Приговоренные

— Извини! — крикнула девушка, неудачно обогнув какого-то молодого гриффиндорца, и, под его раздражённое ворчание, рванула дальше.       Ночь, потраченная на зубрежку, дала о себе знать. В голове путались названия фасонов и тканей, температура стирки шёлка и правила ухода за бархатом. Но самым нелепым пунктом в этом ночном безумии было «определение ткани для костюма мужчины в соответствии с его цветотипом» – основных четыре, не считая полутонов и оттенков, – и, разумеется, подбор галстука в зависимости от мероприятия.       Именно поэтому Мария Жданова мчалась по коридорам Хогвартса, на ходу пытаясь заплести волосы и безуспешно борясь с двумя верхними пуговицами на рубашке, которым отчаянно мешал галстук Когтеврана.       Рыжие пряди так и норовили выскочить, и с каждой новой попыткой укротить их причёска всё больше напоминала растрёпанное гнездо. Бег с препятствиями в виде сонных студентов тоже мало помогал привести себя в порядок. А явиться на урок домоводства к Анне Спикл с распущенными волосами было равносильно смертному приговору – с приведением в исполнение тем самым леденящим душу взглядом, который, казалось, будет преследовать тебя до конца жизни. После того как Мария публично "извинилась" перед Малфоем, её отношения с профессором Спикл напоминали хрупкое перемирие перед настоящей войной. Конечно, старая карга не упускала случая на каждом занятии отпустить колкость по поводу её внешнего вида или происхождения, но всякий раз натыкалась на идиотскую улыбку Марии и подчёркнуто почтительные кивки. Сейчас же препирательства со Спикл отошли даже не на второй план. Реддл – вот её главная цель на эту жизнь. — Подвинься! — прошипела Мария какому-то первокурснику и, ловко запрыгнув на перила, продолжила путь уже по ним.       На этот раз обошлось без падения на самого Реддла. День начинал ей нравиться – по крайней мере, его первая половина. Осталось пережить домоводство у Спикл, и можно было выдыхать. — Умно! — с лёгкой усмешкой кивнула ей Данкорт, наблюдая за этой выходкой. Мария в ответ одарила её сияющей улыбкой.       Сегодня после обеда её ждали занятия по Защите от тёмных искусств у Данкорт. Заклинание, которое она задала, Мария отрабатывала с упрямым усердием, надеясь довести его до того изящного идеала, который демонстрировала пожилая волшебница. Стоит ли говорить, что получалось это через раз? Молния, что должна была поразить воображаемого противника, летела не по заданной траектории, а, отразившись от зеркала, мчалась куда-то в гостиную. Кажется, в прошлый раз она угодила прямиком в Георга, и тот до сих пор с упоением искал виновного в этом дерзком покушении на старосту факультета.       Соскочив с перил, Мария рванула дальше, надеясь успеть хотя бы до самой двери кабинета. «Ещё пару коридоров, и можно будет выдохнуть, прийти в себя…»       Мысль оборвалась, едва успев начаться. Не вписавшись в очередной поворот, она буквально врезалась в двух крепко сбитых слизеринцев, своих невольных "надзирателей" – Крэбба и Гойла. Те, похоже, в утренней дрёме обыскивали замок, стараясь побыстрее выполнить очередное поручение Тома и отправиться досыпать.       Столкновение могло обернуться ворчанием и даже парой грубых словесных тычков с их стороны, но, узнав Марию, они лишь неодобрительно хмыкнули. Она же, не растерявшись и секунды, с облегчением сунула в руки ошеломлённому Крэббу свою увесистую сумку, набитую учебниками и пергаментами. — Подержи, — бросила она скорее как констатацию факта, чем просьбу, и тут же рванулась дальше, даже не оглянувшись.       И что удивительно – Крэбб послушно взял ношу. Пусть на его лице и застыло выражение лёгкого недоумения, в нём не было и тени отказа. В этом странном, нигде не озвученном соглашении между ними была простая истина: она никогда не позволяла себе насмехаться над их тугодумием или медлительностью, а потому они, в свою очередь, признавали её право на такие фамильярности.       Они проводили её взглядами, пока она, добежав до конца коридора, отчаянно пыталась у зеркала-окна собрать непослушные рыжие пряди в подобие пучка. — Смотри-ка, — сипло проронил Гойл, тыча толстым пальцем в её спину. — Опять растрёпана. И пуговицы… Верхние две расстёгнуты.       Крэб, не выпуская её сумку, тяжело переваривал эту информацию. Его собственный мозг работал медленно, но на удивление чётко, когда дело касалось наблюдений за Ждановой. Таков был приказ: отмечать всё. А уж тем более такое. Расстёгнутые пуговицы и растрёпанные волосы – это не просто неряшливость. Для их лидера это была информация, деталь пазла, признак состояния. — Ну как? — с лёгкой, почти дерзкой ухмылкой спросила Мария, игриво похлопав ресницами. Она смахнула пыль с мантии и поправила сбившуюся набок шпильку. До идеала, конечно, было далеко, но выглядеть так, будто её протащили через куст терновника, ей уже не хотелось. — Привела себя в порядок? — Ну… нормально? — выдавил из себя Гойл, с трудом подбирая слова. Его друг Крэб лишь молча и с виноватым видом протянул Марии её сумку. — "Нормально" так "нормально", — с театральным вздохом покачала головой Мария, ловко выхватывая свою вещь. — Ладно, спасибо и на этом.       Она уже собиралась продолжить свой утренний забег по коридорам, но на прощание обернулась, бросив через плечо: — Сегодня меня не будет на вашем кружке по интересам! — И, видя их растерянные лица, добавила строже: — Но это не значит, что вы должны забыть о подготовке к празднику!       С этими словами она резко свернула за угол и растворилась в бурлящем потоке студентов, спешащих на занятия. — Какой ещё праздник? — ошарашенно уставился Гойл на Крэба, словно тот держал в кармане разгадку. — К тому, под который она украсила Выручай-комнату этими… разноцветными флагами, — вздохнул Крэб, почесывая затылок. — А она вроде говорила… что мы не должны забыть? — Какая разница? — махнул рукой Гойл, но в его голосе прозвучала неуверенность. — Том… он одобрит эту… подготовку? Распоряжений не было. — Ну, он же принял тот её заколдованный флажок, —возразил Крэб, нахмурившись. — Лестрейндж говорил, видел – Том положил его в тумбочку у кровати. Значит, не выбросил. — А что вообще делать-то надо? — с надеждой спросил Гойл, втайне мечтая, чтобы ответом было "ничего". — Пойдём догоним, спросим! — с неожиданной решимостью изрёк Крэб, и оба слизеринца, приняв важный и даже слегка величественный вид, направились в сторону кабинета домоводства профессора Анны Спикл.       Их "погоня", впрочем, оказалась неспешной, и пока они доплелись до нужного кабинета, прозвенел звонок, оповещающий о начале урока. Девушки шестого курса уже сидели по местам, застыв в напряжённом ожидании. В воздухе витал страх предстоящей "смертной казни" – устного опроса, где профессор Спикл была верховной жрицей и палачом в одном лице. — И… и именно поэтому стоит подбирать галстук в тон платью… — тихо, запинаясь, отвечала бледная как полотно пуффендуйка, не смея поднять глаз на преподавательницу. — Отвратительный ответ, — ледяным тоном прошипела профессор Спикл, её взгляд, словно острые булавки, впивался в несчастную ученицу. — Безвкусица и отсутствие элементарного понимания цветовых сочетаний. «Отвратительно», Бейкер, — она с наслаждением вывела в журнале зловещую букву «О». — Уже второй провал за месяц. На ближайшем собрании профессоров я непременно подниму вопрос о вашем месте в этой школе. Если вы не способны осилить столь простой материал, то что вы здесь вообще делаете?       Пуффендуйка лишь бессильно кивала, с трудом сдерживая слёзы, которые вот-вот должны были хлынуть ручьём. А профессор Спикл, казалось, лишь напитывалась её унижением, и на её губах играла тонкая, удовлетворённая улыбка. — А теперь, — ещё более довольная, ядовито-сладкая улыбка расползлась по её сморщенному лицу, — Жданова. Неужели вы думали, что я о вас забыла? — Профессор, я была бы искренне огорчена, если бы вы обо мне и впрямь забыли, — с подчёркнуто почтительным вздохом поднялась со своего места Мария. — Согласно классическим канонам, основное положение женщины в обществе заключается… — О, нет, нет, нет, — с притворным сожалением покачала головой Спикл, и её глаза блеснули торжеством. — Выходите-ка к доске. Мы проведём для вас индивидуальный опрос. Особый. — С чем же связана такая… внезапная честь, профессор? — спросила Мария, пытаясь оттянуть неизбежное. — Я жду, — прошипела женщина, поправляя и без того безупречный пучок седых волос. В её тоне звучала непоколебимая уверенность хищницы, загнавшей добычу в угол.       С тихим, но отчётливым вздохом, который в гробовой тишине класса прозвучал громче удара молота, Мария сделала несколько шагов и оказалась перед зловеще пустой грифельной доской. Профессор Спикл смотрела на неё, и на её лице расцветала откровенно гадкая, торжествующая улыбка. «Так, что я успела ей сделать?» – это была последняя связная мысль, пронесшаяся в голове у Марии, прежде чем женщина резким взмахом палочки материализовала перед ней пять парящих в воздухе галстуков. — У вас есть одна минута, чтобы дать подробную характеристику каждому из этих галстуков, — голос Спикл звенел, как наточенная сталь. — Самую точную и исчерпывающую. Или я подниму вопрос не о вашей успеваемости, а о самой вашей способности усваивать объём знаний, предусмотренный программой моего урока. — На второй год оставите? — съязвила Мария, лихорадочно осматривая галстуки и с ужасом осознавая, какой бессмысленной чепухой ей придётся заниматься из-за прихоти этой старой карги. — Отчисление. Без права на восстановление, — отрезала Спикл, и в её глазах вспыхнули злые искры. — Не уложитесь в минуту – и я лично прослежу, чтобы ваши вещи были упакованы до заката. — Но они же… практически одинаковые, — произнесла Мария, вглядываясь в оттенки шёлка. — И по качеству материала, я могу подтвердить… — Отвратительно, Жданова! — с притворной скорбью воскликнула профессор, с наслаждением выводя что-то в заветном журнале. — Они абсолютно разные! Один – подлинный, остальные – искусные клоны, и вы должны были ощутить это по тому, как ткань липнет к пальцам! Но суть даже не в этом! — Она с мнимым сожалением развернулась к классу, а затем снова к Марии. — Вы должны были понять, что даже один-единственный галстук должен соответствовать разным костюмам, мероприятиям, времени года и степени важности. И о каком празднике, с таким трепетом, говорят мистер Крэбб и мистер Гойл?       