Свинцовые мерзости моей кровавой любви

      Когда-то давно, когда жестокость в груди ещё не расползалась блестящей от слёз червоточиной, Хонджун дал обещание всему миру. С тех пор всё, чем он живёт, – это ядерная смесь мести и ненависти к своей работе; к тому, что когда-то казалось таким далёким недостижимым, а теперь Хонджун с этой сферой накрепко связан ржавеющими железными нитями, которые в кожу впиваются, мягкую кожу запястий травмируют. За два года можно было привыкнуть, можно было смириться с тем, что Хонджун никогда виновного в убийстве не найдёт. Жажда мести толкает людей на грубые ошибки, поэтому Ким Хонджун не свернул с тёмной дорожки подпольной жизни большого города, – он пошёл напролом, выталкивая за очерченные пистолетной отдачей границы каждого, кто пытался ему помешать.       Вертя между длинными пальцами ручку с чёрными чернилами, Хонджуну вся реальность слишком далёкой кажется, а всё произошедшее с ним – жалкой пародией на боевики, крутящие на большом экране в поздние сеансы где-то на краю города. Мысли всё крутятся-крутятся, не дают дрожащей руке опуститься на белую бумагу и подписать очередную бумагу, заключающую один из многочисленных договоров.       Хонджун с бумажками возиться не любит; Сонхва, сидящий напротив, – да. Он вообще странный. Хонджун склоняет голову набок по-птичьи, вглядываясь в утончённые черты его лица. Сосредоточенный взгляд бегает по документам; высветленные до серебристого оттенка пряди спадают на лицо. Сонхва смешно хмурится, перелистывая скреплённый степлером листы, пропуская края между кончиками длинных пальцев.       Хонджун думает громко. Возможно, до сих пор всё внутренне на лице показывает, но с такой работой, как у него, такое категорически запрещается. Здесь точность лжи нужна, идеально выработанный план без права на малейшую ошибку. Возможно, Хонджун и к этому привык. Забираться на вершину иерархии сложно было, он все ладони в кровь стёр, но он всё ещё здесь, сидит на мягком кресле и думает.       Громко.       – Я по твоим глазам вижу, ты что-то замышляешь, – не отрывая взгляда от напечатанных жирным шрифтом букв, тянет Сонхва.       – Ты на меня не смотришь.       – Я чувствую.       Хонджун фыркает в ответ. Он слишком очевиден, это начинает постепенно раздражать и так расшатанные за день нервы. Между ними – стена накалённая, которую можно легко ощутить, стоит только неверно дёрнуться. Хонджун всё ещё глава разрастающейся группировки, – остальные называют её мафией; Сонхва всё ещё его самый приближённый помощник.       Которому приходится копаться в бумажках, потому что Хонджун это делать не намерен.       Сонхва оставляет на столе документы на подпись, принимаясь за вторую стопку с самого края стола. Хонджун её отложил в самый долгий ящик. Он морщится. Сонхва предпочитает это игнорировать. Очки в толстой чёрной оправе сползают на самый кончик носа, а в голове у Хонджуна медленно план вырисовывается. Он вынашивает его ровно два года. Ровно два года он хранит месть в самом сердце, очерняя вены и текущую по ним кровь. С каждым днём добавляются новые детали. Потому что ненависть всё копится и копится, она Хонджуна отравляет. Сонхва, кажется, и это ощущение чувствует, потому что с глухим стуком кидает бумаги на стол перед Хонджуном.       – Ты снова будешь пытаться его найти?       – Я не останавливал попытки.       – Тогда скажи мне, что тебе сделал этот человек? Того, за кого ты мстишь, – разгоняет режущую по венам тему, – его убили?       – Убили.       Хонджун немногословен, предпочитая свои тайны оставлять тайнами. Сонхва подробности знать не обязательно: надрывный голос, отдающий в плечо выстрел и капающие на бездыханное тело слёзы. Ночь, два года назад, – она всплывает рваными отрывками в сознании, в тёмных кошмарах, в накатывающих волнах негатива, и Хонджун, как бы не старался, не может избавиться от мышьяка на языке. Два года назад Хонджуну все кости переломали одним единственным выстрелом точно в грудь.       Хонджун ведь не был таким с самого начала. Любому монстру нужна точка отправления по своим тёмным закоулкам сознания. Для него – яркий поцелуй, а потом спёртое дыхание. Потому что любовь всей жизни Хонджуна убили, и Хонджун поклялся отомстить.       Если рассказать Сонхва, тот не поймёт. Сонхва вообще скорее на робота тянет, чем на человека: сухие ответы, взгляды сквозь предметы и всё те же платяные волосы, зачёсанные назад. И к этому Хонджун привык. После привычек пришло доверие. К молчанию и косым взглядам; к коротким ответам и постоянно сползающим на кончик носа очкам. Доверие чувствуется в воздухе. Иногда Хонджун благодарен всему миру за то, что они свели их с Сонхва в одной организации. Иногда. Потому что выведенное на могиле имя возлюбленного, кажется, разучило его любить других в любом смысле. Из всех возможных вариантов Хонджун выбирает гниение внутри изо дня в день.

