Отсюда слышно звёзды

Некоторое количество времени после поездки. Перемена. В классе

      Он сидел за партой, согнувшись, держась руками за голову, опираясь локтями на стол. Сидел он тихо и молча. Ни до кого ему дела не было, никому не было дела до него. На уроках он стал ещё тише, чем прежде, на переменах реже общался со знакомыми. Пустым взглядом он сверлил парту. И так каждый день. Сегодня отверстия в столе стали почти сквозными.       — Скучаешь? — неожиданно спросил его Павеш, что по собственной привычке сидел на парте перед ним со своим безмятежным, спокойным лицом. Стоит сказать, что сегодня его лицо было ещё более тяжёлое, чем обычно, словно на носу висит огромный груз и тянет всю физиономию вниз.       В ответ, он лишь слегка приподнял голову и злобно исподлобья смотрел Павешу в глаза, давая понять, что ему не рады, а особенно его вопросу.       — Перед смертью не надышишься. Я тебя понимаю: что бы ты ни делал, всё равно бы ску…       Перебив Павеша, он вдруг резко вскочил с места и взял его за воротник обеими руками, несильно, но уверенно, опустив его голову вниз, чтобы встретиться взглядами.       — Слушай, — наконец заговорил Грандз. — Твои дебильные фразочки сейчас совсем не к месту. Мог бы ты в контексте быть? — договорил он и отпустил Павеша, который, в свою очередь, совсем не испугался — словно знал, что так и будет.       — Вот ты и нарушил тишину эфира. Это хорошо, — по-дурацки на секунду ухмыльнулся он. Грандзу эта улыбка что-то напомнила, и лицо его сделалось злобным, а эмоции всё пуще и пуще наполняли его, что в скором времени могло привести к конкретному извержению.       — Возможно, мне тебя никогда не понять, но я прекрасно знаю, что у тебя на душе, — продолжал говорить Павеш, смотря на свои болтающиеся ноги.       Грандз терпеливо молчал, пока его гнев медленно нарастал. Павеш перевёл взгляд на него, а спустя несколько секунд резко вскочил с парты, помахав Грандзу рукой, и ушёл к своему месту. Тот, в свою очередь, опять поник головой, погружённый в свои мысли.

***

Завтра. Перемена

      Грандз, обдумав за день произошедшее, решил подойти к Павешу и о чём-то поговорить.       — Слушай, прости меня. Я слегка вспылил, — начал он.       — Не за что извиняться. Ты ничего плохого и не сделал. — спокойно ответил Павеш.       — Тебя не смущает даже то, что я схватил тебя и был готов вмазать?       — За дело же. Вот мне и не на что обижаться, — разводя руками, сказал он.       — Странный ты какой-то.       — Я бы сказал добрый, — уверенно подметил довольный Павеш.       — Ага, и на эту твою доброту порой смотреть противно. Почему ты ко всем всегда такой добрый? Я это не только про вчера, а про вообще всё.       — А разве есть смысл быть недобрым?       — Ты бы хоть раз о себе подумал.       — Всё, что я делаю, так это о себе и думаю. В остальное время стараюсь помогать остальным.       — Со стороны так не кажется. Создаётся ощущение, что ты себя ненавидишь и никогда не жалеешь.       — Я всё же надеюсь, что люблю себя. Зная, что никто тебя на самом деле не любит, нужно хотя бы самому себя ценить и жалеть — это и спасает, да и легче, чем ждать чего-то от других. Поэтому я и люблю свою доброту. Самому себя легче принять, когда понимаешь, что делаешь всё возможное, чтобы всем было хорошо. Уже не так нужно чужое одобрение, когда лучше уже не сможешь — зато совесть чиста. Когда самоотдача до такой степени, что от себя ничего не остаётся.       — Неужели тебя устраивает самоуничтожение? Мысль о том, что ты молодец, настолько тебя мотивирует?       — Кто знает. Я просто процитировал одного хорошего человека, — сказал он, с грустью посмотрев в окно. — Тебе со стороны виднее, не так ли?       — Одного хорошего человека?       — Именно. Настолько, видать, хорошего, что в нашем мире её попросту не существует.       — Каждый раз я понимаю тебя всё меньше и меньше. Если ты её процитировал, значит, она существует? Или я не прав?       — Для тебя она существует, для меня — нет.       — Ты вообще умеешь разговаривать как человек?       — Я же человек, а это значит, что разговариваю я как человек.       