В воздухе повисла напряжённая пауза. Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок. Вот оно, настоящее дно. — Если я скажу, что они с воодушевлением готовятся к празднованию годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, вы мне поверите? — не отрывая своего зелёного, испытующего взгляда от профессора, спросила Жданова. – Что?! – профессор Спикл резко выпрямилась, будто её ударило током. Её и без того прямая осанка стала просто деревянной. — Праздник революции?! Здесь?! В Хогвартсе?! — Они прониклись идеями моей Родины, профессор, — невозмутимо продолжила Мария. — А я, в сущности, кто такая, чтобы отказывать британским студентам в праве на знания и культурный обмен? Особенно когда речь идёт о тех, кто верит в идеи равенства, всеобщего и без исключений.       Казалось, женщина вот-вот лопнет от ярости. Её лицо приобрело багровый оттенок, пальцы впились в край кафедры. Она выглядела так, будто сейчас превратит наглую ученицу в шестой по счёту галстук и лично вручит его Реддлу как трофей. — Отработка! — прошипела она, с трудом переводя дух. — Два часа будете мыть полы, Жданова! В следующий раз – четыре. И так по нарастающей. Доходчиво? Конечно, это не ваши кровавые рассказы о революции, но, надеюсь, близко? — Всё предельно ясно, профессор, — вздохнула Мария с театральной покорностью и двинулась к своему месту под успокаивающим взглядом Минервы Макгонагалл и тяжёлым, испытующим взором Вальбурги Блэк. — И да, Жданова, — голос Спикл снова стал ядовитым шёпотом, — я подниму вопрос о вашем исключении из Хогвартса. — Взмахом её палочки на столе материализовался тот самый, идеально отутюженный галстук. — Такие манеры недопустимы в английской школе. Даже тот факт, что вы делите одну парту с благородной чистокровной леди, — она сладко улыбнулась Вальбурге, которая даже не удостоила её взглядом, — вы уже должны считать даром. И использовать этот дар во благо. Присмотритесь к манерам мисс Блэк. Или к вашим соседям – мисс Аллер и Кох. — Согласна с вами, профессор, — тут же, сладко щебеча, подхватила Каролина Кох, невинно хлопая ресницами. — Недавно наша соседка, – она намеренно выделила интонацией «наша», отчего Виолетта Аллер съёжилась, — сказала, что намерена пользоваться… утюгом. Обычным. Маггловским. В стенах Хогвартса! Но Виолетта успела спасти положение и показала, как истинные леди ухаживают за своими нарядами. — Пять баллов лично вам, мисс Кох, за честность, и пять вам, мисс Аллер, за благоразумие, — просияла Спикл. — Неужели так трудно понять, Жданова, что… вы здесь, в Англии, где ваши идеи об утюгах никому не нужны?       Развернувшись к доске, она принялась с резкими щелчками выводить тему урока. — Старая кляча, — тихо прошипела Вальбурга так, что слышала только Мария, и сжала перо до хруста. — Какие проклятия есть в русском языке? — Шо б тебе поперёк горла встало, — машинально отозвалась Мария, затем приподняла бровь. — Ты чего? — Вальбурга нахмурилась ещё сильнее, насколько это позволяла её обычно бесстрастная мимика. — Ничего, — буркнула она, глядя на пергамент. — Вальбурга, ты чего? Из-за Спикл? — прошептала Мария и уловила едва заметный кивок. — Почему? Ты же её любимица. Неужто обиделась на неё из-за того, что я буду мыть полы вечером? — Почему ты начала со мной общаться? — резко, почти в упор, повернулась к ней Вальбурга. Её серые глаза были напряжёнными. — Причина. Настоящая. — А почему мы не можем общаться просто так? — слегка улыбнулась Мария и потянулась к карману мантии. — Пионер дружит со всеми детьми мира. — Она вытащила оттуда чуть помятую конфету-ириску и положила её перед Вальбургой на парту. — Вот и всё. А ещё потому, что ты делаешь для меня доклады по Домоводству. Спасибо за это, кстати. — Причина, — настойчиво прошипела Вальбурга, не глядя на конфету. — Жданова. — Потому что потому, Вальбурга, — пожала плечами Мария, и в её глазах мелькнула искренняя, чуть озорная теплота. — Пионер дружит со всеми детьми мира. Я общаюсь со всеми, с кем интересно. Почему в этом должен быть ещё какой-то скрытый смысл? Люди рождены для того, чтобы общаться. Находиться в социуме. — Она пододвинула ириску ближе к пальцам Вальбурги. — Тебя… обидели слова Спикл? — Я больше, чем леди, — тихо, но твёрдо подтвердила Вальбурга, наконец взглянув на яркую обёртку. — «Пионер дружит со всеми детьми мира»… — она повторила эту фразу, как будто пробуя её на вкус. — Именно так, — улыбнулась Мария и вложила конфету в её сжатую ладонь. — Ириска. Между прочим, последняя из моих стратегических запасов.       Вальбурга медленно, почти церемониально, разглядывала ярко-жёлтую обёртку с изображением весёлого ключика, убрала конфету в карман мантии и позволила себе лёгкую, едва уловимую улыбку. — Вальбурга Блэк, если ты когда-нибудь захочешь стать пионером, я лично напишу для тебя похвальную грамоту, — серьёзно, но с огоньком в глазах, пообещала Жданова. — За то, что я приняла эту ириску? — приподняла бровь Вальбурга, в её голосе зазвучал слабый отзвук привычной иронии. — За то, что согласилась дружить с пионером, — улыбнулась Мария, уже переписывая тему с доски. — И за ириску, конечно, в первую очередь. Её надо заслужить.       Пока наследница рода Блэк машинально записывала конспект под монотонное бормотание профессора Спикл, её мысли витали далеко за пределами душного кабинета Домоводства и старой карги, которая с таким усердием пыталась выслужиться перед ней – только потому, что она Блэк.       Ещё с первого курса она замечала эти взгляды. Взгляды других девочек, которым судьба не угодила – а может, даже вознаградила – не родиться в богатом чистокровном роду. Девочек, которые из-за этого часто подвергались откровенной травле. А масло в огонь подливали слащавые улыбки и частая, порой даже незаслуженная, похвала в адрес первокурсницы Слизерина, Вальбурги Блэк. Она видела, как вздрагивают их плечи, как тускнеют глаза, когда её имя звучало как укор их собственному происхождению.       И тогда она начала замечать, что её круг общения стал намного уже, чем был в первые недели, когда она только поступила в Хогвартс. Тогда ещё кто-то решался подойти, задать вопрос о задании, посмеяться над шуткой. Потом они исчезли. Один за другим. Вальбурга поняла тогда с леденящей ясностью: детская зависть – самое едкое и беспощадное чувство. Оно строит невидимые, но непреодолимые стены.       Она пыталась. Пыталась быть просто Вальбургой. Отвечала на уроках, делала домашние задания наравне со всеми, иногда даже нарочито ошибалась, чтобы не выделяться. Но это не работало. Девочки упорно продолжали видеть не её, а тень её фамилии, тяжёлый, роскошный гроб, в котором, по их мнению, она была заживо похоронена. Они отворачивались, замыкались в своём кругу страданий и зависти, не оставляя ей места внутри.       Её взгляд упал на Минерву Макгонагалл, сидевшую через ряд. Гриффиндорка рассматривала своё вернувшееся эссе, на полях которого алым цветом пылала якобы допущенная ошибка. «Несуществующая ошибка, — с холодной яростью подумала Вальбурга. — Потому что это эссе писала я». Просто потому, что Макгонагалл однажды, не зная о её страхе, не стала смеяться, когда у Вальбурги не получилось взлететь.       Память отбросила её к тому первому и единственному уроку полётов. Тёплый осенний день, возбуждённые первокурсники, выстроившиеся вдоль своих мётел. Когда пришёл момент практики, у Вальбурги внутри всё сжалось в ледяной ком. Она до ужаса боялась высоты. До такой степени, что в детстве, в особняке Блэков, не могла спуститься с высоких парадных ступеней без помощи. Тогда к ней на выручку всегда приходил Кикимер, её домашний эльф, тихонько взявший её за руку и осторожно проведший вниз, бормоча утешительные слова.       На том уроке у неё даже не получилось призвать метлу к руке, в то время как у большинства учеников уже виднелись первые, неуверенные результаты. Из всей группы лишь у неё и у того тихого, странного магглорождённого мальчика – Тома Реддла, с которым она пару раз пересекалась в библиотеке, – ничего не вышло. Тогда она поймала его взгляд: не насмешливый, а аналитический, изучающий. В нём не было жалости, лишь констатация общего неуспеха. И почему-то это было менее унизительно, чем сочувственные вздохи или торжествующие усмешки. — На что ты рассчитывал, грязь? — раздался насмешливый, писклявый голос Абракса Малфоя. Он вертел свою новенькую метлу с таким видом, будто это был скипетр. — Метлы – только для истинных волшебников, чтоб ты знал. — Самодовольно задирая подбородок, он изучал тощего, хлипкого мальчишку в поношенной мантии. — А ты кто?       