***

      Ещё один ненавистный факт, будучи главой мафии, – тебе придётся посещать мероприятия, раз прикрытие в виде благотворительной фирмы работает слишком хорошо. Лицемерие, прикрытое маской доброты напускной, въедается в кожу. Вспышки фотоаппаратов прессы слепят и выводят из себя медленно, но всегда попадают в самую точку. Окружение не вселяет уверенности: каждый из них может лишь прикрываться своим честным именем, а по ночам длинным убивать всех, кто пытается его опорочить. Хонджун ведь и сам такой.       Сонхва под боком походит на возвышающуюся над головой тень белеющую, которая не жалеет шампанского. Пьёт уже бокал четвёртый. Наконец-то Хонджун видит, как броня свинцовая по швам трещит, выдавая чуть потряхивающие руки и бегающий по залу взгляд. Сонхва от Хонджуна ни на шаг не отстаёт, ходит по пятам, не желая выпускать из поля зрения. В голове одно «раздражает» вертится, и Хонджун следует примеру Сонхва: вливает алкогольные напитки один за другим в себя. И это постепенно начинает действовать. Тело расслабляется, а ноги перестают держать. Колени всё подгибаются, и Сонхва приходится подхватить Хонджуна под локоть, шипя что-то про безответственность. А очки сползают на самый кончик носа, чуть ли не падают на покрытый изящными узорами пол.       Хонджуна заставляют здороваться, говорить о политике и деньгах. По факту, весь разговор ведёт исключительно Сонхва, слишком приторно улыбается собеседнику, а Хонджуну только и остаётся, что кивать, опираясь на заботливо подставленную мозолистую ладонь. Чёрная чёлка спадает на покрытый испариной лоб. Становится душно, Хонджун стягивает галстук, расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Душно. Даже не от закрытых окон; не от приглушённого света; не от набитых людей в маленькое помещение. От разговоров и жизней, которые они отнимают этой же ночью; от Сонхва, к которому Хонджун беспричинно жмётся ближе.       Ли Ёнсу врывается в расплывающуюся реальность, как гром среди ясного неба. Он идёт тихо, почти не шелестит тёмными строгими брюками. Двигается элегантно, как хищник, готовящийся к атаке. Хонджун напрягается. Прянет от Сонхва, а весь выпитый алкоголь вмиг трансформируется в безудержную агрессию, которая в голову ударяет молотком. Она кости черепа вдребезги, хрупкое равновесие – тоже. Хонджун придаёт шагам уверенности, план складывается в его голове сам собой. Всего три пункта.       Подойти.       Ударить       Отомстить.       План, достойный полностью отказавшего мозга, – это Сонхва вмиг улавливает своими повадками робота. Схватив брыкающегося Хонджуна за руку, тянет в тёмный-тёмный коридор. Приходится зажать разгорячённого Хонджуна между своим телом и стеной. Тёмные волосы растрепались, во взгляде искорки пугающие мелькают. А у Сонхва сердце щемит. Потому что Хонджун вырваться пытается; потому что на все многозначные взгляды отвечает сплошным холодом и всего одним словом. «Отомстить». Ким Хонджун живёт ради мести. Сонхва давно понял, что живёт ради Хонджуна.       Жизнь несправедлива, правда?       Потому что видеть любимого человека, погружающегося в грязь самых запутанных закоулков своего ненавистного самому себе сознания, больно. Больно до тянущего чувства в груди; до слёз злости, которые так и не стекают по краснеющим от ярости щекам; до покалываний в ладонях от прикосновений Хонджуна. Он цепляется за запястья Сонхва, пытается его оттолкнуть.       – Я задушу его голыми руками, – шипит. В глазах – ни капли понимания неправильности своих действий. Всё происходящее слишком абсурдно. Сонхва смешно с самого себя: зажимать того, по которому слюни пускаешь не первый год, должно быть, приятно. А он только удары коленей в живот чувствует. Возможно, у Сонхва просто мозг в экстренных ситуациях напрочь отключается. Возможно, только тогда, когда Хонджун в опасной близости для здравомыслия и постоянно включённого режима «без-эмоций-потому-что-так-легче».       – Твоя месть может быть намного изящнее, – шепчет Сонхва в горящие глаза напротив, мечтая так же сильно сжимать тонкую талию, оставлять на мягкой коже темнеющие синяки его больной любви. – Протрезвеешь, может, тогда поймешь, что я прав.       Хонджун в ответ раздражением плюётся и вырывается из хватки, отталкивает Сонхва в стену. Последний взгляд карих утягивающих глаз проезжается по чему-то внутреннему, что Сонхва пока определить с точностью не может. Кто-то это душой зовёт. Сонхва знает – у него её нет. И если и есть, то чёрная, пропитанная в крови убитых им же людей и собственного сердца. Пока Сонхва дышит тяжело, вслушиваясь в собственные ощущения, Хонджун с мероприятия сбегает.       «Может быть, ты прав», – говорится в сообщении, пришедшем Сонхва в открытый диалог через час.