***

Очередной день в школе. Перемена

      Павеш в своей привычной манере сидел у открытого окна на широком подоконнике, держа руку на колене, пальцы которой словно держали воображаемую сигарету. Смотря на облака, он не сразу заметил, что рядом сидит Грандз, пытающийся разглядеть на небе то, что так ясно видит Павеш.       — Тихо здесь… — спокойно начал загадочный парень у окна. — Слышишь? — обращался он к Грандзу.       — Что слышу? — недоумённо спрашивал он.       — Звёзды.       — В смысле?       — Хм, — ухмыльнулся Павеш. — Неважно.       — Сейчас так-то день. И как вообще можно слышать звёзды?       — Лишь тишина. Спокойствие. Ни слова. Тьма — мой свет. От счастья плачу снова. От пустоты совсем не льются слёзы. И в этой тишине прекрасно слышно звёзды, — продолжая смотреть на небо, воодушевлённо, но с грустью говорил Павеш.       — Если ты это просто зарифмуешь, то смысла больше не появится.       — Ты действительно так думаешь? Ну что ж. Только от тебя зависит, есть ли здесь смысл или нет.       — От меня? Так не я же это сказал. Ты должен о смысле говорить, но никак уж не я.       — Знаешь, может ты и прав, но я вообще не ищу смысл. Я ищу чувства.       — Чувства?       — Да. Неважно, насколько гениально написано произведение, насколько сложные слова и конструкции используются. Если они могут задеть чувства, то произведение можно назвать шедевром. А чем более оно задевает душу, тем более чудесным оно является.       — Звучит красиво и непонятно. Как сказал бы ты, «может, ты и прав».       — Это вряд ли. Нет в этом мире правых хоть в чём-то. Все мы с рождения слепы и неправы. И даже в этом я неправ.       «Что Павеш вообще несёт? Не понимаю, о чём он говорит, но чем дальше я продолжаю этот разговор, тем дискомфортнее и страннее мне становится».       К счастью, звонок на урок спасает недалёкого Грандза от страшного потока сознания Павеша.       Урок для Гэра проходит так же, как и любой другой до этого, но с одним нюансом. Он всё также сидит и смотрит в одну точку, только теперь там нет её.       «Нет её здесь. Она испарилась, как только рассказала о своих страхах мне, словно призрак, который наконец упокоился с миром, исполнив то, о чём мечтал всю жизнь. А мне что делать здесь? Я теперь навсегда буду на этой планете, неспособный сделать то, что хочу — Сэджи ведь больше нет здесь. В последний раз она улыбалась мне. В последний раз плакала. В последний раз она поцеловала меня. Я всё помню, а потому никогда не упокоюсь. Почему я её не остановил тогда? Почему не позвал, не позвонил? Думал: «А что страшного может случится?» Как в том военном романе, мол, это другие умирают, а я буду жить и жить. Так и вышло. Я живу, а умерла она — не я. И думаю только об этом, что мне будет очень плохо. Она, там, наверное, счастлива — ей больше не придётся страдать, бояться. А я продолжаю думать об этом, будто злясь на то, что она оставила меня. Что не так со мной? Можно же быть хотя бы немного меньшим эгоистом. Или нельзя… Кто бы мне сказал…»