Том не отвечал. Он лишь смотрел на Малфоя темным, непроницаемым взглядом, в котором бушевало что-то опасное и леденящее. Он пытался понять, как этот крикливый, самодовольный задира получил всё – имя, метлу, уверенность, – а он, Том Реддл, нет. — Кто же тогда я, Малфой? — вдруг раздался холодный, отточенный голос. Вальбурга Блэк подняла подбородок и встала рядом с Томом, заслоняя его собой. — Грязь? — Подслушиваешь, Блэк? — захихикал Абракс, с лёгкой нервозностью поправляя свои идеально уложенные белокурые волосы. — Будешь защищать его? — Он скривил губы, оглядывая двух своих сокурсников с преувеличенным презрением. — Что ж на это скажет твой отец? — Не смей трогать мою семью, — прошипела Вальбурга, и её голос стал тише, но от этого только опаснее. Почти неосознанно, её рука взметнулась вверх – и метла сама сорвалась с земли и прилетела ей в ладонь с тихим свистом. — А то что? — передразнил он её, кривя губы в уродливой гримасе. — Что ты мне сделаешь?       Она сделала один-единственный, стремительный шаг вперёд. И тут же, со всей силы, на которую была способна девочка её возраста и роста, метла со свистом обрушилась на голову Абракса Малфоя. Удар прозвучал глухо и удовлетворительно твёрдо.             Прежде чем он успел вскрикнуть, последовал второй удар – точный, резкий, будто укол шпагой, – ему в солнечное сплетение. Она помнила эти приёмы из книг про средневековых рыцарей, которые ей давала читать mama.       В этот момент Вальбурга Блэк почувствовала себя не наследницей самого древнего и благородного рода Британии. Она почувствовала себя Атосом – тем самым благородным, непреклонным мушкетёром, который ей больше всех нравился. Тот, кто бился за справедливость, а не за титулы.       Абракс, потеряв дар речи от шока и боли, повалился на траву, хватая ртом воздух. Вальбурга стояла над ним, всё ещё сжимая метлу в белых от напряжения пальцах, её тёмные глаза горели холодным, недетским торжеством.       Том не сказал ни слова. Он лишь медленно, почти незаметно, кивнул в сторону Вальбурги. Его тёмные глаза встретились с её взглядом, и в их глубине на мгновение мелькнуло что-то, отличное от привычной расчётливой пустоты – холодное, но безошибочное признание. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, короткой улыбке. Это не была благодарность. Это было нечто иное: оценка стратега, который только что увидел неожиданный, но эффективный манёвр союзника. Он запомнил это.       Абракса, бледного и униженного, увели его приятели, бросая испуганные взгляды на Вальбургу, всё ещё сжимавшую метлу как оружие. Истеричные жалобы Малфоя о «безумии Блэк» и «покушении на благородную особу» потонули в общем шуме возобновившегося урока.       Когда занятие закончилось и ученики потянулись к замку, к Вальбурге, спокойно ставившей свою метлу в общей кладовке, подошла Минерва Макгонагалл. Гриффиндорка стояла прямо, её лицо было серьёзным, но в глазах не было осуждения. — Это было… величественно, — кивнула Минерва, и на её обычно строгих губах дрогнула сдержанная, но одобрительная улыбка, когда мимо, пошатываясь, прошёл Малфой, потирая шишку на голове. — Конечно, это было величественно, — с лёгким, почти невидимым вызовом согласилась Вальбурга, отводя мешающую прядь волос со лба. — Минерва, ведь так? — Да. А ещё я заметила, что у тебя не получилось освоить метлу на уроке, — продолжила гриффиндорка без тени насмешки, её голос был ровным и деловым. — Если хочешь, можем позаниматься отдельно. Без лишних глаз.       Вальбурга на мгновение замерла. Старый, ядовитый рефлекс сработал мгновенно. — Гриффиндорское благородство? — съехидничала она, уже привыкшая к тому, что любое обращение к ней имеет скрытую цену или насмешку. И тут же – тут же – пожалела. Потому что в ясных глазах Макгонагалл не было ни злорадства, ни фальши. Только прямая, как клинок, искренность. — Так ты… правда хочешь помочь мне? — голос Вальбурги звучал тише, почти неуверенно. Она слышала в нём ту самую девочку, которая боится высоты и тонет в одиночестве. — Просто так? — Конечно, — просто кивнула Минерва, поправляя очки на переносице. — Опять же, если ты этого сама хочешь. Никаких обязательств.       И в этот момент произошло нечто странное. Мысль о высоте, о леденящем страхе, о позорном провале – всё это куда-то отступило, растворилось в тёплом осеннем воздухе. Его место заняло другое чувство, острое и новое: с ней хотят заниматься. С ней – Вальбургой – хотят провести время. Не из долга. Не из страха. Не ради выгоды. — Хочу, — вырвалось у неё мгновенно, без тени привычных сомнений и холодной аналитики. Она даже не успела подумать, взвесить, оценить риски. Ответ пришёл из самого нутра, из той части её, которая до смерти устала от одиночества за стенами своей же фамилии.       Она увидела, как в глазах Минервы мелькнуло лёгкое удивление – видимо, та тоже ожидала более сложной реакции. А затем – та самая, редкая, почти неуловимая улыбка, которая значила куда больше, чем десяток слащавых комплиментов профессора Спикл.       «Хочу». Одно слово. И внезапно оказалось, что метла, небо и даже этот дурацкий, всепоглощающий страх не имеют никакого значения. Потому что впервые за долгое время кто-то протянул руку – не Блэк, а ей. И она, забыв обо всём на свете, эту руку взяла. Итак, они начали встречаться каждую субботу. Вначале это действительно были тренировки, и они были, к сожалению для обеих, безнадёжно провальными. Метла будто сговорилась с врождённым страхом Вальбурги. Она либо неподвижно лежала на земле, словно обычная палка, либо дёргалась и виляла, едва Вальбурга отрывала ноги от твёрдой, надёжной земли. Небо, такое притягательное для других, для неё оставалось враждебной, головокружительной пустотой.       Но стоит отметить главное: Минерва Макгонагалл оказалась терпеливой до святости и до жути упрямой в своём желании обучить единственную ученицу. Она не кричала, не повышала голос, не отпускала язвительных комментариев. Она просто… объясняла. Снова и снова. По тысяче раз, с ледяным, методичным спокойствием, разжёвывая очевидные, казалось бы, вещи: распределение веса, угол наклона, фокус воли. Её терпение было похоже на гранитную скалу – нерушимое и немного пугающее своим постоянством.       Увы, Вальбурга Блэк, как выяснилось, не была предназначена для полётов. Никак. Её стихией была твёрдая почва, холодный расчёт и логика, а не этот дурацкий, непредсказуемый ветер. А потом… потом они просто заговорили.       Сначала, изморенные очередной бесполезной попыткой, они обсуждали домашние задания. Минерва помогала с трансфигурацией, Вальбурга – с тонкостями древних рун. Потом темы стали шире: ученики, учителя, абсурдность требований профессора Спикл. И, конечно же, сплетни, которые Вальбурга краем уха слышала от Рейналфа Лестрейнджа.       Тот к тому моменту уже вовсю освоился на факультете и, подобно тени, следовал за Томом Реддлом, попутно объясняя тому с дотошностью учёного-архивариуса устройство движущихся лестниц, капризы школьных привидений и секреты разговорных портретов на стенах. Вальбурга, делясь этими забавными или нелепыми историями с Минервой, замечала, что та, вопреки своему строгому виду, внимательно слушает, а уголки её губ иногда дёргаются в сдержанной улыбке.       Так субботние "мучения" незаметно превратились во что-то иное. В редкие, драгоценные часы, когда можно было просто сидеть на краю поля для квиддича, болтать о всякой ерунде и чувствовать, что тебя слушают и слышат. И хотя метла по-прежнему лежала рядом немым укором, её присутствие стало уже не таким важным. Гораздо важнее было то невидимое, тёплое пространство понимания, что начало медленно, но верно расти между чистокровной слизеринкой и упрямой гриффиндоркой.       Что до Малфоя, то тут уже семнадцатилетняя Вальбурга не смогла сдержать язвительной, холодной ухмылки. Тот не рассчитал ни силу, ни влияние. Пожаловался своему отцу, Вильгельму, что «злая Блэк посмела ударить его метлой по голове, дабы защитить того грязного отброса». И Вильгельм Малфой в срочном порядке принялся доносить слова своего единственного сына до её отца.       Поллукс Блэк прочитал письмо полностью. На следующий день он появился в Хогвартсе, ожидая дочь в кабинете декана Слизерина, уже успев выслушать сдержанную похвалу от Горация и восторженно-ядовитые тирады профессора Спикл, что несколько смягчило его первоначальный гнев.       Он не кричал. Просто протянул ей пергамент с фамильной печатью Малфоев. — Объясни это, — голос его был ровным, но в нём висела стальная тяжесть ожидания. Вальбурга не дрогнула. Она встретила его взгляд своими тёмными, бездонными глазами. — Я заступалась не за Реддла, — ответила она ровно, выдерживая паузу. — Малфой заявил, что те, кто не умеет летать, — грязь. Но разве я грязь, papa? — Она слегка вздохнула, искусно усиливая драматизм, и сделала самое невинное, обиженное лицо, какое только могла изобразить. — И когда я напомнила ему о моём происхождении, он стал угрожать, что напишет тебе. Я лишь сказала, чтобы он не смел трогать нашу семью. А потом до вечера выслушивала, что наша семья… ненормальная.       Слова, отточенные как кинжал, попали точно в цель. Она попала на Слизерин не просто так. Удар был нанесён не по глупой школьной ссоре, а по самой уязвимой точке аристократии – по гордыне рода и его связям.       Эффект последовал немедленно. Все деловые и светские связи с Малфоями были оборваны. Холодно, тихо, без лишнего шума. Вальбурга знала, куда бить, и всегда этим пользовалась, виртуозно дёргая за ниточки гордости своего отца.       Или, возможно, всё было наоборот? Может, сам Поллукс Блэк позволял это делать своей единственной дочери? Позволял ей быть его оружием, его дипломатом в мелких стычках, наблюдая с холодной гордостью, как она усваивает правила их игры?       Никто, кроме самого главы семьи Блэков, не мог сказать наверняка. И когда он смотрел на Вальбургу, уходившую из кабинета с безупречно прямой спиной, в его глазах читалось не просто одобрение, а нечто более сложное – признание равной. Равной в искусстве превращать личную обиду в родовую победу. — Урок закончен, Жданова в шесть часов жду в этом же кабинете – объявила Спикл и захлопнула увесистый учебник — Свободы.