***

      Хонджун и правда жалеет, что эмоциям позволил поддаться. Если бы не Сонхва, то, что Хонджун вынашивал несколько лет, просто рухнуло бы в один момент из-за алкоголя в крови. Нужно быть умнее. Нужно мстить красиво, нужно сделать так, чтобы Ёнсу на коленях стоял перед Хонджуном, стеклянным взглядом говоря «ты всё испортил». Хонджун сможет.       Он сжимает между пальцами ручку. Живёт не просто предположением мести призрачной, – он живёт горящей идеей и собственной алчностью. Смотрит вперёд, сквозь своих немногочисленных подчинённых, столпившихся перед его столом. Они обладают уникальным талантом быть незамеченными, даже находясь в центре толпы. Юнхо склоняет голову набок, пробегается взглядом по плану, разложенным чётко и ясно. Если Хонджуну надо, он готов жизнью пожертвовать. Не только у главы желание мстить в крови играет. Юнхо кровожаден до изящества простого, до выстрелов и адреналина. Он встряхивает головой, тёмно-синие пряди, склеившиеся из-за влажности, распадаются.       – Согласен? – Возможно, Хонджун и правда способен отказ принять. Юнхо отказывать не хочет. Бросает взгляд на сосредоточенного Сонхва за спинкой мягкого кресла.       – Согласен.       Юнхо кивает рассеянным по кабинету тенями мелкими людям, стучит подошвами по кафельному полу. Их задача – рассеяться. Сделаться ядом, просачивающимся по венам огромной компании, чтобы разрушить империю изнутри. Ёнсу её выстраивал аккуратно, раня свои органы и душу Дьяволу самому продавая. Хонджун жесток. Он своими руками будет из Ли Ёнсу выжимать всю боль и страдания. Хонджун потерял смысл жизни, у Ёнсу он его отберёт.       Сонхва качает головой. Предлагает свою помощь. Настаивает, но Хонджун непреклонен, обвивая собственную шею золотистым колье.       Подобраться ближе и предать. Банально, да. Хонджуну и этого достаточно, главное – страдания. Искупление за свои. Сонхва ничего не остаётся, как помочь Хонджуну зацепить мелкую сложную застёжку. Сонхва в план не верит. Просто не хочет, как бы эгоистично это не было. Они все эгоисты, Хонджун в первую очередь, и Сонхва рядом с ним падким до своих желаний скрытых становится. Свидание с Ли Ёнсу. Даже звучит глупо, не вписывается в ту реальность, которую Сонхва призрачно сам вокруг себя выстроил. Хонджун губы подводит карандашом, а Сонхва остаётся только смотреть. Наслаждаться видом утончённости и неприступности. У Хонджуна вместо сердца – кровь от холода свернувшаяся. Сонхва не в силах возродить мёртвое, если мёртвый этого не хочет.       – Присмотри за ними, пока меня не будет.       Хонджун выходит под дождь, Сонхва рвётся следом, но всё равно остаётся, душа себя неважными документами.

***

      Ресторан встречает Хонджуна яркими переливающимися людьми и хорошо скрытыми насмешками, которые Хонджун способен с точностью раскрыть. Под потолком хрустальные светильники; круглые столы выставлены в приглушённом свете. Разговоры здесь звучат тихо, будто боятся потревожить витающую в воздухе опасность. Каждый второй здесь в высшем обществе крутиться. А то место кровавое и предательством воняет за несколько метров. Хонджун внимательно оглядывает помещение. За самым дальним столиком, в углу, сосредоточенная тьма в клубок сжалась, будто в любой момент готова напасть на любого, кто шаг неверный сделает. Да, Ли Ёнсу выделяется. Белые, как снег, волосы зачёсаны назад; взгляд тяжёлый, также по людям вокруг скользит. Строгий костюм придаёт ему неважной официальности, и Хонджун резким движением поправляет выразительный вырез рубашки.       У Ёнсу взгляд липкий. Он ужасными линиями скользит по открытым участкам тела, и Хонджун с трудом давит в себе желание прикрыться. Он знал, на что идёт.       – И как же тебя зовут, золотце? – Банальщина.       Ответ быстрый, плавные изгибы тела и помешивание вина в бокале на тонкой ножке. Странно всё это. Хонджун позволяет себе расслабиться, вести разговор по самым простым темам. Видно, что Ёнсу от него другого и не ждёт. На губах растекается прекрасная горечь алкоголя, она идеально вписывается к духоте глаз напротив. Ёнсу чем-то похож на Сонхва. Склоняя голову набок, Хонджун и сам не замечает, как начинает проводить параллели: ледяные пряди, шоколадные глаза, предпочтение к строгой одежде и покорное согласие с болтовнёй Хонджуна. Ёнсу слушать пытается, а вот Сонхва уже даже внимания не обращает. Кивает изредка только, пока Хонджун не стучит пальцем по документам и не повторяет свой вопрос дважды.       Сонхва можно. Сонхва прощается.       Хонджун и сам не знает, почему прощает ему такое неуважение к себе. Сонхва просто… Сонхва просто особенный. Хонджуна его поведение не раздражает, а это можно записать в одну из самых главных причин, почему после нескольких лет Сонхва всё ещё рядом с ним. Он его видел разбитым, самым слабым из всего, что есть на свете. Здесь и доверие пропитанное кровью появляется.       