***

Очередное утро после

      «Дорога к школе как всегда коротка. Десять минут — не больше. Она похожа на жизнь. Пока идёшь, от скуки считаешь каждый свой шаг: раз, два, раз, два, раз, два… И вроде шаги короткие, быстрые, но такие монотонные и безразличные — от них так и тянет зевать. Раз, два. А небо… Смотрит на тебя родительским взором и молчит. Оно так никогда и не проронит ни слова, оставляя всю работу совести. Раз, два. Такая долгая дорога до школы. Десять минут! За это время можно успеть полюбить, помечтать, разочароваться, расплакаться и снова начать думать о любви. Раз, два. Кажется, что путь длится вечность. Как можно поверить, что делал так уже десять лет, по пять дней в неделю? Раз, два. Считать замучаешься, сколько же времени потратил на эту невозможно одинокою и серую дорогу до школы, а ведь в самом деле уже прожил все эти дни. Прожил каждый из этих дней. Раз, два. Раньше этот променад не казался таким уж и долгим. Раз, два. Всего-то десять минут! С радостью находил время, чтобы идти туда, чтобы общаться с людьми, которых забудешь за те же десять минут, пока идёшь обратно. Раз, два. Тогда уже будешь думать не о них, а о себе, о своих домашних делах. Раз, два. И зачем же было тратить своё драгоценное время на всё то, что было до этого? Разве оно того стоило, если всё равно, только выйдя из школы, эти пустые разговоры, невесёлые шутки, нежные чувства и недосказанные слова улетят навсегда на суд к предательски молчащему небу — дома это всё забудется навсегда. Раз, два. Всё ещё дорога к школе. Только теперь девять минут. Девять долгих минут по пути к недокрашенному хмурому зданию, что хранило в себе воспоминания гораздо лучше, чем те, кто их воссоздавал. Школа не считала шаги. Она мирно слушала и откладывала счастливые воспоминания на завтра, чтобы, пока их нет на самом деле, радоваться. Раз, два. Может, это и к лучшему. Пока она хранит, откладывает — те, кто идут, живут по-настоящему. Они разговаривают на самом деле, переживают, отдают всего себя общению с людьми, с которыми, может, больше не будут общаться. Даже звучит нудно — каждый раз пересказывать одни и те же истории про себя только лишь потому, что познакомился с новым человеком. А они ведь продолжают этим заниматься. Каждый раз. Всё снова и снова. До самой смерти. Безумие, не так ли? Раз, два. А небо всё смотрит. Так неуютно под ним. Всё время приходит чувство, что за тобой наблюдают. Сильнее обостряется чувство стыда за свои проступки, которые это подлое небо видело в самых деталях, оно знает, как поступил, о чём думал. Всё знает. И молчит. Не высказывает никакой оценки. Сам уже всё додумываешь. Чувствуется, что негодует оно. Но какое вообще дело, что этому далёкому небу кажется? Не пошло бы оно к чертям подальше? Не оно живёт эту жизнь, так пущай и не судит. Раз, два. Восемь минут. Ещё идти и идти. Если так подумать, то, в самом деле, ещё не начинал идти. Действительно, не прошёл и метра! В моменте, то есть в сейчас, ничего не происходит, а за жизнь — столько событий и воспоминаний. Раз, два. Шёл до школы уже тысячи раз. Тысячи раз проживал эти десять минут. Но ни один из них не запомнится, ведь это так скучно: раз, два, раз, два, раз, два… а влюбиться по-настоящему так и не вышло — это-то и запомнится, хотя и не было ни разу. Как это так? Раз, два. Дальше и дальше. Всё дальше и дальше от дома. И всё ближе и ближе к школе. Расстояние и уменьшается, и увеличивается, но остаётся одинаковым — как можем хоть что изменить в этом необъятном мире? Никуда не сдвигаемся, всю жизнь топчемся на месте, хотя вечно идём куда-то. Сейчас, например, в школу. Через несколько часов — домой. Расстояния будут уменьшаться, увеличиваться, но не изменяться. Будем всё там же, где и умерли. Раз, два. Семь минут. Раз, два. Каждый раз «раз, два». Как же это всё ещё не наскучило? Почему бы не лечь прямо здесь и оставить все заботы на радость тем, кто действительно хочет идти? Остаться на этой беззаботной траве, и играть в гляделки с небом — что б ему неладно было. Может, поймёт, каково приходится на земле под его взором. Раз, два. Кажется, если долго смотреть на небо — можно освободиться от его пагубного воздействия и жить так, как живётся. Но почему-то так сильно болят глаза, когда смотришь на него. Раз, два. Если идти, то рано или поздно придёшь, но туда ли идём? Может, мечты в другой стороне? Не пора ль свернуть? Или всё же там, куда направляемся? Где же они? Они существуют? Ещё хочется верить во что-то после всего того, что произошло? Уже так не кажется. И