***

«Словно сквозь землю провалился!» — внутренне негодовала Мария, её взгляд скользил по пустым коридорам Хогвартса. — «Вот когда он нужен, его нигде нет!»       Резво протискиваясь мимо групп болтающих студентов, она вышла в Большой зал и, подхваченная общим потоком, двинулась внутрь. И кто бы сомневался – начальство никогда не пропустит обед.       И вот он. Реддл. Сидел в окружении своей верной шайки и преспокойно трапезничал, не отрываясь от свежего номера «Пророка». А она, Мария Жданова, недавно отмучилась на уроке у Спикл! Жизнь была откровенно несправедлива. — Жданова, если я ещё раз узнаю... — начал было Георг, староста Когтеврана, пытаясь перехватить её. — Не узнаешь, — отрезала она, резко махнув рукой, даже не глядя на него. — Меня скоро исключат.       И, оставив его с ошеломлённым выражением лица, она двинулась дальше – туда, где за одним из столов эта гадюка в мантии Слизерина чему-то довольно ухмылялась, и её улыбка была острее и ядовитее любого лезвия.       Её движение к столу Слизерина было не просто нарушением негласных правил – это было вторжение, целенаправленное и демонстративное. Шум в Большом зале не стих, но вокруг стола Слизерина возникла зона напряжённой тишины, которую Мария рассекала, как ножом.       Первыми её заметили Эйвери и Нотт. Их разговор замер на полуслове. Эйвери съёжился, готовясь к атаке, а в глазах Нотта промелькнуло холодное любопытство. Рейналф Лестрейндж, сидевший чуть поодаль, просто уставился на неё, как на редкое и опасное явление. Но Мария не смотрела на них. Её взгляд был прикован к Тому. Он медленно опустил газету, положил её рядом с тарелкой и поднял на неё глаза. Ни удивления, ни раздражения – лишь глубокая, изучающая тишина. Он откинулся на спинку скамьи, его поза была расслабленной, но каждый мускул, казалось, был насторожен. — Жданова, — произнёс он прежде, чем кто-либо из его свиты успел что-то сказать. Его голос был ровным, звучал почти как приветствие. — Кажется, ты заблудилась. Стол Когтеврана в другом конце зала. — А я по делу, Реддл, — улыбнулась Мария без тени тепла и, резким движением развернув его за мантию, указала на возвышение преподавателей. — А теперь скажи, когда у них будет ближайшее собрание? — Тебе-то какое дело? — прошипел Том, отдёргивая её руку от складок ткани. Его пальцы на мгновение сжали её запястье – не больно, но ощутимо, прежде чем он отпустил. — Планирую, когда буду собирать чемоданы, — прошипела она в ответ, наклоняясь так близко, что её дыхание коснулось его уха. — Ведь всеми любимая Спикл сердечно пообещала, что на собрании профессоров лично поднимет вопрос о моём исключении. — Она отступила на шаг, её зелёные глаза сверкали холодным торжеством. — И тогда я уеду. Домой. Навсегда. — И что дальше, Жданова? — Том надменно приподнял бровь, но в глубине его чёрных зрачков промелькнула быстрая, как молния, тревога. — Ты хочешь попросить у меня помощи? — Он гадко ухмыльнулся, прикрывая это учтивой, ядовитой улыбкой. — Мило. — О, нет, я пришла не за помощью, — она покачала головой, и её голос внезапно стал тише, интимнее, отчего его спина непроизвольно выпрямилась. — А теперь скажи мне, как мужчина женщине… я жирная?       Том замер. Её вопрос повис в воздухе, нелепый и сбивающий с толку. Мария нахмурилась, вспоминая недавний инцидент с Кох, и в её взгляде читалось странное сочетание вызова и уязвимости. — Чего молчишь? — она подступила ещё ближе, нарушая все границы приличия.       Том медленно, оценивающе окинул её взглядом с ног до головы. Его аналитический ум лихорадочно искал подвох, скрытый смысл, ловушку в этом абсурдном вопросе. «Жданова и правда ненормальная», – промелькнула у него мысль. Но тут же вспомнилось, как Лестрейндж преобразил её убогое коричневое платье в изящное зелёное с корсетом. Он тогда заметил – да, она была худощавой, почти хрупкой в тех новых силуэтах… Но жирной? Это было настолько не соответствовало действительности, что звучало как бред. — С чего такие мысли появились в твоей чудной голове? — спросил он, стараясь говорить ровно, но не смог скрыть лёгкой, раздражающей заинтересованности. Что она от него хочет? Признания? Оскорбления? Или это какой-то новый, изощрённый тест? — Отвечай, — прошипела Мария, уперев руки в боки. Её поза была вызывающей, но в напряжённой линии губ, в чуть расширенных зрачках читалось нечто настоящее, незащищённое. И это, против его воли, приковывало внимание сильнее любой угрозы.       Между ними на мгновение повисло напряжённое молчание, заряженное странной, искажённой интимностью. Он видел не врага и не соперника, а девушку, задающую дурацкий, по-человечески неуверенный вопрос. И эта внезапная, обезоруживающая обыденность в гуще их идеологической войны была для Тома Реддла самым неожиданным и самым опасным вызовом.       Том замер, его взгляд, обычно такой пронзительный и холодный, на мгновение потерял фокус. Вопрос повис в воздухе, абсурдный и обжигающе личный, разрывая все привычные шаблоны их вражды. Он видел не стратега, не идеологического противника – перед ним стояла девушка, требующая от него оценки как женщина. И этот внезапный сдвиг перспективы оглушал.       Он снова посмотрел на неё, уже не анализируя, а видя. Узкие плечи под мантией, чёткая линия ключиц, выступающей из-под ворота рубашки, тонкая талия, которую он помнил по тому зелёному платью. В её позе была вызов, но в глубине зелёных глаз – тень той самой незащищённости, которую она так яростно прятала. — Жирная? — его голос прозвучал тише, низко, почти приглушённо, только для неё. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того опасную дистанцию. Их мантии почти соприкоснулись. — Ты… худая. До костей.       Он не знал, зачем говорит это. Это была правда, грубая и ненужная. Но она требовала правды. — Ты говоришь о теле, как будто это аргумент в споре, — продолжил он, и его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на губах, сжатых в упрямую ниточку. — Это слабость, Жданова. Ум, который ты так ценишь, не должен засоряться такими… маггловскими комплексами.       Но вместо того чтобы разозлиться, она замерла. Её дыхание, ровное и спокойное секунду назад, чуть сбилось. Он это уловил – маленькую победу, странную и горькую. — Значит, по-твоему, я уродка что ли? — нахмурилась Мария и ударила Тома по ноге носком своих туфель — И сейчас советую подбирать слова очень точно Реддл.       Том почувствовал, как по его спине пробежал знакомый, запретный холодок. Он ненавидел эту потерю контроля. Ненавидел, что её иррациональность вдруг стала для него интереснее любой логики. — Так с чего такие мысли посетили твою светлую голову? — его голос звучал мягко, но в нём звенела сталь. — Я думал, там, кроме веры в коммунизм и счастливое социалистическое будущее, ничего не водится. — А то, что Кох ночью ляпнула пару "милых" фраз, — выпалила Мария, её глаза сверкали обидой и яростью, — и в конце она сказала «жи…». И знаешь, что приходит на ум любой девушке? Что она хотела сказать «жирная». — Мария серьёзно кивнула, не отрывая горящего взгляда от его тёмных зрачков. — А ещё есть моё происхождение, Реддл. Жидовка. Ну, так какой вариант тебе нравится больше? Из этих двух "комплиментов"?       Том замер. Воздух вокруг них сгустился, стал тяжёлым и раскалённым. Он медленно отодвинул тарелку, его движения были плавными, но в каждом чувствовалась скрытая угроза. — И поэтому ты решила спросить у меня, жирная ты или нет? — он откинулся на спинку скамьи, его взгляд скользнул по её фигуре с нарочитой, унизительной медлительностью. — Как видишь, я обедаю. И, как мне кажется, твои девчачьи комплексы – не мои проблемы. Разбирайся с ними сама.       Он развернулся, всем видом показывая, что разговор окончен, и потянулся к газете. Но Мария не сдавалась. — Ну уж нет, Реддл. Этот вопрос мы будем решать вместе. А конкретнее – ты. — Она резко схватила его за плечо, её пальцы впились в ткань мантии и с силой развернули его обратно к себе. — Кроме тебя здесь никому не известна моя настоящая родословная. В паспорте у меня стоит «гражданка СССР, русская». — Она наклонилась ещё ближе, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал её прерывистое, горячее дыхание. — Значит, остаётся «жирная». Или… — её голос упал до опасного шёпота, полного обвинения, — это ты или твоя шайка кому-то разболтали о моих корнях.       Мозг Тома Реддла начал лихорадочно работать, отсекая всё лишнее. Кто? У кого была информация о Ждановой? По сути, только он сам и Лестрейндж, который вместе с ним в тот день изучал её досье в их комнате. В Хогвартсе есть ещё кто-то, обладающий большими сведениями, чем он? Мысль была неприятной, почти оскорбительной. — И всё-таки, когда будет собрание? — её голос, сладкий и невинный, вернул его к реальности. Мария похлопала ресницами, но её пальцы, впившиеся в его плечо сквозь ткань мантии, не ослабляли хватки ни на йоту. — Мне ведь надо собрать чемоданы. И подарок для Спикл подготовить. — Подарок? — Том оторвался от своих размышлений, его взгляд сфокусировался на её лице, таком близком. — Утюг, — сказала Мария, растягивая слова, будто объясняла ребёнку. — Такой прибор. Туда угли накладывают или на печи нагревают. Им одежду гладят. — Её глаза сверкали смесью вызова и смертельно серьёзного намерения. — Хочу подарить ей на память. Чтобы не забывала, какие полезные штуки бывают. И откуда они к ней могут приехать.       В её тоне не было и тени шутки. Это была не бытовая деталь, а метафора, тяжёлая и многозначная. Утюг. Предмет из её мира, простой и грубый, способный разглаживать складки, а при желании – и оставлять ожоги. Подарок-напоминание. Подарок-угроза.       