А Ёнсу просто раздражать начинает, но Хонджун продолжает безупречно играть роль мальчика лёгкого поведения. Ёнсу такие нравятся, – значит, и Хонджун тоже понравится должен. Обязан. Иначе яд изнутри сожжёт, убьёт и больше не вернёт, как всегда было.       Ёнсу провожает Хонджуна до резного выхода, а тот оставляет на щетинистой щеке мягкий поцелуй. Выходит на улицу, – дождь всю мерзость смоет, оставит абсолютно чистую душу. Хонджун резким движением вытирает губы от оставшихся ощущений чего-то кисловатого и совершенно неприятного. Подошвы дорогих ботинок попадают в глубокие лужи. Вокруг взрываются брызги, пока широкая дорога ведёт к метро. Использовать машину опасно, – осторожность Ёнсу в виде его людей может наблюдать.       В кармане пальто звонит телефон. Майский ветер пробирает насквозь. Весна на редкость холодная, она под свободные вещи забирается цветочными ладонями и лёд в самом сердце возрождает. Кровь стынет в жилах – неприятно. Этот этап должен был с мартом растаять, а он аж до мая продержался. Вытаскивая телефон из кармана, Хонджун видит короткое «кровавый лёд». Пальцем ведёт дёргающийся значок трубки вверх, прикладывает динамик к уху.       – Жив, уже хорошо, – звучит на другом конце напускной безразличный голос Сонхва. – Как всё прошло?       Хонджун спускается под землю, где отчётливо слышен стук поездов.       – Ничего необычного или интересного, – хмыкает Хонджун, оплачивая проезд и подходя к краю станции. Здесь душно и жарко; крупные капли отбивают равномерный ритм об кафельный пол. Большие часы над выходом тонкими цифрами электронно высвечивают одиннадцать часов вечера. На станции людей мало: две тихо переговаривающиеся девушки с джинсовыми сумками на плечах; пожилой мужчина с сером пиджаке; компания молодых парней, головы которых выкрашены в разнобойные цвета: от насыщенного фиолетового до еле заметного салатового.       Сонхва мычит в трубку, скрепит острым наконечником ручки по бумаге. Спешно делает несколько заметок, и в голове отчётливый образ вспыхивает: вот он хмурится, прикусывая нижнюю губу, быстро-быстро перечитывает свой мелкий почерк и добавляет пропущенные из-за неосторожности печатные буквы. Хонджун заходит в пропахший людьми вагон, слушая тишину на другом конце. Поезд старый, с выкрашенными в тёмно зелёный сиденьями. Механический голос объявляет о закрытии дверей. Неразборчиво пыхтит название другой станции; двери с громким хлопком запахиваются, а Хонджун приваливается к поручню. Рука дрожит. От непереносимой духоты кружится голова. Сонхва всё молчит и молчит, лишь скользя чернилами по неровным надписям.       – Знаешь же про недавние новости? – выдыхает Сонхва в трубку лишь тогда, когда Хонджун выходит на своей станции. Здесь народ поживее, пьяные подростки хоронят разгрызенного воробья на самом краю платформы.       Сонхва ответа не ждёт, и наступает один из моментов, случающихся очень редко, – Хонджун молчит, Сонхва говорит. Говорит пять минут, десять; говорит о рабочих моментах и чём-то таком отдалённом, что будто бы и не в их вселенной. Звон ключей, открытая дверь и несколько поворотов замка. Хонджун ставит на громкую связь, пока стягивает с разражённой кожи липнущую рубашку и тяжёлые украшения. Смотрит на себя в зеркало: под тускнеющими глазами залегли тёмные круги; чёрные пряди волос прилипли ко лбу, гудящим вискам; на нижней губе засохшая кровь от вечных задеваний зубами. Хонджун ужасен. Он сжимает в руках раковину, облокачиваясь на твёрдый материал. Реальность больше значения не имеет, – Хонджун будто бы и не здесь вовсе. А через толстую плёнку размытости только голос Сонхва, изредка прерываемый помехами; он его на плаву держит долгие минуты капель на стенах и порезов рваных.       Через полчаса бессмысленных скитаний по пустой квартире, где в стены ударяет холодный ветер, а по полу стучит дождь, тело начинает ломить, глаза слипаются. Хонджун опускается на заправленный пледом диван. Под большой подушкой оказывается спрятана спальная растянутая футболка с выцветшей надписью на ломаном английском. Какой-то несочетаемый набор мотивационных слов, который никогда никому так и не помог. Хонджун помнит, как купил её в обшарпанном ларьке, в далёком Париже, – тогда и проблемы казались меньше, незначительнее вся жизнь в целом была. Они жили одним днём, не надеясь на счастливое продолжение их короткой истории. История оказалась правда короткой.       Особенно одинокими вечерами Хонджун надевает её и кутается в мягкий плед, сбегает от реальности туда, где тепло и ярко; где ему хорошо, а надоедливым кошмарам нет места. Обычно футболка греет. А сейчас всё как-то не так, потому что Хонджун её откидывает в сторону, – куда-то в гору вещей в самом углу, – и сосредотачивается не на воспоминаниях, а на… на голосе Сонхва. Сейчас он до невозможности мягкий; он убаюкивает и кутает в себя. Хонджуну по-настоящему спокойно.       Он засыпает, – засыпает без преследующих его кошмаров, под голос Сонхва, а тот, слыша тихое сопение в трубку, почему-то ещё минуту не может заставить себя сбросить звонок.

