Регас

С каждым днём приближалась та самая неделя, когда кому-то предстояло умереть, однако Норокс всегда возвращался с ужина у императора в прекрасном расположении духа. Пока он был во дворце, его неизменно терзали тревога, жажда и слепая ярость, но за трапезой — точнее, во время неё — всё раздражение будто смывало нахлынувшей волной. Настроение его поднималось настолько, что мир вокруг начинал плыть, словно в мареве. В тот день было особенно сильно. Он пребывал в таком упоении, что даже забыл заглянуть к Священнику и проверить, не отыскал ли тот чего, прежде чем покинуть дворец. Его дух парил где-то в поднебесье, а тело обмякло так, что он шатался, словно пьяный, и слуге пришлось поддерживать его, чтобы тот смог добраться до кареты. Когда он в этом блаженном состоянии прибыл в свой особняк, слуги встретили его ещё более испуганными взглядами. По недавнему опыту они знали: его благодушие едвали продлится дольше ночи. Обычно к рассвету особняк вновь оглашался его проклятьями. Если ему не приносили желаемое быстро, чья-нибудь голова могла полететь в любую минуту. В такие времена все трепетали и наседали на одного-единственного повара. Странно, но Нороксу нравилась лишь еда, приготовленная именно этим человеком. Если кто-то другой готовил то же блюдо, он тут же распознавал подмену и в ярости опрокидывал стол. Сначала несколько попыток обмануть его сошли слугам с рук. Но в конце концов Норокс, явившись с мечом, положил этому конец. Повар в последнее время стал угрюм и вспыльчив, но никто не обращал на это внимания. Важно было лишь одно — умиротворить нестабильный нрав хозяина. Так что на повара не обращали внимание. Более того, у него отобрали все деньги, что у него были, чтобы он не сбежал, когда терпение лопнет. Однако, когда на рассвете необычно долгое благодушие Норокса сменилось новой вспышкой ярости, все осознали: дело плохо. Бам! Очередная тарелка покатилась по полу и разбилась. — Это не то! Идиоты, вы даже не можете подать мне нормальную еду?! Свист! Бам! Норокс взмахнул мечом, рубанув по шкафу и опрокинув его. Грохот! Украшения с грохотом посыпались на пол. Несколько слуг в комнате в страхе сгорбились, втянув головы. Поскольку меч Норокса в любой момент мог обрушиться на них, лица тех, кто подслушивал за дверью, тоже побелели. — Что вы делаете?! Немедленно принесите мне нормальную еду! Крича это, Норокс сверкал налитыми кровью глазами. Один из дрожащих слуг сделал неуверенный шаг вперёд. — В-ваша светлость, в-возникла проблема. — Какая ещё проблема? — прорычал Норокс, оскалившись. Слуга, выглядевший так, будто вот-вот рухнет в обморок, заговорил, когда меч Норокса указал на него. — П-повар… тот, что готовил… сбежал. — Сбежал? Тогда заставьте другого готовить! — В-вся еда, приготовленная другими, вам не н-нравится… Это значило, что сейчас не было пищи, способной утолить его голод. Осознав это, Норокс уставился на разбитые тарелки и разбросанную по полу еду. Его слуги дрожали от страха, но и его собственные руки тряслись не меньше. Выходит, нечем утолить этот голод? Сейчас — нечем? — Тогда найдите повара. Приведите его. Немедленно. ❖❖❖ Спекулянт безмолвствовал. Эшлер не настаивал. Он смотрел в потухшие глаза собеседника, просто излагая факты, которые ему удалось собрать. — Сегодня я получил сообщение от сэра Кина. Я просил его подсказать, как можно тебя успокоить. Бегающий взгляд спекулянта застыл на руке Эшлера. В ней — послание от Кина, полученное тем утром, словно оно было там всё это время. Эшлер намеренно слегка приподнял его. Хотя крошечный клочок бумаги не раскрывал содержимого, спекулянт не мог отвести глаз. — Слишком неожиданным оказался способ меня успокоить? Несмотря на насмешливый тон, его голос слегка дрожал. — Да. Это было неожиданно. Как я и говорил, я считал, что ты примкнул к Сердцу Короля лишь из жадности. Я верил, что тобой движет лишь желание накопить богатство, даже ценой риска быть раскрытым. — Верно. Так и было. Спекулянт резко перебил его, словно желая поскорее закончить, и добавил: — Если я стану шпионом, Его Величество пообещал даровать мне самые ценные земли. К тому же, задачи мне поручали пустяковые, так что риск был мал. Все богатства, что я нажил как шпион, оставались бы при мне. Всё это — ради денег. Вот почему я теперь один из самых богатых людей в столице… — И другие условия ты принял — тоже ради денег? — … Эшлер разглядывал его налитые кровью глаза, словно видя их впервые. — В какой-то момент твой взгляд стал меня тревожить. Сначала я думал, дело в том, что он затуманен, будто у пьяницы, или что эта мутная краснота не похожа на взгляд обычного человека. Но потом я понял: дело не только в этом. Настоящая причина была в том, что он казался… знакомым. — Знакомым? — Я видел такие же глаза у другого. — У кого? Эшлер спокойно ответил на вопрос, заданный шёпотом. — У прежнего короля. — … — Твои глаза похожи на его глаза двенадцать лет назад, когда он, тяжело зависимый от чёрного зелья, днями напролёт бродил по дворцу. — … — Ты зависим, не так ли? Спекулянт молчал, но его окаменевшее лицо было красноречивее любых слов. Эшлер снова взглянул в его затуманенные глаза и вспомнил прошлое. Он видел такой же взгляд