Том медленно выдохнул, чувствуя, как под её пальцами напрягается его мускул. Она снова взяла контроль, превратив абсурд в оружие. И, что самое раздражающее, это работало. — Собрание в следующую пятницу, — прошипел он сквозь зубы, наконец удостоив ответа её первоначальный вопрос. — После ужина. Но если ты всерьёз надеешься, что твой дурацкий утюг что-то изменит, ты чудовищно переоцениваешь их способность понимать намёки. — Он резко развернулся к ней, и его взгляд, холодный и отточенный, впился в неё, словно скальпель, готовый вскрыть нарыв. — Откуда, интересно, вообще взялась у тебя эта бредовая идея? — Из Китая, — отрезала Мария, намеренно поняв его вопрос буквально. В её голосе звенел вызов. — А конкретно мой – с завода в Горьковской области. — Что? — Том замер, его идеально ровные брови резко сдвинулись, образуя на переносице острую, недовольную складку. Его спокойствие дало трещину, обнажив раздражённое недоумение. — Ты хочешь сказать, что собираешься вручить Спикл… утюг? Привезённый прямиком из Китая и какой-то… Горьковщины? — Реддл, — её голос стал низким и опасным, словне лезвие, проведённое по камню. — Первый утюг был изобретён в Китае. Примитивные аналоги существовали ещё в Древней Греции. А в моей стране, — она сделала ударение на словах, отчеканивая каждое, — сейчас строят заводы, которые выпускали такие утюги для всех. И магглов, и волшебников. Твой кругозор, как всегда, упирается в стены этой каменной коробки. Но мы отвлеклись. — Мария выпрямилась, её глаза, холодные и непреклонные, встретились с его пронзительным взглядом без тени страха. — Теперь ты пойдёшь и сделаешь так, чтобы меня не вышвырнули из этого замка. Понял? — С чего бы мне это делать? — усмехнулся он, делая медленный глоток чая, но его глаза не отрывались от её лица, изучая каждое микродвижение. — А с того, что в НУИНУ однажды попал маггл, которому срочно требовалось подписать бумаги, — Мария сложила руки на груди, её поза выражала вызов и абсолютную уверенность. — И вообще, ты мужчина, иди реши мои проблемы. Вернее, наши общие. — В ваш магический институт попал маггл? — Том тут же отставил стакан, чай расплескался. Его интерес, холодный и аналитический, вспыхнул ярким пламенем. — И что с ним сделали? — А это ты узнаешь, если меня не отчислят, — парировала она, и в её зелёных глазах промелькнуло что-то вроде торжества. — Так что вперёд, решай проблемы. Покажи мне наконец своё влияние в этом замке. Не на них, — она кивнула в сторону слизеринцев, которые всё ещё пытались понять, что такое утюг и при чём тут Китай, — а на настоящую силу. И сделай это убедительно.       Она отступила на шаг, разрывая напряжённое поле между ними, но её взгляд оставался прикованным к нему. В нём читался не просто вызов, а негласный договор: "Ты получишь то, что хочешь, только если дашь мне то, что нужно мне".       Том медленно вытер пальцем каплю чая на столе. Его ум уже работал на пределе, просчитывая варианты, риски и ту самую информацию о маггле в НУИНУ, которая могла оказаться ключом к чему-то большему. Мария, со своим утюгом и дерзкими требованиями, снова поставила его в положение, где он был вынужден играть по её правилам. И, как ни бесило его это признавать, такая игра была чертовски увлекательной.       Его собственная усмешка застыла на лице, исказившись во что-то острое и опасное. — Потому что я мужчина? — он повторил её слова с лёгким, ядовитым шипением. — Вот твой железный аргумент? Примитивная биология как основа для политических решений? Это даже не уровень школьного учебника, Жданова. Это уровень детского сада.       Мария не моргнув глазом выдержала его насмешливый взгляд. И затем её губы растянулись в самой чистой, самой невинной и потому самой невыносимой улыбке. — Да, — просто сказала она. — Именно поэтому. А знаешь, что будет, если ты не справишься со своей мужской обязанностью? Она сделала паузу, наслаждаясь напряжённым молчанием, которое повисло не только между ними, но и среди его притихших приспешников. — Тогда в следующем году, — продолжила она, понизив голос до конфиденциального шёпота, полного фальшивого сожаления, — ты не получишь от меня поздравительной открытки на двадцать третье февраля.       Том замер. Его острый, всё просчитывающий ум на мгновение дал сбой. Двадцать третье февраля? Дата не значила для него ровным счётом ничего. Никаких важных магических событий, никаких исторических дат из учебников, которые он штудировал. Это была пустота. И эта пустота, которую она так уверенно вставила в разговор, была оружием. — Что? — выдавил он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала не расчётливая холодность, а искреннее, растерянное раздражение. — Двадцать третье февраля, — чётко повторила Мария, смотря на него так, будто он был тупым первокурсником. — День защитника Отечества. Праздник. Когда настоящих мужчин поздравляют и благодарят за то, что они… решают проблемы. — Она наклонилась к нему, и её следующий шёпот был подобен лезвию. — Но ты, получается, не из таких. Жаль. У меня была заготовка для открытки. С красной звездой.       Она выпрямилась, снова став непроницаемой и слегка высокомерной. Она взяла его собственную логику – его стремление к превосходству, к признанию, к особому статусу – и использовала её против него, завернув в абсурдную, чужеродную ему культурную обёртку. Он был должен решить её проблему не потому, что она слабая, а потому, что иначе он не получит знака отличия в её странной, непонятной системе ценностей. И этот знак отличия, эта дурацкая открытка, внезапно стала для него важнее, чем он готов был признать. — Ты… невыносима, — прошипел он, но в его глазах не было чистой ненависти. Там бушевала буря из злости, недоумения и того самого, запретного возбуждения от того, как мастерски она его провела. — Это взаимно, Реддл, — кивнула она, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Так что решай. Будет тебе красная звезда на открытке… или вечное пятно на репутации мужчины, который не справился с простой задачей. Выбор за тобой.       И она сделала шаг назад, оставив его в компании его растерянных сторонников и с твёрдым осознанием, что он только что проиграл ещё один раунд. Не силой, не магией, а каким-то идиотским советским праздником и обещанием открытки, которая, чёрт побери, ему вдруг дико захотелось получить. Просто чтобы доказать, что он её заслужил. Просто чтобы снова увидеть в её глазах не презрение, а это смешанное с вызовом признание. — Ну что, защитник? — голос её звучал громче, чем нужно, на грани приличия. — Уже составил план, как будешь защищать моё честное комсомольское имя от клеветы?       Том почувствовал, как по его спине пробежала волна жара. Она намеренно делала это публично. Она загоняла его в угол, используя его же собственное, тщательно культивируемое ощущение превосходства. Она превращала его в персонажа из своей сказки – «защитника», «мужчину», – и самое ужасное было в том, что ему пришлось играть эту роль, чтобы не потерять лицо перед всей школой. — Твоё «комсомольское имя» никого здесь не интересует, — холодно парировал он, но его голос, обычно такой властный, прозвучал чуть глубже, отчеканивая каждое слово. Он встал, отодвигая скамью. — Но если уж ты настаиваешь на том, чтобы я демонстрировал превосходство логики над истерикой – пожалуйста.       Он приблизился к ней, и толпа инстинктивно расступилась. Теперь они стояли почти нос к носу в центре зала. — Ты хочешь, чтобы я решил твою проблему? Хорошо. Я решу её. Но не потому, что я «мужчина». — Он произнёс это слово с таким презрением, будто это было ругательство. — А потому, что ты – ценный актив в моих… исследованиях. И глупо позволять некомпетентным профессорам вышвыривать полезные инструменты за стены этого замка. Твоё «женское» очарование и глупые праздники здесь ни при чём.       Он пытался перехватить контроль, вернуть всё в рамки холодной сделки, прагматичного расчёта. Но Мария лишь покачала головой, смотря на него с жалостливым пониманием. — Ах, Реддл, — вздохнула она театрально. — Вечно ты прячешься за свои «активы» и «исследования». Неужели так страшно признать, что иногда нужно поступить просто потому, что это правильно? Потому что так поступает сильный? Или сильным быть только в библиотеке, а против Спикл – уже нет?       Она ткнула пальцем ему в грудь, легонько, но этого было достаточно, чтобы его дыхание перехватило от ярости. — Докажи, что ты не просто мальчик с книжкой. Докажи, что ты можешь влиять на реальность здесь и сейчас. Не для будущей власти. Для того, чтобы одна наглая комсомолка осталась в твоей школе и продолжала сводить тебя с ума. Вот это будет по-мужски. Всё остальное – болтовня.       Она отвернулась, сделав вид, что уходит, но бросила через плечо: — Пятница. Жду результатов. И помни про открытку.       Развернувшись, Мария двинулась дальше и тут же её спину пронзил ненавидящий, раскалённый взгляд. Каролина Кох стояла у каменной колонны, и казалось, сама воздух вокруг неё звенел от сдерживаемой ярости. Взорвётся сейчас от злости, – безучастно отметила про себя Мария. Её это сейчас не волновало. Абсолютно.       Ревность к Реддлу? Пустая трата нервов. Пусть забирает своего кумира себе – он её мало чем интересовал. Его знания? У неё их было в избытке. Сила и влияние? Они имели вес лишь в стенах этой каменной коробки, называющей себя школой, и то только на этот жалкий, преходящий период. Обаяние? Мария Жданова и сама была красива. Нет, не «может быть» – точно красивее этого бледного, слишком отточенного статуя. В сущности, староста школы не представлял для неё ни малейшего интереса. Вот и вся правда. Он не мог предложить миру ничего такого, ради чего мир склонил бы перед ним колени. Всё, что он строил, было замком из песка перед лицом настоящей истории.       И тут её блуждающий взгляд, искавший хоть что-то живое среди каменных стен, зацепился за родной силуэт. Саша. Он устроился за столом полностью поглощённый очередным толстенным томом. Рядом, оживлённо размахивая свежим номером «Ежедневного пророка», стоял Альфард Блэк, что-то увлечённо доказывая и показывая на рекламу новой гоночной метлы. Саша лишь изредка, не отрывая глаз от книги, кивал, его внимание витало где-то между строк, далёкое от мирских забот о «Серебряных стрелах».       Когда Мария подошла ближе, Альфард первый поднял голову и встретил её коротким, знакомым кивком, в уголках его губ заплясала привычная полуулыбка. Но Саша... Саша даже не шевельнулся. Он лишь глубже ушёл в чтение, его пальцы крепче сжали переплёт, будто пытаясь отгородиться страницами от всего внешнего мира. От неё.       Это внезапное, полное игнорирование ударило неожиданно и больно – острее, чем любой колкий взгляд Кох. В этой его погружённости, в этом привычном бегстве в слова было столько знакомого, родного, но сейчас оно отзывалось в ней ледяной щемящей пустотой. Он был здесь, в двух шагах, и в то же время бесконечно далеко. И от этой близости-дальности у неё внутри всё сжалось в тугой, горький комок. — Саша, нам надо поговорить, — ломая пальцы, произнесла Мария, но, видя, что брат никак не реагирует, продолжила настойчивее: — Ты не можешь дуться на меня вечно! — Ты, кажется, уже всё решила за меня, — не отрывая взгляда от книги, отрезал младший Жданов. — Есть ли смысл нам о чём-то разговаривать? — У нас ещё есть много тем для разговора! — прошипела Мария, сделав шаг вперёд. — Давай поговорим хотя бы ради того, чтобы не доставлять Реддлу эстетическое удовольствие наблюдать за нашей ссорой.       