежищем. Их отношения всегда были игривыми, полными поддразниваний и тепла, но Чанбин по своей сути был защитником. То, как он присматривал за Сынмином — мягко, осторожно — иногда заставляло Сынмина тихо смеяться. В другие моменты — заставляло его щёки теплеть. В Чанбине была редкая, почти старомодная внимательность, и Сынмин давно потерял счёт, сколько раз тот заставлял его чувствовать себя тихо любимым. Хёнджин был прекрасен. Не только внешне, но и в том, как глубоко он чувствовал. То, как он воспринимал мир — так интенсивно, эмоционально, без стеснения — всегда заставляло Сынмина чувствовать себя увиденным. Хёнджин любил громко. Открыто. Без стыда. Он хвалил Сынмина так, будто это было самым естественным в мире, будто любить его — очевидно и необходимо. Рядом с Хёнджином Сынмин ни разу не чувствовал себя нелюбимым. Ни на секунду. Джисон был воплощённым хаосом. С тех пор как он ворвался в жизнь Сынмина, в ней больше не было покоя — и каким-то образом именно эти моменты стали одними из лучших, что он мог вспомнить. Жить с Джисоном было шумно, беспорядочно, драматично — но тепло. Они были ровесниками, но Джисон заботился о нём так, что Сынмин чувствовал себя защищённым, маленьким — в самом безопасном смысле этого слова. Если бы только Джисон знал, насколько глубоко Сынмин это ценил. Феликсу не нужны были слова. Феликс был светом. То, как он заботился о Сынмине — открыто, нежно — как настаивал быть рядом, как никогда не колебался прикоснуться, поддержать, обнять — заставляло Сынмина думать, что, возможно, его жизнь была жестокой во многом… но никогда — в том, что подарила ему друзей. Чонин был единственным младшим братом, которого Сынмин когда-либо знал. Все его хёны так бережно заботились о нём, не позволяя перенапрягаться, не позволяя нести слишком много, что в ответ Сынмин сам чувствовал себя немного избалованным этой заботой. Чонин был тем, о ком он мог заботиться сам. Тем, кого мог защищать в ответ. Чонин был милым — да, но больше того, он был надёжным. Взрослым не по годам. Прирождённым заботливым человеком, несмотря на то, как сильно заботились о нём самом. Он любил Сынмина искренне, иногда даже слишком сильно, и Сынмин всегда был этим тронут. Чонин провожал его на занятия. Помогал с учёбой. Присматривал за ним тихо, не требуя признания. Они были его миром. И теперь этот же мир сомкнул вокруг него свои руки. Это противоречие тяжело лежало в его груди. Сынмин выдохнул — дыхание вышло неровным. — Ты знаешь, можешь подойти, хён, — тихо сказал он, не оборачиваясь. На мгновение — ничего. Только ветер, скользящий по изгородям, шепчущий в листве, будто боялся нарушить тишину. Затем он услышал мягкие шаги. Чан подошёл медленно, словно Сынмин мог исчезнуть, если его спугнуть, и опустился на каменную скамью в нескольких шагах. Не слишком близко. Но и не настолько далеко, чтобы это казалось холодным. — Привет, Мин, — мягко сказал Чан. Впервые Сынмин не ответил резко. Не бросил взгляд. Не почувствовал того ползучего отвращения, сжимающего желудок. Он смотрел вперёд, в темнеющий горизонт, и ответил так же тихо: — Привет, хён. Между ними опустилась тишина — тяжёлая, но не враждебная. Она просто была, дышала вместе с ними. — Всё идёт по плану? — спросил Сынмин. Чан вздрогнул, повернувшись к нему с лёгкой хмуростью. — Какому плану? Сынмин наконец посмотрел на него. — У вас ведь должен быть, — ровно сказал он. — Привезти меня сюда. Сломать. Убить. Или что там вы задумали. Чан улыбнулся — не остро, не насмешливо. В этой улыбке было что-то более печальное. — У нас нет плана, Мин, — сказал он. — Все наши планы закончились в тот день, когда ты оказался у нас. Сынмин коротко, безрадостно усмехнулся и отвёл взгляд. — Да? И почему же? — с горечью спросил он. — Я оказался слишком сложным? — Нет. — Чан ответил сразу, твёрдо. — Ты идеален таким, какой ты есть, Ким Сынмин. Это заставило Сынмина медленно повернуться