***

      Хонджуну запрещено появляться в офисе на протяжении целой недели: под окнами странные прохожие в чёрном крутятся, но пистолеты за поясами говорят о многом. Слежка не останавливается, а на пороге странным образом появляются огромные букеты цветов и украшения с бриллиантами в несколько миллионов долларов. Хонджун с омерзением откидывает подарки на пол, где они лежат нестройной кучкой. Но тут самое главное заключается в другом: Ли Ёнсу клюнул на заготовленную специально для него наживку.       Об этом Сонхва читает сообщения с понедельника по вечер пятницы. Хонджун ему чаще намного теперь пишет, и Сонхва, вроде бы, рад, но каждое упоминание его имени вызывает в груди кровотечение непрекращающееся. Оно мешается с тяжёлой свинцовой ревностью, Сонхва с ней мириться не может.       «Он назначил второе свидание», – читает короткое. Телефон со стуком падает на стол. Костяшки белеют, а карандаш с треском ломается. Сонхва прикрывает глаза. Один. Два. Они все врут, – потому что счёт про себя нихрена не помогает справиться с растущей в самой глубине агрессией. Ревность. Она клубится дымом едким; выедает остатки того, что, по логике сгнившей, думать должно. Отвечать за здравомыслие и ещё что-то там, но Сонхва печатает быстрое «Я тебя отвезу» и пропадает из сети, не обращая внимание на возмущение.       Пусть возмущается, – Сонхва стерпит. Пусть одаривает его ненавистным взглядом, – Сонхва стерпит. Только пусть вместе имени Ли Ёнсу в сообщениях о свидании будет его имя, Сонхва.       – Он его не любит, – приходится себе напомнить по пути к освещенному дому Хонджуна.       «Но и меня он не любит тоже».       Может, Сонхва больно. Может, невыносимо. Но, чтобы Хонджуну больнее не было, он будет продолжать носить маску бездушия, того самого льда, лишь бы сохранить то жалкое, что у них есть сейчас. Доверие в любой момент может посыпаться сквозь пальцы, как разбитый фарфор. Сонхва точно-точно будет пытаться его склеить обратно, но лишь изрежет все руки об острые сколы.       Болит всё тело, болит сердце, и кости ломит от осознания полной беспомощности. Под колёсами новой машины вычищенной пролетают километры; за окном взрываются светом фонари. Радио раздражает, но Сонхва выкручивает звук на максимум. Звуки вокруг не имеют значения, лишь заглушают то, о чём думать не хочется. Под окнами у Хонджуна беспокойства немного спадает, и Сонхва ослабляет железную хватку на мягкой обивке руля.       Хонджун восхитителен. С мягкими подведёнными глазами, блестящими жидкими тенями, размазанными по векам, и тёмно-красными губами. Он выглядит по-блядски, и Сонхва уж точно не хочет, чтобы это видел Ли Ёнсу. Поправляя изящный костюм на плечах, Хонджун садится на переднее сиденья рядом с Сонхва, что-то быстро печатает в телефоне. А Сонхва глаз отвести не может. Как бы сильно Хонджун себя не ненавидел, как бы сильно не горел самым тёмных из своей души, для Сонхва он навсегда останется идеализированным ангелом. Прикоснуться. Притянуть ближе. Поцеловать и никогда-никогда не отпускать. Сонхва дурак, раз думает, что Хонджун ему и правда такое позволит. Не позволит. Оттолкнёт и сначала ненавистью, а потом равнодушием будет питаться. Он найдёт замену с лёгкостью, потому что незаменимых людей не существует, и Сонхва это знает слишком хорошо. Кожаная обивка хрустит под пальцами, но никто не обращает на это внимания. Они едут в гробовом молчании. Хонджун снова думает слишком громко. Ёнсу, поцелуи, работа, убийство, – звучит беспорядочно, наперебой. Одно накладывается на другое, и Хонджун сжимает трясущимися пальцами край спадающей на колени кофты. Взгляд упёрт в одну точку.       Прикоснуться. Притянуть ближе. Поцеловать и никогда-никогда не отпускать.       Если долго претворяться, когда-нибудь подделка станет правдой.       – Ты же всё ещё его ненавидишь? – паркуясь у нужного ресторана, спрашивает тихо-тихо. Возможно, он даже ответа знать не хочет.       – Он разбил меня вдребезги. Я никогда не смогу полюбить.       Сонхва кивает. Не сможет, не сможет, не сможет. Ни Ёнсу, ни его. Надежды рассыпаются под стуком ботинок Хонджуна по асфальту, будто у них когда-то было право на жизнь. Не было. И не будет никогда, потому что Ким Хонджун привык жить прошлым, чувствами старыми и тем, что давно ушло и больше не вернётся. Сонхва может его понять.       Он не хочет его понимать.       Намного легче его обвинить и уволиться. Уехать из страны, вскрыть себе вену, в предсмертной записке указав кровавое имя Хонджуна. И Сонхва будет больно, когда своими мёртвыми остекленевшими глазами он увидит ужас в глазах напротив. Потому что Сонхва привык влюбляться безответно, этой болью его уже не удивить. А Хонджуна вот защитить хочется. Укутать в одеяло и не отпускать.       Или хотя бы прикоснуться.       Хонджун выходит из машины и машет ему напоследок шершавой от сухости ладонью. На губах играет полуулыбка. Мёртвые изнутри ведь не могут так улыбаться, верно? Сонхва не машет ответ, а Хонджун ответа и не ждёт. Уходит на встречу к Ёнсу, будто бы так и нужно.