Медленно, почти нехотя, Александр отвёл взгляд от книги. Он поднялся со скамьи с той характерной для слизеринца холодной грацией, что всегда так контрастировала с его горячим нравом. Его глаза, тёмные и напряжённые, встретились с взглядом сестры. — И что же мы обсудим? — его голос прозвучал тихо, но в нём слышалась сталь. — Что ты уже всё решила за нас обоих и поставила меня перед фактом? Мои слова не меняются, Маша. Я останусь здесь, только если ты тоже остаёшься в Англии. — Слушай, ты же помнишь слова Дубровиной, — с натянутой улыбкой начала Мария, пытаясь смягчить его. — Говорила же, что из тебя получится отличный врач-травматолог... — Хирург, — жёстко поправил брат, не моргнув глазом. — Да, хирург, — вздохнула она, и улыбка с её лица спала. — И что у тебя будет большое будущее. А у меня... — она горько покачала головой, — будет чудом, если кто-то возьмёт меня в жёны с таким скверным характером. Я хочу, чтобы у тебя было будущее. Здесь его у тебя не будет, даже с тем военным врачом. Понимаешь, они видят в нас только коммунистов, всех без разбора! — голос её дрогнул, и она на мгновение замолчала, переводя дыхание. — А там, на Родине, мы свои. Там ты получишь образование, построишь семью, и... — А ты? — резко перебил он, приподняв бровь. Его взгляд потемнел, в нём заплескалась давно копившаяся обида и гнев. — Почему ты решаешь, как сложится моя жизнь, за меня? И почему во всей этой благостной картине моей жизни... тебя в ней нет?       Он сделал шаг к ней, и его сдержанность дала трещину, обнажив всю глубину боли. — Ты так легко вычёркиваешь себя из моего будущего, Маша? Как какую-то ненужную деталь? — Ты не деталь! — вырвалось у неё мгновенно, горячо, и она схватила брата за руку, впиваясь взглядом в его глаза. — Слушай меня. Здесь, в этой стране, у тебя не будет будущего. Даже если мы останемся. Мы для них – чужие. «Дети коммунистов», как изящно выразился отец Вальбурги и Альфарда. Ты... ты умный, — голос её смягчился, попытка улыбнуться получилась кривой и печальной. — Ты хочешь лечить людей. И ты будешь врачом, потому что ты чертовски упрямый и добрый, даже если стараешься это скрыть. А я... — она отвела взгляд, её пальцы слегка разжали хватку. — Моя судьба, кажется, переплелась с его. — Она коротко, почти неохотно кивнула в сторону Реддла и его приближённых. — Да, сейчас он всего лишь блестящий школьник с кружком поклонников. Но что он будет через десять лет? Через двадцать? Он уже сейчас называет идеи, на которых мы выросли, «идеологическими психозами». Мне нужно выбирать сейчас: либо стоять в стороне и наблюдать, во что выльются его планы, либо... либо попытаться бороться. Хотя бы за крохотную искру света в том будущем, что он строит. — Прекрасная речь, — холодно произнёс он. — Прямо как на политинформации. Но Том Реддл – всего лишь студент, Маша. Одарённый, маниакальный, опасный – согласен. Но он не канцлер Германии. У него нет армии. Ты говоришь о нём, как будто он уже завтра пошлёт танки на Европу. Ты пытаешься бороться с призраком, которого сама же и создала в своей голове. — Призрак? — Мария задохнулась от возмущения. — Ты называешь призраком того, кто уже собрал вокруг себя стайку преданных псов. Он не строит танки, Саша, он выращивает идею! И эта идея – та же чума! Она не признаёт границ! — И что? — голос Александра оставался спокойным, но в его глашах вспыхнул огонь. — Ты что, собираешься однажды остановить его, выскочив из-за угла с криком «За Родину!»? Или ты надеешься, что твои лекции о «системном мышлении» обратят его в веру советского школьника? Очнись! Ты играешь с огнём, а расплачиваться, если что-то пойдёт не так, придётся нам обоим! — Я пытаюсь предотвратить пожар, пока он ещё не начался! — её пальцы снова сцепились в нервном жесте. — А ты ведёшь себя как страус, прячущий голову в песок! Ты не хочешь видеть угрозу, потому что она не вписывается в твой уютный мирок и твои планы на карьеру! — И что же ты намерена делать? — язвительно приподнял он бровь, и в его глазах вспыхнули колкие искры. — Продолжать читать им лекции о мире и равенстве? Реддлу и его прихвостням, которые видят лишь громкие фамилии, а не людей? — Да, читаю! — уверенно, почти вызывающе кивнула Мария, в её голосе прозвучала стальная нота. — По крайней мере, лекция об электрификации их заинтересовала. Почти. — Маша, они всего лишь студенты... Думаешь, как только они получат дипломы, их верность ему не испарится? Сейчас он им полезен, а потом они либо забудут его, либо будут вспоминать как забавный эпизод из юности. — его голос внезапно стал низким и опасным. — Ты думаешь, я забыл те синяки на твоих запястьях? — Да у меня ничего не получается! Это ты хочешь услышать? — внезапно сорвалась она, её сдержанность лопнула, обнажив накопившееся отчаяние. — Да, у Марии Ждановой нихрена не получается! Потому что не тебя судьба связала узами с маленьким, злым зародышем в утробе! — она выкрикнула это сгоряча, её голос дрожал от нахлынувших эмоций. — Не тебе с ним существовать, Саша, а мне! Она сделала резкий шаг вперёду, её глаза горели лихорадочным блеском. — А ты спрашиваешь, почему я не вписала себя в твою идиллическую картину будущего? — её губы искривила горькая усмешка. — Так я тебе скажу: я не доживу и до тридцати пяти, если откажусь от него! — она резко ткнула пальцем в сторону Реддла, сидевшего на другом конце стола Слизерина. — Поэтому у меня всего два пути: либо бороться с ним, чтобы прожить хотя бы до шестидесяти, либо уехать и совершить самосуд. Как видишь, выбор у меня не особо велик.       Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные. Александр замер, его язвительность мгновенно угасла, сменяясь шоком и медленным, леденящим осознанием. Он смотрел на сестру, будто видя её впервые – не упрямую идеалистку, а загнанного в угол зверя, отчаянно борющегося за выживание. — Но почему без меня? — Саша нахмурился, и в его глазах вспыхнула недетская обида. — Почему ты всё решаешь одна? Когда ты поймёшь, что я уже не маленький мальчик, что скоро мне будет четырнадцать? Что я тоже имею право голоса! Папа, может, и потакал всем твоим капризам, но я – нет! Только мама могла остановить этот твой неудержимый поток упрямства. — Потому что мы обе были упрямыми! — парировала Мария, её щёки залил горячий румянец. — И папа предпочитал уступить младшей, чем спорить со старшей! Если ты ещё не заметил, все женщины в нашей семье – с характером! — Теперь я понимаю маму, — с горькой усмешкой покачал головой Александр. — С тобой невозможно спорить. В чём, скажи, сложность услышать, чего хочу я? Или проблема в возрасте? Так ведь и после совершеннолетия моё мнение не станет другим! — Именно поэтому ты и был её любимцем, — голос Марии дрогнул, и она попыталась смягчить его улыбкой, которая получилась вымученной. — Сын, которым можно гордиться, о чьих успехах рассказывать подругам... Сын, который уступал и слушался. — И она была права, — отрезал Саша, делая небольшой, но чёткий шаг назад, как бы отстраняясь. — Ты берёшь на себя слишком много, Маша. Горе нужно делить пополам, а не нести одной. — Да потому что я не хочу потерять и тебя, как потеряла маму, из-за своего же упрямства! — выкрикнула Мария, и слёзы наконец прорвали плотину, горячими ручьями потекли по щекам. Её голос сорвался. — Ты бы не поддержал мои идеи насчёт Реддла! Ты не понимаешь масштабов! Мама сказала бы те же слова, что и ты сейчас! Почему ты не хочешь понять и меня?.. И знаешь... я так сожалею, что была тогда такой упрямой... — Когда?.. Когда ты была упряма? — сбитый с толку, прошептал Саша, застыв на месте от вида её слёз. — Маша?       Но она уже резко развернулась и бросилась прочь из Большого зала, слепо пробиваясь сквозь толпу, не разбирая дороги, смахивая с лица предательские слёзы. — Маша, стой! — отчаянно крикнул Александр и рванулся за ней, не замечая ничего вокруг.       Рядом с ним сорвался с места Альфард, но сильная, уверенная рука Вальбурги легла ему на плечо, сдерживая порыв. — Дай им, — твёрдо, но без суровости сказала она, её глаза, полные понимания, проводили удаляющуюся спину Марии. — Дай им самим разобраться.       Мария влетела в женский туалет на втором этаже, едва не сбив с ног выходившую оттуда первокурсницу-пуффендуйку. Захлопнув дверь кабинки, она прислонилась лбом к прохладной деревянной перегородке, судорожно глотая воздух. Слезы текли ручьями, смешиваясь с дорожной пылью на лице. Она сгребла ладонями воду из крана и стала умываться, пытаясь смыть следы слабости, но новые слезы упрямо заменяли старые. Внезапно снаружи раздался гул возмущенных голосов, а потом дверь в туалет с силой распахнулась. — Маша!       На пороге стоял Александр, бледный, с растрепанными волосами. За его спиной мелькали изумленные лица двух старшекурсниц Гриффиндора — Ты с ума сошел? Это женский туалет! — прошипела одна из них, но Саша будто не слышал.       Его взгляд метнулся по кабинкам и нашел сестру у раковины. Ее плечи подрагивали, мокрые пряди волос прилипли к щекам, а глаза в зеркале были огромными и полными беззащитной боли, которую он видел, кажется, впервые в жизни. — Выйди, — скомандовала одна из девушек, уже доставая волшебную палочку. — Сию же минуту! — Заткнись! — рявкнул Александр так резко и не по-детски грозно, что девушки отшатнулись. В его голосе не было обычной мягкости, только сталь и отчаяние. Он никогда так не кричал. Он сделал шаг вперед, и девушки, обменявшись взглядами, поспешно ретировались, бормоча что-то про «сумасшедших русских».       Дверь захлопнулась. Воцарилась гулкая, давящая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Марии и мерным стуком капель из недозакрученного крана.       Александр медленно подошел к ней. Не решаясь прикоснуться, он остановился в шаге, глядя на ее отражение в потрескавшемся зеркале. — Прости, — хрипло выдохнул он. Это было не за вторжение в женский туалет. Это было за всё. За то, что не понял. За то, что ранил. — Я не хотел... Я хотел быть похожим на маму, чтобы ты услышала меня. Но не для того, чтобы ты сбегала и плакала в одиночку.       Мария сжала края раковины так, что костяшки пальцев побелели. Она не смотрела на него, уставившись в воду, кружащуюся в стоке. — О какой «тогда» ты говорила? — тихо спросил он, его собственный голос дрогнул. — Когда ты была упряма... и потеряла маму? Маша, говори. Пожалуйста.       В ее глазах в зеркале промелькнула настоящая, животная тоска. Она обернулась, наконец глядя на него прямо, без защитных стен. — Я тогда опять начудила, — прошептала Мария, глядя в тёмную трещину на эмали раковины, словно в пропасть. — Дубровина пожаловалась маме в письме, что «Вера Андреевна, ваша дочь демонстрирует недопустимое поведение в стенах магической школы!» — Она передразнила скрипучий, напыщенный голос пожилой колдуньи, и это прозвучало жалко и горько. — И, конечно, мама получила его как раз перед моим приездом на выходные. За три дня она не остыла, а только распалялась. Утешения папы имели обратный эффект… — Она провела пальцем по холодному фаянсу, оставляя влажный след. — И я… я начала отстаивать свою правду. Говорила, что не виновата, что там была драка с мальчишкой, что он первый полез. А мама… — Голос Марии сорвался, — она не хотела этого слушать. Вообще не хотела слышать!       Она с силой сжала край раковины, как будто пыталась сломать каменную плиту. — Мы кричали. Спорили до хрипоты. В итоге разошлись по разным комнатам, хлопнув дверями. Папа тогда… — Она закрыла глаза, — папа тогда сказал, что как только они вернутся из Германии к Новому году, мы помиримся. Что мама остынет. Что мне нужно просто постараться и получить как можно больше «отлично», чтобы её порадовать. Я… — Слёзы снова потекли беззвучно, смешиваясь с каплями воды на её лице, — я попрощалась. Но не обняла её. Не попросила прощения. Потому что в глубине души всё ещё считала, что я права, а она несправедлива. Какая же я была дура. Самая большая дура на свете.       