обратно, будто он и не собирался. — У нас нет плана, — продолжил Чан, его голос был ровным и искренним. — Потому что всё, чего мы хотим — чтобы тебе было комфортно с нами. Мы хотим, чтобы ты принял нас. — И всё же, — сказал Сынмин, неопределённо обводя рукой пространство вокруг — стены, землю, невысказанные ограничения. — Я здесь. — Там, где тебе и следует быть, — мягко настаивал Чан. — Сынмин, ты должен понять: мы привели тебя сюда, потому что хотели для тебя лучшего. То место было не для тебя. Сынмин вздохнул, проводя рукой по волосам. — Хён, — сказал он, и в голосе уже слышалось нарастающее раздражение, — мы оба знаем, что Минхо-хён может быть… резким. Он злится. Становится агрессивным. Ты лучше всех это знаешь. — Он сглотнул. — Поэтому он и думает, что если держать меня запертым, мне будет безопасно. Он всегда доводит всё до крайностей. Ты не можешь просто позволять ему делать всё, что он хочет. Выражение лица Чана напряглось. — Дело не только в Минхо, — сказал он, и в голосе прозвучала боль. — Это было наше общее решение. Держать тебя здесь. Мы делаем это, потому что считаем, что так для тебя лучше. Почему ты не можешь этого понять? — Потому что я задыхаюсь, хён. Слова сорвались, надломившись. Глаза Сынмина защипало. Он быстро отвернулся, часто моргая. — Мне так душно в этом доме, — прошептал он. — Голова становится мутной. Вязкой. Будто я не до конца здесь. Иногда я забываю вещи. — Он обхватил себя руками, пальцы впились в ткань рукавов. — А в последнее время… моё тело странно реагирует. К-как будто оно всё время напугано. Как будто болит без причины. Я не понимаю, что со мной происходит. Чан долго смотрел на него и медленно вдохнул, будто тщательно подбирая каждое слово. — Это нормальная реакция на то, что ты так долго был взаперти, — мягко сказал он. — Твоё тело реагирует быстрее, чем разум успевает это осмыслить. Думаю… тебе стоит постепенно возвращаться к какому-то режиму, Мин. Раньше ты работал круглосуточно. Такой резкий переход… выбил тебя из равновесия. И из-за этого тебе плохо. — Я хочу, — сразу сказал Сынмин, не дав Чану договорить. Он придвинулся ближе на скамье, их колени почти коснулись — в этом движении было отчаянное желание быть понятым. — Боже, хён, поверь — я правда хочу. Но я не могу продолжать жить здесь так. — Его голос стал ниже, оголённее. — Если ты меня отпустишь, клянусь, я никому ничего не скажу. Ни единой душе. Я солгу, всё прикрою. Если Дженни-нуна или детектив Рю начнут расследовать, я вас защищу. Всех вас. Выражение лица Чана стало жёстче — не злым, скорее усталым, как будто он дошёл до конца разговора, который уже прокручивал в голове не раз. — Всё не так просто, Сынмин, — тихо сказал он. — Ты думаешь, что выйдешь завтра — и всё волшебным образом вернётся на свои места? Тебя разорвут вопросами. И я даже не о нас говорю. — Теперь он повернулся к нему полностью, голос стал твёрдым. — Ты вернёшься — и полиция тебя найдёт. Тебя будут допрашивать. И если ты начнёшь всё отрицать после заявлений, после того, как запустил расследование… — он выдохнул. — Это уголовное преступление. Ложный донос. Пальцы Сынмина сжались в ткани рукавов. — Мы с парнями не понесём последствий, — продолжил Чан мягче, но не менее окончательно. — У нас нет записей. Нет обвинений. Нет следов. Но ты можешь. И именно ты окажешься один. — Это расследование уже отвлекло полицию Сеула от реальных дел, — добавил он. — Если ты сейчас объявишься только для того, чтобы всё опровергнуть, они сделают из тебя показательный пример. Это не мелочь, Мин. Сынмин резко, безрадостно усмехнулся. — Тогда ладно, — сказал он. — Я скажу, что это вы. — Он поднял голову, глаза горели. — Скажу, что вы меня похитили. Что держали взаперти. Это ведь не ложь, да? Чан на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их, в них было что-то, почти похожее на горе. — Я уже говорил, — произнёс он. — Ты не сможешь. Мы