пускай. Раз, два. Шесть минут. Интересно, думает ли улитка о том, куда она ползёт? Сколько времени на это потратила и потратит? Представляется ли ей, что однажды она уже не сможет ползти, и все эти трудности покажутся мелочью, когда более не сможешь делать ничего, кроме того, как смотреть сверху на этих ещё живых мечтательных людей и улиток, которые ползут куда-то, живут зачем-то, и думают о чём-то, потому что могут ползти, жить, думать. Раз, два. Пять минут. Листья… Такие странные сущности. Вроде живые, а вроде и нет. Они дышат, питаются, любуются солнечным светом, любят греться в его тепле. Но почти всегда молчат. Только на ветру порой втихомолку выругиваются, ибо любят спокойствие. Раз, два. Листья похожи на маленьких птиц. Вылупляясь, они медленно растут. Любуясь солнцем, понемногу зеленеют, чтобы в конце концов, только познав эту жизнь, упасть на земь, перед самым холодом, чтобы медленно гнить в гнетущем бытие, дабы стать пищей для новых листьев. Меня бы это не успокаивало. Раз, два. Неужели приятно жить с мыслью, что мы существуем только для того, чтобы хорошо жилось тем, кто будет после нас? А они будут жить для тех, кто после них. И так вечность. По кругу. И со стороны — нет смысла этому балагану, мы просто теряем время. Но всё ещё хочется оставить после себя хоть что-то, чтобы кто-то помнил, что перед ними тоже были те, кто чувствовал. Раз, два. Четыре минуты. Интересно, что такое любовь? Постоянно говорим, что любим что-то или кого-то, несмотря на то, что готовы бросить это в костёр, как только сможем убедить себя, что оно более недостойно любви. Раз, два. Говорят же, что любовь — нечто чистое, почти божественное, но тогда почему любим за что-то? За то, какой же прекрасный это человек, какой приятный, красивый или умный. Или же за то, что человек любит в ответ. Можно ли назвать это любовью? Не знаю. Хочется верить, что в самом деле любил её — ведь хотел спасти, хотел дать ей то, чего она так долго желала и чего по-настоящему заслужила. Но почему же так хотел этого? Чтобы любили в ответ? Раз, два. Всегда рядом с любовью стоит эгоизм. Он так и ждёт, чтобы сеять сомнения в нас, чтобы перестали любить. Стоит лишь перестать его слушать. Раз, два. Эх, всё-таки ненавижу это чувство — любовь. И вот опять — почему же ненавижу его? Потому что не понимаю. Справедливо ли за это ненавидеть? Никогда. Раз, два. Три минуты. Вспомнил ту осень:. Мёртвые листья под ногами страшно хрустят. Словно я тут главный и имел право передавить всех их, но ради чего? Неужели заслужили они это? Эти ещё недавно зелёные и живые листья тоже хотели жить, но столкнулись с жизнью и упали на земь, помрачнев. Они вряд ли хотели этого или даже думали о подобном — нельзя же в самом деле думать, что когда-нибудь возможно перестать мыслить и жить — бред! Раз, два. Но всё равно шёл дальше, всё продолжал давить эти листья, рвать их мысами ног, ломать тонкие веточки, перерубать уже мёртвые ткани. Если вот так вот взять один в руку и посмотреть сквозь него на солнце, то покажется, что видишь целый мир — видишь его как чистый лист. С ним всё понятно! — думается, но что же находится глубже, в тени его сосудов? Неизведанная тьма, что готова поглотить весь мир, но остаётся внутри крохотный силами листа, пусть уже и мёртвого. Помню я ту осень. Ужасно помню. Раз, два. Две минуты. А снег… Зачем каждый год приходит? Если же так сильно скучает, то почему бы не уходить от нас вовсе? Наскучивает с нами? Никак не понять этот снег. Похож он на нас — кажемся большим и дружным чистым сугробом. И даже если копнуть немного глубже, неважно где — всё равно снег. И только когда всё растает, можно увидеть, какой шлак на самом-то деле был там, аж пить страшно! И вот по одному насыпаемся с неба — красивые и уникальные снежинки, двух одинаковых нет на всём свете, а посмотришь — всё равно снег. Всё тот же унылый белый снег, что так однообразно застилает поля, чтобы опять уйти. И почему ему только становится скучно? Раз, два. Снежинки не меняются, но в один момент станет неуютно. Как же это странно! Раз, два. Одна минута. А теперь уже теплеет и теплеет. Но внутри ещё холодно. И пусто. Раз, два. Скоро мой путь завершится, начнётся новый. Закончится и он, да и повторится вновь. Так когда умирать? Никогда на намечу путь на смерть, но умру же когда-то, как она. И всё же так я по ней скучаю. Я не успел понять её, не успел выслушать всё, что она хотела сказать. Так почему решила уйти? Она наметила себе путь на смерть или это просто злая шутка, ещё и надо мной? Настолько просто ты, небо, разбрасываешься жизнью, лишь бы только наказать простого человека, что только успел вдохнуть радость — хоть когда. Раз, два. Тебе, наверное, просто делать это — как будто кто может тебя осудить, так и не за что — твои мы дети и должны молчать перед тобой в бессилии. Только и хочется попросить пощады, лишь бы дожить до завтра, дожить до счастья. А зачем? Раз, два. Ворота школы уже ржавые. Краска отходит от стен. Всё умирает слишком быстро. Раз, два. Ступеньки, словно в небеса. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Двери. Раз, два… Тихий… конец… и начало».       Погружённый в мысли, он, не осознавая, целенаправленно шёл к одному месту, к одному человеку, чтобы узнать, как справится с этой бурей в голове.       — Привет, Павеш, — сказал безэмоционально Грандз, протягивая ему руку.       — И тебе привет, — улыбаясь, отвечал на приветствие он. — Спросить что хотел? — словно зная будущее, спросил Павеш.       — Ты задумывался когда-нибудь о любви — что это такое?       — Конечно, — без секунды сомнения сказал он. Словно только что об этом и размышлял. — Мне кажется, что любовь — нечто гораздо более безразличное, чем нам говорят, даже чем мы сами чувствуем. Вижу по твоему лицу немой вопрос — согласен, звучит странно, — задумавшись, Павеш повернулся в сторону открытого окна. — Раньше я думал, что любовь всегда чиста. Когда слушал истории друзей, которые наплюют на чужие чувства — всегда тяжело на душе. Даже если знал, что те люди, что рассказывали о своих чувствах, худшие на свете и совсем не стоят ничьего времени. Всё равно хотел верить, что любовь — что-то святое, возвышенное. Но сейчас… я убеждён в обратном. Вот скажи мне, если тебе случайный человек скажет гадость, как ты отреагируешь?       — Отвечу, либо гадостью, либо силой. Есть ещё третий вариант — проигнорировать.       — А если гадость тебе сказала бы Сэджа?       Грандз резко помутнел. Сначала от упоминания её, потом от сути вопроса.       — Не могу себе представить, чтобы она могла подобное сказать.       — Вот понимаешь, тебе сразу неприятно стало, только лишь от этой мысли, — Павеш посмотрел на него. — Это последствие влюблённости — не любви — люди пытаются говорить друг другу только хорошее, произвести впечатление, казаться небезразличными. А если кто из них скажет что плохого в адрес другого, то сразу воспринимается это в штыки, даже если гадость эта справедливая — всё потому, что ты-то только хорошее делаешь, и хочешь того же, а тебе — раз! и гадость. Вот ещё что бывает: слушаешь, как возлюбленная рассказывает, как хорошо провела где-то время. И тебе на душе плохо, и даже не потому, что она была с другими, а потому, что не с тобой. А на самом деле нужно радоваться за человека! Или вот другое: фраза «люблю человека за то, какой он есть…» Люди вечно так говорят, но никто по правде не готов на такое. Как только человек измениться хоть немного, даже если он всё ещё остаётся собой — просто среда заставляет его измениться — приходит время для расставаний. Тогда зачем было из себя строить любящего?.. Все мы такие эгоисты, которые так и не смогут достичь настоящей любви…       — А настоящая любовь для тебя — она какая?       — Она более нейтральная, я так думаю. Слова проникают внутрь любящих людей без фильтров хорошего и плохого — это же просто слова, как они могут нести добро или зло? Люди оттого и любящие, что могут говорить друг другу то, о чём думают, то бишь быть собой, даже если у них на уме одни гадости — лишь бы только искренне, от всего сердца, и всё равно продолжать любить.       — Это уже звучит как сумасшествие, не кажется тебе?       — Да, кажется. Если тот, кого ты любишь, тебя обижает — словами или как-то физически — то любой адекватный человек скажет тебе: «Беги от него! Всё повторится вновь! Это его настоящая сущность!» — по-актёрски обыгрывая, махал руками Павеш. — Тогда можно ли говорить, что между ними была настоящая любовь? Понимаю, что это больше походит на рекламу абьюзивных отношений, но… Хочется верить, что в этом мире осталось хоть что святое, и мы хоть когда сможем довериться друг другу, убрать эти мешающие счастливо жить рациональные мысли о своей выгоде, о возможных потерях, не думать о том, а заденут ли твоё ненасытное эго, чтобы в конце концов полюбить по-настоящему, чтобы сделаться счастливыми.       — Боюсь, это утопия. Люди не способны на подобное, — горько заверил Грандз.       — Ты можешь готовиться к худшему, а я буду верить и надеяться — и надежду у меня никто не отнимет.