Она обернулась к брату, и в её мокрых глазах читалась такая всепоглощающая, детская тоска, что у Александра перехватило дыхание. — Знаешь, что я отдала бы сейчас? Всё, Саша. Все свои победы, все знания, всю магию. Весь этот проклятый дар. Я отдала бы всё, лишь бы… лишь бы она снова могла отругать меня. Лишь бы услышать её голос. Хотя бы сердитый. Хотя бы уставший. — Мария беззвучно зарыдала, наконец позволив боли вырваться наружу. — Мне было двенадцать лет. Я думала, у нас впереди вечность, чтобы мириться. А оказалось, что вечность была только у ссоры. И у моих последних слов, которые были… такими жестокими.       Александр не выдержал. Он забыл про все условности, про туалет, про мир вокруг. Он шагнул вперёд и крепко, по-взрослому обнял сестру, прижав её голову к своему плечу. Её тело сотрясали беззвучные рыдания. — Она знала, — тихо, но очень твёрдо проговорил он в её волосы. — Она знала, что ты её любишь. Она наша мама, она всё понимала. Она никогда бы не ушла, думая о твоих словах всерьёз. Она знала, что это просто… гнев. Боль. Она простила тебя ещё до того, как переступила порог.       Он держал её, качая из стороны в сторону, как когда-то, кажется, качала их мама. И в этой тишине, нарушаемой только каплями из крана и прерывистым дыханием Марии, начинала затягиваться одна из самых глубоких ран, кровоточившая в ней все эти годы.       Саша продолжал держать её, чувствуя, как её рыдания постепенно стихают, превращаясь в прерывистые, глубокие вздохи. Он смотрел в потолок, по которому тянулись мокрые трубы, и задавал себе тот же вопрос: почему она несла это в себе так долго? В их семье горе разделили, казалось, все. Но это... это было другим. — Маша... — осторожно начал он, ослабляя объятия, но не отпуская её совсем. — Почему ты никогда не рассказала мне об этом раньше?       Мария отстранилась, потупив взгляд. Она снова отвернулась к раковине, будто ища спасения в холодной, знакомой поверхности. — Мне было стыдно, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Папа... мама старалист быть сильными для нас. А я... я повела себя как последняя упрямица. Как избалованный, эгоистичный ребёнок в самый важный момент. Как я могла рассказать тебе или ему, что последнее, что я сделала, – это ранила её? — Она с силой сжала переносицу, пытаясь остановить новый приступ слёз. — Даже бабушке я не сказала. Бабушка, которая хранит все её письма в вышитой шкатулке и каждый месяц гладит ту скатерть, которую мама любила. Как я могла прийти к ней и сказать: «Знаешь, из-за чего мы поссорились в последний раз? Из-за моего дурацкого, вздорного характера»?       Александр слушал, и его собственное лицо исказилось от смеси горя и внезапного, острого понимания. Он видел теперь не просто сестру, которая всегда была сильнее, умнее, упрямее. Он видел девочку, которая в двенадцать лет совершила ошибку, понятную любому ребенку, и затем годами грызла себя изнутри, превращая эту ошибку в неискупимую вину. — Ты глупая, — сказал он беззлобно, голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Маша. Мы бы поняли. Мы должны были понять. Мы – семья. Нельзя... нельзя тащить такое в одиночку. Особенно здесь, — он махнул рукой, указывая на стены замка, который сам был полон теней. — Особенно когда ты ввязалась в какую-то безумную игру с Реддлом. Ты думала, одна справишься и с призраками прошлого, и с призраками будущего?       Он вытер ей щеку большим пальцем, смахивая остатки слез. — Ты всегда была папиной дочкой, — тихо улыбнулся он, и в этой улыбке была грустная нежность. — А я – маминым сыном. И знаешь, тогда, после ссоры, я не мог уснуть. Хотел пойти к ним и сказать, чтобы не ссорились из-за тебя… И услышал их на кухне. Папа успокаивал маму. Говорил: «Верочка, ну ты чего?.. Да-да, она упрямая, как и ты сама… Ай, за что мне такой удар, дорогая?! Прямо по рёбрам, между прочим!» — Саша неуверенно повторил отцовскую шутливую интонацию, и на миг он стал удивительно похож на их папу. — А потом серьёзно так: «Скоро Новый год, приедем, привезём подарки – хоть целую гору. И помиритесь вы. В первый раз, что ли, ссоритесь?»       Он посмотрел на сестру, желая донести самую суть. — Папа был на твоей стороне. Всегда. Просто хотел, чтобы ты знала: у тебя был и есть человек, к которому можно прийти с любой бедой, и он не станет тебя осуждать. А мама… — он вздохнул, — мама хотела, чтобы ты была идеальной. Правильной. Успешной. Чтобы у тебя всё было самое лучшее. Но вы были слишком похожи – обе упрямые, обе несгибаемые. И она в тебе это видела. Думаешь, она вспомнила бы про это дурацкое письмо через десять лет? — Вспомнила бы, — буркнула Мария, упрямо уставившись в потрескавшуюся плитку пола. — Она всё помнила. Каждую оплошность, каждую колкость. — А ты? — мягко парировал Саша, приподняв бровь. — Ты бы помнила это одно письмо среди сотен других, что Дубровина, небось, исправно слала?       Она задумалась, и её плечи слегка обмякли. — Нет, — наконец покачала она головой. — Их было слишком много, чтобы запомнить именно это. — Вот видишь. Папа забыл бы его к утру, если б не синяк на рёбрах, — Саша хмыкнул. — А мама… мама волновалась. Поэтому запомнила. Она не злилась – она боялась за тебя. Это не бабушка, которая прочитала бы истеричное послание, расхохоталась бы и сказала: «Ничего, внучка, прорвёмся. Главное – учись хорошо». У них… разные были способы любить.       Его слова повисли в сыром воздухе, наполняя старую детскую обиду новым, горьковатым, но очищающим смыслом. Это была не правота против неправоты. Это были просто два разных языка одной любви – один громкий и бесшабашный, другой – тревожный и требовательный. И оба теперь жили только в их памяти.       Александр осторожно положил руку ей на плечо, заставляя её наконец поднять глаза. В них была та же буря самообвинения, что кружила в ней все эти годы. — Маша, послушай меня. Мама никогда – ты слышишь? – никогда не обиделась бы на тебя смертельно. Не таскала бы эту обиду годами. Ты же её знала, — он говорил настойчиво, вбивая каждое слово, как гвоздь, в стену её вины. — Она могла вспылить, накричать, хлопнуть дверью… но к утру всегда остывала. Всегда. Она злилась не на тебя, а на ситуацию. На то, что её дочь, её кровиночка, попадает в истории. И она просто… не знала, как с этим справиться лучше, кроме как ужесточить правила.       Мария молчала, но её взгляд, прикованный к его лицу, уже не был таким окаменелым. В нём появилась трещина, туда просачивался луч сомнения в собственной непогрешимости. — Ты не виновата в том, что произошло. Ни капли. Виновата война. Виноват приказ. Виновато стечение обстоятельств. Не ты, — он сжал её плечо, стараясь передать свою уверенность через прикосновение. — Просто… вам обеим не хватило времени. Времени сесть, выдохнуть и поговорить. Не спорить, а поговорить. Как мы с тобой сейчас.       Она медленно, будто скрипя всеми суставами души, кивнула. Это был крошечный, почти невидимый кивок, но для Саши он прозвучал громче любого слова. — Да, — прошептала она, и голос её был хриплым, сорванным. — Просто не хватило времени. Она ждала возвращения, чтобы поговорить. А я… я ждала возвращения, чтобы… чтобы доказать свою правоту. — В её глазах блеснула новая, горькая, ироничная слеза, но уже не от отчаяния, а от сокрушительного, запоздалого понимания. — Какая же я была дура. Мы обе были дурами. Упрямыми, глупыми… — Но любящими, — твёрдо закончил за неё Александр. — И это главное, что она унесла с собой. И это главное, что у нас осталось. Не вина. Любовь. И память о том, что мириться – это нормально. Что можно кричать, а потом обниматься.       Мария глубоко вдохнула, и казалось, с этим вдохом она впервые за два года впустила в лёгкие не тяжёлый, отравленный воздух вины, а просто воздух – холодный, сырой, но чистый. — Ты прав, — сказала она уже громче, вытирая ладонью лицо. — Просто не хватило времени. И я… я не виновата. Я просто была двенадцатилетней дурой, которая очень любила свою маму и не знала, как это показать иначе, чем через спор.       Она посмотрела на брата, и в её мокрых глазах появилось что-то новое – не бремя, а решимость. Тяжёлый камень с души сдвинулся не до конца, но он больше не давил на самое больное. — Спасибо, что сказал. Спасибо, что вломился сюда, — она слабо улыбнулась, и это была первая за сегодня настоящая, не кривая ухмылка. — Теперь идём. А то нас, возможно, уже ищут, чтобы отдать под суд за нарушение правил приличия. И… да, — она взяла его за руку, — будем командой. С планом. Начнём с того, чтобы выбраться отсюда, не нарвавшись на других. А потом… потом будем думать, что делать с будущим министром магии и как не дать ему это будущее испортить. — Хочешь, я ему врежу? — тут же предложил Саша, принимая наигранно-серьёзный вид, но в уголках его глаз пряталась искорка. — Прямо как ты тогда в коридоре?       Медленно, очень медленно Мария повернулась к брату. Её глаза, ещё влажные от слёз, стали круглыми от искреннего изумления. — Ты… Врежу? — она приподняла бровь так высоко, что та почти скрылась в чёлке. — Повтори-ка. — Ну да, — пожал он плечами с невинным видом, хотя по его лицу было ясно, что он наслаждается её реакцией. — А что такого? — Будущее светило магической медицины, — начала она, делая удивлённое лицо и перечисляя на пальцах, — интеллигент, да в конце концов, Александр Жданов, предлагает кому-то врезать? Мой брат, который в детстве плакал, когда я мух обижала? — Я не плакал! Я… протестовал против жестокого обращения с живыми существами! — парировал он, но уже не мог сдержать улыбку.       Мария смотрела на него – на этот вытянувшийся силуэт в мятой школьной мантии, на упрямый подбородок, на глаза, в которых детская мягкость теперь соседствовала с чем-то твёрдым, мужским. Ирония медленно сошла с её лица, уступая место тихому, почти невесомому удивлению. — Боже правый, — прошептала она, и в её голосе не было насмешки. — Ты и вправду вырос. Не только на полтора вершка за лето.       Она увидела не просто младшего брата, которого надо опекать. Она увидела союзника. Пусть его методы были пока наивны и прямолинейны, но готовность броситься в бой за неё – даже таким дурацким, кулачным способом – была настоящей. Взрослой. — Спасибо за предложение, герой, — сказала она уже мягче, с лёгкой, уставшей улыбкой. — Но думаю, с Реддлом это не пройдёт. Он, наверное, ещё в подготовительном классе забыл, как драться кулаками. У него для этого есть заклинания и… другие люди. — Тем обиднее для него будет, — невозмутимо заметил Саша, но по его взгляду Мария поняла, что он шутит. Он доказал свою позицию. Он здесь. Он готов.

