Я тану в твоих слезах

𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖ Хосок начал просыпаться раньше солнца. Не потому, что нужно — а потому что хотелось. Сначала он выходил во двор, босиком ступая по росе. Потом собирал мяту, мыл персики, крошил хлеб курицам. Тишина деревни казалась живой — она слушала, она обнимала, она не требовала ничего взамен. Он впервые чувствовал себя… нормальным. Ненужным никому альфе. Просто собой. Без страха. Но в глубине, где-то в самых тёмных углах сознания, по-прежнему таилась фигура Юнги. Его тень. Его пепел. Его следы, что не стереть. --- — У тебя руки красивые, — сказал Чонгук. Они сидели у старого моста, ловили рыбу. Точнее, Чонгук ловил. Хосок просто держал кружку с чаем и щурился на отражение неба в воде. — Ты это к чему? — хмыкнул Хосок. — Просто сказал. Сначала подумал, что ты пианист, но потом вспомнил — ты же говорил, что танцуешь. Хосок впервые за долгое время усмехнулся. По-настоящему. — Я уже не танцую. — Почему? Он не ответил. Только посмотрел вниз. На свои пальцы. Тонкие, крепкие, но с дрожью — воспоминания телом не отпускают. Чонгук понял. Не стал настаивать. --- Бабушка наблюдала за ними с окна. Когда Чонгук уходил, она часто говорила: — Этот альфа — хороший. Он живой. И он уважает тебя. Хосок молчал. Слова в нём зреют долго. Слишком долго. Он боялся. Боялся пустить в себя кого-то нового. Боялся снова привязаться. А потом — снова быть сломанным. Но Чонгук не давил. Он просто был рядом. Всегда вовремя. Всегда тихо. Как мягкий ветер. --- Вечером пошёл дождь. Хосок сидел на веранде, завернувшись в бабушкину шаль. Было уютно. И грустно. Слишком уютно, чтобы верить, что это надолго. Он взял блокнот. Начал рисовать. Линии были неровные, но живые. Он срисовывал Чонгука — сильные руки, неуклюжую улыбку, шрамы на пальцах. А потом понял, что впервые за месяцы снова чувствует вдохновение. И заплакал. Но не от боли. От облегчения. --- Юнги тем временем сидел в машине. Уже трое суток он бродил по пригороду, упрямо собирая слухи. Хосок исчез. Ни одна камера не зафиксировала, куда он уехал. Но Юнги знал — его омега не мог уйти далеко. Он просматривал фотографии. Старые, распечатанные, истёртые. Хосок смеялся на одной, делал танцевальный выпад на другой. Юнги провёл пальцем по щеке на снимке. — Ты думаешь, можешь быть счастливым без меня? Смех, сухой и выжженный, прозвучал в пустой машине. — Никто не любит тебя, Хосок. Никто, кроме меня. А значит — ты всё равно вернёшься. Иначе я сам приду за тобой. Он прикурил. Пепел осыпался на колени. И небрежный голос его альфа-друга зазвучал в голове: — Ты с ума сошёл, Юнги. Он ушёл. Забудь. Юнги не умел забывать. --- На следующий день Чонгук пригласил Хосока на ярмарку. Деревня устраивала праздник урожая. — Там будут пироги с инжиром. Ты такие пробовал? — Нет. — Тогда обязан. Я тебя угощу. Только иди, а? Хосок колебался. Но потом всё же согласился. Он надевал чистую рубашку, расчёсывал волосы, даже пахнущие персиком духи капнул на шею. И впервые увидел в зеркале не разбитого омегу, а кого-то нового. Они шли по ярмарке. Люди смеялись, продавали соленья, играла гармошка. Чонгук держал в руках мешок с кедровыми орешками. Хосок смеялся над тем, как он чихал, когда один попал в нос. И вдруг — впервые за всё это время — Хосок коснулся его руки сам. Лёгко. Незаметно. Но это было движение вперёд. Шаг. Маленький, но важный. --- Юнги нашёл старого знакомого Хосока. Бармена, с которым они пересекались однажды. — Ты не скажешь, где он. — Голос Юнги был спокойный, почти ласковый. — Но я всё равно узнаю. Мужчина сглотнул, отступая к барной стойке. — Он… уехал. К бабушке. Где-то в сельской провинции. Юнги улыбнулся. — Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты сам это сказал. Потом удар. Звон стекла. И Юнги выходит, не оборачиваясь. За спиной — крик и шок. Его глаза горят. Он знает, куда ехать. --- Хосок не чувствовал приближения беды. Он заснул спокойно, впервые позволив себе не запирать дверь в комнату. Бабушка шептала ему «спокойной ночи» и гладила волосы, как в детстве. А на другом конце дороги, в нескольких километрах от деревни, машина остановилась. Мин Юнги вышел, стряхнул пепел и посмотрел на ночное небо. — Добро пожаловать домой, малыш, — прошептал он. — Мы начнём всё сначала. --- Утро было как всегда — ярким, добрым, солнечным. Хосок вышел во двор и застыл. На калитке висела коробка с мандаринами. На самой коробке — чётко, ровно, пугающе: "Скучал. — Ю." Мир снова перевернулся. А рядом, как по таймеру, появился Чонгук. Он что-то весело сказал — и осёкся, увидев лицо Хосока. — Что случилось? Хосок держал коробку так, будто та горела. Голос был глухим: — Он нашёл меня. И впервые за всё это время Хосок бросился в чужие объятия — не в страхе, а в отчаянии. А Чонгук прижал его к груди и сказал: — Я не дам ему тебя забрать. 𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