***

Где-то далеко

      — А можешь ещё свои стихи прочитать? — заинтересованно просил Грандз, облокотившись о перила, что стояли на краю холма. Отсюда открывался отличный вид на шумный город, на одинокий парк, что уже давно не видел их вместе, и глухой лес неподалёку. И небо. Чудесное небо, что давно уже съело весь свет, озаряя окрестности тьмою и звуками надоедливых насекомых.       — Конечно. Сейчас вспомню один. Кхм-кхм. Звенит ночами тишина. И слепят тьмою огоньки. К тебе остался только шаг, Но я бегу в перегонки. Неведомо мне ожиданье, Я всё бегу куда-то вдаль. И движим самопожиранием. Как же мне себя не жаль? А потому прилёг на миг. Вспомнил я деньки в тепле. Вспомнил твой чудесный лик, Но оттого в душе поник. Останусь здесь, где нет дорог. Я однажды был здесь создан. Вчера себе хоть не помог — Сегодня снова слышу звёзды, — с небольшой экспрессией прочитал он, точно так же как и Грандз опираясь на перила.       — Красивые строчки. Я бы так никогда не смог. Даже не представляю, как это.       — И не надо. Это… многого стоит.       — А ты расскажи. Мне интересно, правда.       — Боль, — после небольшой паузы начал он. — Это всё боль. Я пишу эти стихи, и никто, кто их читает, слушает, не представляет, сколько нужно перенести страданий, чтобы это написать. Сколько боли, сожалений, утрат…       «Взгляд у него ещё тяжелее, чем обычно».       — И мне так больно! — тихо сказал он. — И никто не пытается понять, помочь. Да и мне самому не хочется. Хочется, чтобы она! — делая особый акцент на «она», говорил Павеш. — Она пыталась мне помочь, понять! Та, кому посвящены все эти стихи… Я вот на тебя ору, хотя сам ничем не отличаюсь… слушаю все эти песни… и даже не представляю, сколько боли пришлось перенести тем, кто это написал. Просто потому, что не могу чувствовать то, что чувствовали они. Сколько боли уже утекло за всю жизнь человечества! Столько эмоций я могу услышать, прочитать, нажав несколько кнопок. По ту сторону, там такие же люди, как и я. У них та же трагедия. Все мы одинаковы. Все мы одинаково близки! Близки из-за страданий! А я… А я… А я! А я чувствую себя таким одиноким! Я так устал от всего этого! От себя! Зачем я продолжаю страдать? Вокруг меня столько хороших людей, а я всё не могу просить о помощи. Даже зная, что они помогут. Ведь я тоже всех выручаю постоянно. Но я всё равно не прошу помощи! Потому что… Я хочу помощи только от неё… Я хочу только её… Хочу думать только о ней, хочу чувствовать только из-за неё, только её… Хочу… Освободиться от этого… Всё равно мы не сможем уже быть вместе… И зачем мне это всё тогда?       — А ты попробуй поговорить с ней… — неловко вставил Грандз.       — Я пробовал… Она и так уже всё знает. Она знает всё! Как я тут страдаю! Что я к ней чувствую! Она вроде и пытается помочь, но не помогает! Она ничего не чувствует… делает вид, что всех любит… Но она… она любит только себя… А я… рядом с ней… так и остался… одиноким…       «Было чувство, что он сейчас расплачется. Так сильно хочется ему помочь, поддержать. Опять это чувство… Но на душе у него такая тьма, которую ни одна в мире звезда осветить не сможет. Хотя есть одна… Она».