месяцами стирали любые следы, которые могли бы привести к нам. — Его голос стал тише. — Ничего не осталось. Если ты сейчас нас обвинишь, это не сработает. Это обернётся против тебя. Ложное обвинение. Клевета. Плечи Сынмина опустились. — Значит, вы будете со мной судиться, — с горечью сказал он. — Доказывать, что я не прав. Чан покачал головой. — Нет. Я говорю… перестань бороться с тем, что уже произошло. — Его голос снова стал мягким — слишком мягким. — Здесь тихо. Здесь безопасно. Это не Корея. Если ты будешь сотрудничать — по-настоящему — ты снова сможешь почувствовать себя нормально. Мы не хотим держать тебя взаперти, Мин. Видеть, как тебе больно… — его голос дрогнул. — Нам тоже больно, милый. Сердце Сынмина сбилось с ритма. — Нам больно, когда ты не смотришь на нас, — продолжил Чан, глаза блестели. — Когда ты смотришь на нас, будто мы чужие. Будто между нами никогда ничего не было. — Он сглотнул. — Но было. И есть. Он наклонился ближе, голос стал почти благоговейным. — Между нами всегда было что-то. Притяжение. Ты это чувствовал. Мы это чувствовали. Ты не можешь этого отрицать. Сынмин отвернулся, сжав челюсть. — Любовь была неизбежна, — тихо сказал Чан. — Ты просто не знал, как её принять. Не тогда, когда всё, что ты знал — это брошенность и ненависть. Ты привык, что забота приходит с условиями, что если тебе что-то дают, ты должен вернуть. Но с нами это никогда не было так. — Его голос дрогнул. — Ты заслуживаешь любви, которую не нужно зарабатывать. Медленно, почти нерешительно, Чан потянулся к руке Сынмина. И на этот раз Сынмин не отдёрнул руку. Пальцы Чана скользнули между его пальцами — тёплые, уверенные — переплетаясь, словно закрепляя что-то хрупкое и окончательное. — Мы любим тебя, Сынмин, — прошептал он. Чонин прислонился к краю окна, плечом упираясь в прохладное стекло, и не сводил взгляда с заднего двора внизу. Чан и Сынмин всё ещё были там. С такого расстояния они казались почти спокойными — силуэты, очерченные мягким светом садовых огней, тела, развернутые друг к другу так, будто весь мир сузился до них двоих. Позади Чонина продолжал играть телевизор — какая-то трагическая романтическая дорама, которую он даже не стал выключать. Музыка нарастала и стихала, струны задевали чувства, которые и без того были слишком обнажёнными. Это делало всё тяжелее. Резче. Невыносимее. Ему было больно. Больно каждый раз, когда Сынмин смотрел на него с той острой гранью во взгляде, словно отвращение давалось легче, чем доверие. Больно каждый раз, когда Сынмин отстранялся, когда говорил с другими, но избегал взгляда Чонина — будто Чонин был чем-то, что нужно терпеть, а не выбирать. И всё же— Сынмин был красив. Красив так, что это порой казалось жестоким. Та самая красота, которая опустошала Чонина изнутри, из-за которой весь остальной мир размывался, стоило Сынмину оказаться рядом. Его выражения, его голос, то, как он держался, когда думал, что никто не смотрит — всё это оседало где-то глубоко в груди Чонина и не отпускало. Чонин не понимал, почему добиться Сынмина оказалось так трудно. Почему он просто не может перестать сопротивляться, перестать убегать, перестать смотреть на них как на чудовищ, а не как на людей, которые его любят. Почему принятие — то, что Чонин дарил так легко — становилось невозможной ценой, когда речь шла о Сынмине. Он устал. Устал быть желанным для многих и не выбранным никем по-настоящему. Устал от того, что его любят, балуют, касаются его с лёгкостью — в то время как тот единственный, кого он хотел больше всего, ускользал из его рук, словно вода. Иногда, в редкие тихие моменты, ему почти казалось, что Сынмин вообще им не принадлежит. Конечно, принадлежит. Чонин никогда бы не сказал иначе. Никогда бы не позволил этой мысли оформиться до конца. Но иногда… эта пустота в груди шептала то, что он не хотел слышать. Что, возможно, Сынмин — другой. Возможно, он — тот самый