***

      Май пролетает незаметно, и бесконечные дожди сменяются бьющей под дых жарой. Вечерами ещё хуже: каждый раз новый наряд, въедающаяся маска и слащавые слова на искусанных губах. Хонджуна от самого себя тошнит; тошнит от пошлых комплиментов в свою сторону.       Приглушённый свет ресторанов не утешает. Хонджун чувствует себя загнанным в угол, когда Ёнсу вновь огрубевшими руками к коже на ключицах тянется. Из входной двери в маленькое пространство холла задувает ночной ветер, своими пальцами тянется тоже, только обвивает руки Ёнсу. Всё равно не защищает.       – Ты сегодня такой красивый, – шепчет в волосы, тянет на себя бесцеремонно, бёдрами в его вжимаясь. Хонджуну противно. А отталкивать нельзя – сам себе пообещал, придётся исполнять.       Вечером второго июня Ли Ёнсу впервые заходит дальше дозволенного. Хонджун тонет из-за настойчивых поцелуев в шею, тонет и не возвращается на сушу. Цепляется за плечи напротив, а в тёмных глазах слёзы хрустальным светом фонарей собираются. Вот бы оказаться в другом месте. Не здесь, не сейчас. Офис, стул напротив стула Сонхва, колкости в адрес друг друга. Слезам Хонджун не позволяет запачкать ломающийся яд внутри, поэтому настойчиво давит на плечи. Чувствует, как яркие засосы выступают на бледной коже собственной шее.       Мерзко.       А в глазах напротив плещется раздражение. Хонджун не может придумать ничего лучше, как сбежать. Как можно дальше; туда, где это не будет иметь значения. Где холодный воздух за пределом стеклянных стен и правда приведёт в порядок рассыпавшиеся мысли, захлебнувшиеся осколками чувства.       Сонхва ждёт его около чернеющей точки машины через дорогу, наполненную высохшими лужами. Почему-то, сейчас Хонджуну это важно. Прижимает ладонь к шее, стыдиться того, что Сонхва может там разглядеть. Странно всё это, раздражающе и невыносимо.       Но Хонджун же сам виноват, правда?       Кожа зудит, требует свежего воздуха и обжигающего тепла одновременно. Если бы можно было взять и отключить эмоции с чувствами. Потому что Хонджун себя предателем чувствует, вдыхая мягкий парфюм Сонхва. А потом наступает спокойствие. И правда значения не имеет, думает Хонджун, садится в разогретый салон.       – Он посмел тебя… – Хонджун просчитался. Сонхва сжимает в руках руль, успокаивает колыхающееся в сердце раздражающее чувство безграничной ярости. Эта мразь посмела коснуться своими исчерканными грязными руками сияния, которого достойна не была. Посмела, а Сонхва ничего даже сделать не смог, потому что рядом не был.       – Не начинай, – обрывает резко, жестоко отрезает, чтобы смягчить ненависть к самому себе. Горечь оседает на языке ужасным послевкусием, – у Сонхва в глазах грусть необъяснимая, природу которой Хонджун не может разгадать. Ему должно быть плевать. Плевать на меня. А Сонхва не плевать, ему судьба должна подчиниться, иначе он силой возьмёт. Лишь бы Хонджун жил, лишь бы кровавые засосы не растекались на коже в противоречие правилам, установленным в голове. Хонджун знал, что так будет. Знал, а всё равно плакать хочется.       Сонхва сворачивает с широкого шоссе на более маленькую дорогу. На обочинах фонари перегорели, но путь ведёт к дорогому району, откуда совсем недалеко до офиса. Сонхва эту квартиру выбирал долго и тщательно, а потом вкладывал всю душу в обустройство маленькой гостиной и спальни. Там уютно и тихо; там пахнет жареными зёрнами кофе и свежими весенними цветами, а особенно жаркими летними днями – дождевой свежестью и холодом речи.       Сонхва в него совсем не верит, иначе Хонджун и не может объяснить, почему всю короткую дорогу до дома его поддерживают за локоть. Только в коридоре пятого этажа Хонджун понимает, почему: чтобы достать ключи, Сонхва его отпускает, а Хонджун резко теряет точку опоры. Шатаясь, оседает на пол тяжёлым грузом льда, осыпавшихся лепестков тюльпана под окном. А в голове только шум белый, давящий, такой назойливый, – Хонджун давит желание закрыть себе уши и закричать. А реальность не прекращает давить: его больше нет, давно нет; Сонхва беспокоится, нервы себе тратит на бессмыслицу; Ёнсу почти полную власть имеет, хотя совершенно точно её недостоин. Кофе крепкий щекочет нос, Хонджун жмурится-жмурится, но не помогает. Никогда не помогало. Потому что из реальности сбегать не выход уже как несколько лет; потому что реальность всё равно догонит и пулю в самое сердце пустит.       