у прежнего короля, явившегося искать принца после смерти Эйбла — взгляд, в котором, казалось, не осталось ничего, кроме безумия. И всё же под этим безумием теплилась последняя крупица рассудка, которую не смогло разглядеть даже Сердце Короля. Возможно, именно благодаря ей он сумел найти способ вырвать сына из-под их надзора. Никто не поверил бы, что он, день за днём предававшийся утехам с Регасами под дурманом, совершит последнюю жертву ради ребёнка. Эшлер осознал это лишь много позже. И теперь, возможно, перед ним был ещё один такой же человек. Он взглянул на письмо в своей руке и зачитал вслух: — «Я обеспечу, чтобы твои земли оставались в целости, а твоя семья в безопасности, несмотря ни на что». Сообщение было простым. Учитывая положение спекулянта как шпиона, неудивительно, что существовала договорённость о защите его семьи. Если бы не слово «безопасность», Эшлер бы не заподозрил неладного. — Твой самый большой страх был в том, что твою семью заставят принять тот же яд, что и ты? Он высказал догадку, уже не сомневаясь в ней. — Твоя семья — заложники. — … — Как ты и сказал, ты жаден, но у тебя есть слабость — ты дорожишь семьёй, что и сделало тебя идеальным шпионом. Вот почему сэр Кин, твой земляк, хорошо тебя знающий, рекомендовал тебя. Однако кое-что меня беспокоит. Эшлер перешёл к главной причине, по которой вызвал его сюда, и его взгляд стал тяжёлым. — Если ты боялся, что сэр Кин, знающий твою семью, может их отравить, разве нельзя было просто избегать его? Или просто спрятать родных? Есть нечто ещё, чего ты боишься по-настоящему? Спекулянт смотрел на Эшлера с холодной усмешкой. — Ты правда хочешь знать? — Да. — Хотя это не твоя роль? Упоминание «роли» заставило Эшлера нахмуриться. — Разве моя роль в том, чтобы оставаться рядом с Его Величеством, ничего не ведая? Хотя вопрос прозвучал резко, спекулянт не прекратил насмехаться. — Разумеется. Ты его самый любимый подчинённый. Эшлер слышал подобное и раньше, но на этот раз слова звучали как насмешка, отчего его лицо похолодело. — Не говори о том, чего не знаешь. — По сравнению с тобой, знающим лишь половину, я, можно сказать, знаю всё. Половину? Видя замешательство в глазах Эшлера, спекулянт продолжил ледяным тоном: — Яд с тем же эффектом, что и чёрное зелье. Ты знаешь, что это, но не знаешь, как его используют. — Для Сердца Короля… — Как, — перебил он, делая ударение на каждом слове, — как, по-твоему, я травил их? Неужели ты думаешь, что навещал их каждый день и подмешивал яд в пищу? — Тогда какой способ ты использовал? — Я дарил им подарки. Пока я пытался заслужить их расположение, я посылал им драгоценности и диковинки — всё это было пропитано ядом. Острота в его голосе сменилась горькой усмешкой, когда он вспоминал результат. — Но маркиз Ян отказался от даров. Остальные приняли, но лишь двое оказались под воздействием. Один разорился, а второго сжёг Его Величество в первый же день. Я недоумевал, почему яд не подействовал на Труйда и Норокса, и тогда я понял: причина может быть только одна. Слуги, решив, что подарки ценны, наверняка присвоили их себе. У продажного хозяина — продажные слуги. ❖❖❖ Слуга быстро опустил голову, услышав приказ Норокса привести повара. Боясь, что гнев господина может перерасти в ярость и обернуться ударом меча, он поспешно добавил: — Мы уже отправили людей в погоню. Вряд ли он ушёл далеко — он сбежал, прихватив лишь бесполезные вещи. Сознание Норокса, затуманенное жаждой и тревогой, работало с трудом. Потому он не уловил странный оттенок в голосе слуги и лишь рассеянно переспросил: — Бесполезные вещи? ❖❖❖ — Если это не действует на Норокса и Труйда, то это совершенно бесполезно, не так ли? Эшлер тут же покачал головой, задав встречный вопрос: — Нет, недавнее поведение Норокса достаточно странное. Значит, ты всё же давал ему яд отдельно? Как? Спекулянт, казалось, нашёл вопрос забавным. Он пожал плечами и тихо рассмеялся. — Ты даже больший дурак, чем я думал. Хотя лицо Эшлера исказилось от гнева, он мог лишь сузить глаза, услышав следующие слова: — Ты никогда не задумывался, почему Его Величество каждый вечер ужинал с Сердцем Короля? Эшлер, никогда об этом не размышлявший, застыл и глубоко вздохнул. В его сознании всплыла картина: каждый раз, когда он оставлял их за трапезой, он видел одно и то же. Без слуг все, кроме Труйда, тянулись к перечницам, посыпали свою еду и жадно ели, буквально уткнувшись в тарелки. Раньше он думал, что они просто терпят неудобство, лишь бы не спускать глаз с императора. А что, если это незначительное поведение, казавшееся лишь странной привычкой, на самом деле имело другую причину? — Перечницы? Ты их подменил? Заменил содержимое на яд? — Да, перечницы. Но то, с чем я на самом деле возился, была еда. Кроме еды герцога Труйда. Вернее, я её изымал. Чтобы он не потребил яд. Тот факт, что он говорил в прошедшем времени — «изымал», — вызывал беспокойство, но сейчас было не до выяснений. Выходило, Труйд был исключён? Но почему? В голове теснились вопросы, но его прервали следующие слова спекулянта: — Остальным не оставалось выбора, кроме как посыпать яд самим, без моего участия. — Каким образом? — Потому что я сделал еду… пресной.