кусочек, который идеально вписывается в пазл, совпадает по краям, заполняет пространство — и всё же никогда не был предназначен остаться там. Чонин тяжело сглотнул. Ему просто хотелось, чтобы однажды Сынмин принял их. Неважно, сколько времени это займёт. Неважно, насколько больно будет до этого момента. — Инни? Чонин слегка вздрогнул и обернулся. Феликс стоял у двери, и тревога ясно читалась на его лице. Его присутствие было тёплым, успокаивающим, знакомым — и от этого в груди Чонина защемило ещё сильнее. — Привет, — сказал Чонин, заставляя себя слабо улыбнуться и полностью повернувшись к нему. Феликс подошёл ближе, вглядываясь в его лицо. — Ты в порядке? Чонин автоматически кивнул. — Конечно. Феликс чуть наклонил голову. Затем мягко поднял руки, и его большие пальцы коснулись кожи под глазами Чонина. — Тогда почему ты плачешь? Чонин замер. Он даже не заметил. Пока Феликс не начал осторожно вытирать слёзы, будто это было чем-то ценным, а не неловким. Его прикосновение было нежным, неторопливым, наполненным той тихой преданностью, которая так естественно жила в нём. Горло Чонина сжалось. — Что случилось, милый? — тихо спросил Феликс. Чонин покачал головой, дыхание сбилось. — Ничего, — слабо сказал он. — Я… эта дурацкая дорама. — Он тихо, натянуто рассмеялся. — Это всё ты виноват. Ты заставил меня её смотреть. Феликс не улыбнулся. — Ты не говоришь мне правду, — мягко сказал он, но в голосе слышалась настойчивость. — Давай, Инни. Что случилось? Чонин вздохнул, плечи опустились. Он ещё раз посмотрел в окно — на Сынмина, на Чана, на что-то одновременно близкое и недосягаемо далёкое — прежде чем снова повернуться к Феликсу с лёгкой, болезненной улыбкой. — Знаешь… — тихо начал Чонин, голос стал мягче, будто он проверял мысль, прежде чем позволить ей оформиться. — Мы ведь так и не подарили Сынмину-хёну нормальный подарок на день рождения. Феликс посмотрел на него, ожидая продолжения, но в его взгляде мелькнуло и лёгкое удивление — будто он никогда не думал об этом именно так. — Он говорил, что хочет Bugatti и PS5, — продолжил Чонин, и в голосе невольно прозвучала тёплая усмешка. — Сто розовых роз. И термокружку Stanley — но только лимитированную, пастельно-розовую. Феликс тихо рассмеялся. — Конечно. — И дубайский шоколад, — добавил Чонин, покачав головой. — Он сказал, что, наверное, тот странный на вкус, но всё равно хочет попробовать. Феликс рассмеялся уже громче, даже слегка наклонился вперёд. — Ах… типичный Сынминни. Чонин улыбнулся и кивнул. — Да. Он вообще не умеет быть нормальным. На мгновение между ними возникло что-то тёплое — общее чувство, общее понимание. Затем выражение лица Феликса изменилось, глаза загорелись чем-то, слишком похожим на идею. Чонин уловил это мгновенно. — Нет, — сразу сказал он, прищурившись. — Только не Bugatti. Сынмин-хён даже водить не умеет. Феликс пожал плечами, совершенно не смущённый. — Научим. Чонин посмотрел на него так, будто тот только что предложил поджог. Феликс фыркнул. — Ладно, ладно. — Он поднял руки в знак капитуляции, но тут же оживился снова. — Пока обойдёмся без Bugatti. Но всё остальное? Мы вполне можем сделать. Чонин рассмеялся — на этот раз по-настоящему. — Вообще-то да. Феликс пискнул от восторга, не в силах сдержаться, и бросился к нему, крепко обнимая. Когда он отстранился, его руки ещё на мгновение задержались на плечах Чонина, взгляд оставался тёплым, внимательным. — Я пойду скажу остальным, — сказал Феликс, уже на подъёме. — Ты спускайся к ужину, хорошо? Не дожидаясь ответа, он наклонился и легко, почти невинно коснулся губ Чонина, после чего быстро вышел, его шаги затихли в коридоре. Чонин медленно выдохнул, когда снова остался один. Он повернулся к окну. Чан и Сынмин всё ещё были там — в сумерках, среди мягкого света сада, разговаривая о чём-то, чего Чонин не мог услышать, о чём-то тяжёлом, хрупком и важном. На его губах появилась лёгкая улыбка.