Хонджун.       А он не слышит, он в собственных страхах тонет и выплыть не может.       Хонджун!       Кажется, его трясёт. Или кто-то трясёт за плечи, – он не знает, не ощущает себя, как что-то целое, способное думать и жить. Чувствовать.       Хонджун, ты выберешься, понял меня?       Он Сонхва больше не верит, только цепляется за сползающую на одно плечо рубашку и глотает мертвенно-бледные капли из глаз, которые слезами зовутся. Не здесь и не сейчас, Хонджун дезориентирован, и по привычке жмётся к знакомому теплу. Сонхва ничего не остаётся, как прижать к себе. Не целовать, но не отпускать, потому что Хонджун выглядит разбитым, каким и является изнутри. Как бы он не хотел отрицать настолько очевидное, но признать придётся, – происходящее давит на него морально, эмоционально вгоняет в самые бездны собственного больного разума. Сонхва принимает, как принимает всегда.       Хонджун кое-как встаёт, опираясь на надёжно плечо Сонхва, и заходит в квартиру. Тепло обволакивает ломкую хрупкость души, оно греет и чувствуется так же, как чувствует Сонхва рядом. В каком-то смысле это помогает Хонджуну прийти в себя. Он сидит на заправленном мягким пледом диване, а Сонхва перед ним протягивает ему стакан с холодной водой. Хонджун благодарно кивает, принимает спасительный холод. И молчит. Потому что слова кажутся ненужными, и Хонджун боится нарушить ломающуюся под пальцами неизвестность между ним и Сонхва. Ясно же, что тут всё не так просто. Сонхва уходит. Возвращается уже с потрёпанной аптечкой в руках.       – Тебе ещё не поздно отказаться, – выдыхает он тихо, выуживая из горы медикаментов разноцветное нечто, что оказывается распознанным Хонджуном, как пластыри.       – Поздно, ты и сам это прекрасно это знаешь. Я должен довести это дело до конца. Ли Ёнсу не должен жить, отняв у меня так много.       Не думал Сонхва, что будет медленно умирать на своём собственном диване в тёмной гостиной. Но Хонджуна ведь не угадать, как не угадать и то, как отзовётся ранимое сердце на воспоминания из прошлого. Сонхва не стоит забывать, что Хонджун не его, – он ничейный, каким был всегда, навсегда и останется. Ничего страшного, Сонхва переживёт. Запьёт горе крепкими виски со льдом и убьёт на очередном задании. Может, утопит в горе неразобранных документов. В любом случае, обида на «ничейность» не будет жить ни при каких обстоятельствах, – Сонхва этого не допустит.       – Хорошо, – соглашается, хоть и нехотя. Душа скрипит и протестует, но Сонхва заставляет её заткнуться, лишь бы не выдать себя перед Хонджуном с головой. – Тогда какой у тебя план действий?       – О нём ещё рано говорить, но он есть, это уже многое значит. – Хонджун морщится, когда перекись встречается на засосом на шее. Сонхва закатывает глаза, аккуратно обрабатывает его мягкой ваткой, но неприятные ощущения всё равно не покидают слабое тело. Неприятно, что Хонджун не открывается. Он не должен, напоминает сам себе Сонхва. Он не должен тебе ничего.       Приходится натянуть на лицо подобие безразличия. В пальцах оказывается один за пластырей – детский, зелёный такой, с травкой и цветами на наружной стороне. Сонхва еле сдерживает рвущийся наружу смешок, приклеивает «нечто» на больное место и максимально невесомо проводит по нему, чтобы точно приклеился. Хонджун хмурится, а Сонхва больше не нужно притворяться. Он прикрывает губы, расползающиеся в глупой улыбке, ладонью и разглядывает слегка растрёпанного Хонджуна. Хонджуна, который руководит подпольными делами; который жаден до мести; который отталкивает его, потому что слишком цепляется за прошлое, и Сонхва не может его упрекать. И Хонджуна, который глупо хлопает глазами; у которого на шее красуется детский пластырь; который нервно мнёт в руках краешек пледа.       – Ты мне что туда прилепил, что выглядишь, будто самую лучшую пакость на свете совершил? – возмущается Хонджун. Он хочет вскочить с дивана и найти ближайшее зеркало как можно быстрее, но гудящая боль в ногах так явно не считает.       – Пластырь это. Просто другого не нашлось. – Сонхва пожимает плечами и выходит из гостиной, тихо посмеиваясь.       И с Хонджуном ведь так всегда. Сначала заставляет его разбивать собственные кости ударами, а потом тонуть в такой штуке, которую глупое человечество называет любовью. Сонхва разрывается на миллионы частей, хоть пока стойко держится, но у каждого человека есть придел, и Сонхва близок к нему, как никогда. Он делает несколько глубоких вдохов и несёт Хонджуну свою чистую одежду, чтобы тот мог в комфорте провести свою ночь у Сонхва на диване, хотя тот и не против, впустить его в свою спальню, на кровать. А в сердце он уже и так забрался. Без предупреждений, без разрешения, теперь ещё и вылезать не хочет, потому что наглость у этого «страшного главы» плещет через край.       Сонхва раскладывает диван, пока Хонджун идёт в ванную, чтобы переодеться. Дополнительные подушки обнаруживаются в пыльных закромах, следом на мягкую поверхность летит единственное одеяло их спальни. Кажется, сосуществуя с Хонджуном в одном мире, Сонхва совершенно разучился думать о себе и своём комфорте, но уже даже плевать. Хонджун рядом, шарит на кухне в его свисающей с хрупких плеч футболке, и Сонхва ничего не нужно, лишь бы этот вечер был таким не единственным. Пусть Хонджун отнимет у него все существующие одеяла, пусть займёт диван навсегда, пусть истратит все детские пластыри и перекись, – только бы не отталкивал, не уходил. Сонхва вздыхает. Он не робот, как бы не хочется им стать, – потому что назойливые мечты не могут так просто покинуть его голову, не могут не подкрадываться из-за спины и нападать без предупреждения. Они въелись в Сонхва похуже надоевшего парфюма.       Хонджун возвращается через минуты три, что-то активно пережёвывая. Бесцеремонно устраивается на подушках и тянется к пульту от телевизора.       – Ты спать не хочешь? – удивлённо спрашивает Сонхва, косясь на загоревшийся экран и электронное час сорок пять на часах.       Хонджун отрицательно мотает головой. Знает прекрасно, что если уснёт, то тонуть будет намного дольше и больнее; знает, что Сонхва рядом не окажется. Лучше одна бессонная ночь, которая пойдёт в копилку бесчисленных неудач перед своими страхами, чем сломанные об дно внутренности.       Сонхва разрывается между «уйти» и «остаться», и, когда Хонджун предъявляет ему за закрытый им экран, он всё же ложится рядом. Хонджун достаточно быстро находит какой-то экшен с острым сюжетом, устраивается под одеялом, сворачивается калачиком. Сонхва рядом, от него исходит спасительное тепло, нежность и мягкость, которую невозможно наблюдать на работе. Проходит пять минут, главный герой во всю дерётся с ожившими мертвецами, а Сонхва засыпает. Голова опускается на грудную клетку Хонджуна.       А у Хонджуна что-то там ёкает. Последний раз, когда он позволял себе такой чувствовать, случался давно. Давно, будто бы в другой жизни. С его убитой любовью. Но тут лежит Сонхва, во сне он берёт его руку в свою и переплетает их пальцы. Белые волосы рассыпались сверкающим нимбом; Хонджун впервые видит его настолько спокойным. С Сохва здесь, прямо сейчас, слишком хорошо для реальности той, в которой Хонджун позволяет себе существовать, не падая в бездну утёкших чувств. Он цепляется за прошлое всеми силами, а Сонхва мягко отбирает воспоминания, отдавая только то, что связанно, непосредственно, с ним самим. Дарует новые эмоции, лучше того, что ушло и больше не вернулось. И Хонджуну страшно, потому то прямо сейчас, вместе со зданиями на экране, рушится то, что было для него верой последние несколько лет, но он всё равно, как чёртов котёнок, прижимается к Сонхва чуть ближе, использует мерзкие картинки в фильме оправданием для того, чтобы сжать его ладонь чуть сильнее. Совсем-совсем близко.       Хонджун не думает о мести, не думает о Ёнсу. Потому что мир всё равно рухнул из-за какого-то нимба над головой. Телефон в кармане свободных спортивок вибрирует, и Хонджун читает «я тебя люблю, ты прекрасен» от Ли Ёнсу. Не думать, не ненавидеть, не портить сон Сонхва. Телефон скрывается где-то в бесконечных залежах пыли на подушках. Хонджун засыпает, кажется, полностью отпустив навязчивый образ кровавой раны на груди и витающей в воздухе смерти.