***

— Швабра – вон в том углу, Жданова, — почти мурлыкнула профессор Спикл, и её голос скользил по коридору, масляный и довольный. — И чтобы ни единой пылинки. Можешь начинать. Бросив это, она развернулась и поплыла в сторону учительской. — Дино проверит лично, как ты справишься, — кивнула она на съёжившегося старого эльфа, который боялся поднять на неё глаза. — Поняла, профессор, — ровно ответила Мария, сжимая в пальцах холодную рукоять старой швабры.       Начиная с дальнего угла, она методично водила тяжёлой, насквозь промокшей тряпкой по камням. Тишина в опустевшем после уроков коридоре была гулкой, нарушаемой лишь шлёпаньем воды да потрескиванием факелов в железных держателях. Тени плясали на стенах, удлиняясь до неузнаваемости. Минуты сливались в одно утомительное, монотонное движение. И каково же было её изумление, когда, отмыв до блеска половину пути и с облегчением перейдя ко второй, она обернулась и увидела: только что сиявшая чистота бесследно исчезла. На её месте снова лежала серая плёнка пыли, а кое-где проступали бурые, неприятные пятна. — Не может быть, — прошипела Мария сквозь зубы, и усталость мгновенно сменилась щекочущим раздражением.       Она с новой яростью принялась драить пол, водя шваброй так, будто хотела стереть с камня сам рисунок. Две минуты отчаянных усилий – и коридор вновь был грязен, словно её и не было. Пятна выглядели почти насмешливо. — Дино, так ведь? — обернулась она к домовому эльфу. У неё в голосе звучало не раздражение, а скорее азарт внезапной головоломки. — Ты знаешь, в чём тут секрет?       Услышав своё имя, эльф весь задрожал, сжался в крохотный, жалкий комочек, прижал к голове длинные уши и забормотал что-то бессвязное под нос. — Эй, с тобой всё хорошо? — нахмурилась Мария, забыв начисто о полу. Она присела на корточки, стараясь поймать его испуганный взгляд. — Тебе плохо? — Д-дино… н-не з-знает, почему коридор такой! — выпалил он на одном выдохе и снова скрючился, будто ожидая удара. — Да плюнь на этот коридор! — отмахнулась Мария, и эльф, восприняв слова буквально, тут же мелко и нервно плюнул на пол. Мария фыркнула, и смех, неожиданный и лёгкий, вырвался наружу, нарушив гнетущую тишину. — Это была метафора, глупыш, — пояснила она, уже улыбаясь, и провела шваброй по оставленному следу. — Ладно, не важно. С тобой-то всё в порядке? Ты не заболел? — Профессор Спикл… приказала Дино не общаться с мисс Ждановой! — пролепетал он, но его огромные, влажные глаза с немым вопросом смотрели на неё. — Да я никому не скажу, — пообещала Мария мягко. Её голос стал тёплым, убаюкивающим. Она осторожно протянула руку и погладила его по морщинистой голове. — Честное пионерское. — Нет-нет! Я не могу! Это приказ! — захныкал он, но, парадоксальным образом, не отстранился от её ладони. Наоборот, его тощее тельце слегка потянулось к исходящему от неё теплу. — Профессор узнает и… — Она не узнает. От меня – точно. Я ведь тоже нарушаю приказ, разговаривая с тобой, — серьёзно кивнула Мария, продолжая мягкие, круговые движения. — Только не плачь, хорошо? А тебе… тебе не холодно? — она кивнула на его "одеяние" – жалкий обрывок ткани, который и тряпкой-то назвать было трудно. — О, нет-нет! Дино греет его магия, — приглушённо ответил он, но при этом сделал крошечный шажок ближе, и его острый лобик коснулся тёплой шерсти её школьного свитера. — Мне не холодно. А мисс Жданова… мисс Жданова замёрзла.       «Он заботится обо мне», — мелькнуло у Марии в голове с щемящей нежностью. — Сейчас домою полы и пойду греться, — вздохнула она, но без прежней горечи. — Слушай, а ты не слышал, почему эти полы не отмываются? Может, какие слухи ходят среди эльфов?       Дино замер, его уши затрепетали. Он оглянулся по сторонам с преувеличенной таинственностью и прошептал так тихо, что Мария едва разобрала: — Дино… слышал. — Он сделал знак, чтобы она наклонилась ещё ниже, и она послушно склонила голову. — Флимонт Поттер, из Гриффиндора… Он заколдовал коридор ещё в прошлом году. Хотел сделать сюрприз мисс Юфимии Флит, устроить здесь оранжерею… Но что-то пошло не так. Все цветы взорвались. И их… остатки… вместе с землёй и магией теперь не исчезают. И не убираются. Никак.       Вот оно что. Не простая грязь, а магический кавардак, последствие чьего-то романтического, но идиотского жеста. Мария откинулась назад, и на её лице появилась не улыбка, а скорее понимающая гримаса. Типичный Хогвартс. Даже наказание превращалось в решение магической головоломки. — Спасибо, Дино. Ты – герой, — тихо сказала она, давая ему последний, ободряющий пат по голове. — Теперь мне есть с чем бороться. А с этим, — она с вызовом взглянула на грязный пол, — я теперь справлюсь.       Развернувшись к своему, казалось бы, безнадёжному заданию, Мария тяжко вздохнула. Затем её лицо озарила слабая, но хитрая улыбка. Она подняла голову и крикнула в пустоту коридора, где эхом отозвалось лишь потрескивание факелов: — Мишутка! Нужна твоя помощь!       Практически мгновенно, с характерным мягким хлопком, в воздухе возник маленький домового. — Что такое, Машуля? — озабоченно спросил Мишутка, вращая большими, как блюдца, глазами. Его взгляд скользнул по Марии, оценивая её состояние, и тут же наткнулся на съёжившегося в тени Дино. Домовой на секунду замер, измеряя друг друга взглядами. Затем Мишутка важно выпрямился и сделал несколько шагов к Дино. — Ага! А я тебе говорил, что мои хозяева меня не обижают! Не мордуют! — Он многозначительно ткнул пальцем в сторону сияющего чистого пола в другом конце коридора, который успела отмыть Мария. — А ты говорил, мол, накажут, без еды оставят. И вообще… — Мишутка, — кашлянула Мария, мягко прерывая его триумф и привлекая всё его внимание к себе. — Вот эти, — она кивнула на пятна и грязный пол, — не вытираются. Никак. Поможешь разобраться?       Всё внимание Мишутки тут же переключилось на проблему. Он деловито подошёл к ближайшему пятну, склонился над ним и тщательно понюхал. Потом потрогал пальцем, поморщился и даже лизнул, после чего сплюнул в сторону с таким видом, будто попробовал что-то отвратительное. — Фу, романтика, — с презрением буркнул он. — Цветочки да взрывочки. Бестолковая магия, застряла в камнях, как смола.       Он отряхнул пальцы, сосредоточился и щёлкнул ими несколько раз подряд. Каждый щелчок был отчётливым, как удар камешка о стекло, и с каждым разом грязные пятна бледнели, таяли и впитывались в камень, уступая место глубокому, природному блеску песчаника. Последнее пятно исчезло с тихим шипением. — Принимай работу, — с лёгким поклоном объявил Мишутка, отступая на шаг и с гордостью обводя лапкой идеально чистый, сияющий в свете пламени коридор.       Мария выпустила воздух, которого, казалось, не замечала, что держала. Усталость навалилась на неё всей тяжестью, но вместе с ней пришло и облегчение. Она потянулась, чувствуя, как ноет спина. — Я есть хочу, — тут же напомнил Мишутка, подойдя к Марии так близко, что упёрся лбом в её ноги. Он посмотрел на неё снизу вверх, и в его бездонных глазах, видевших за свою долгую жизнь немало, светилась теперь не древняя мудрость, а тёплая, детская надежда. — Ты, Машуля, часом не забыла, что покормить меня обещала? — спросил он с хитрющей улыбкой.       В этом и была вся суть Мишутки – за девятнадцать веков он научился ценить простые радости куда больше, чем любые магические диковинки. — Как же я могу забыть про своего главного помощника? — улыбнулась Мария, и усталость на мгновение отступила перед этой простой, домашней заботой. Она говорила с ним не как с питомцем или слугой, а как с дорогим, вечно юным душой стариком. — Помню, помню. Пошли на кухню, там, глядишь, и для тебя, и для меня что-нибудь найдётся. — Она повернулась к другому эльфу, который всё ещё съёживался у стены. — Дино, ты с нами?       Дино, услышав приглашение, весь порозовел – не только кончики ушей, но и морщинистый лоб покрылся пятнами румянца от неловкости и неслыханной щедрости. Его взгляд на мгновение скользнул по Мишутке с почтительным, инстинктивным трепетом перед его непостижимым возрастом, а затем снова опустился. Он замотал головой так быстро, что уши захлопали по плечам. — У Дино… у Дино ещё много дел в замке! — запищал он, пряча лицо в складках своей жалкой тряпки. — Дино не может пойти с мисс Ждановой. Приказ. Порядок.       Мария смотрела на него с безмолвной жалостью, смешанной с пониманием. Она не стала настаивать, зная, каким мучительным разрывом между долгом и желанием стало бы для него это приглашение. — Ну, как знаешь, — мягко сказала она. — Но если вдруг захочешь – ты знаешь, где нас искать. Можешь присоединиться в любой момент. — Она дружелюбно подмигнула ему, затем наклонилась и бережно, с привычной нежностью, подхватила Мишутку на руки. Тот с довольным, низким урчанием, похожим на мурлыканье древнего кота, устроился у неё на сгибе локтя. В его позе была многовековая привычка к удобству. — Ещё увидимся, Дино. И спасибо тебе за помощь.       Помахав на прощание свободной рукой, Мария двинулась по сияющему теперь коридору в сторону потайного входа на кухни Хогвартса. За её спиной оставался не только чистый пол, но и маленький эльф, который долго ещё смотрел им вслед. Впервые в жизни он ловил себя на мысли, что приказ «не общаться» вдруг показался ему удивительно несправедливым и… мелким. А в ушах тихо звенело, как колокольчик надежды: «Можешь присоединиться в любой момент». Эти слова были сладкими и пугающими, как запретный мёд, от которого у него заныла пустая, привыкшая к голоду, душа.