2. Успеть и спасти
18 июня 2025 г., 19:36
Ёнсу влюбился. Хонджун это понимает предельно ясно и чётко, когда его, Ёнсу, люди начинают устранять мелкие группировки: нужно обеспечить своему будущему защиту; сделать так, чтобы его больше не беспокоили разного вида неприятные особы, по типу Хонджуна. Но у Хонджуна неоспоримое преимущество перед всеми неприятелями вместе взятыми, потому что кровавые засосы расцветают на коже с новой силой, а губы горят от настойчивых поцелуев всё ярче. Тело пылает в огне неприязни к самому себе, разрывается от убегающего подальше взгляда Сонхва. Хонджун всё равно идёт дальше с высоко поднятой головой. Больше ничего и не остаётся, – только оставить Сонхва гнить в офисе, посылая в чат с Ёнсу красные эмоджи-сердца.
Времена в городе наступают мрачные, такие тёмные, люди не хотят лишний раз выходить из дома. Воздух улиц напоминает невидимое решето от летящих в плоть пуль, а небо нависает немым свидетелем, ничем не может помочь неисправимой ситуации.
Хонджун чуть ли себе волосы на голове не рвёт. В кабинете душно, классический костюм постепенно убивает, но он держится, правда держится, чтобы ненароком не потерять связь с реальностью. А дереализация происходит всё чаще, из темных вод вытаскивает Сонхва и следующий за ним по пятам приторный запах чего-то, что Хонджун распознать не может. Этого будто и вовсе не существует, – Хонджун просто чувствует это кончиками пальцев и прогнившей душой. Оно всё странно, оно ощущается не так, как должно, но, со временем, Хонджун привыкает. Он и так слишком привязан, теперь совсем не может жить без холодка в кабинете.
А сейчас душно и невыносимо.
Три коротких удара в дверь.
Юнхо появляется рассеянно и растерянно. Дыхание ещё полностью не приведено в норму; по съехавшему на одно плечо пиджаку видно, что он очень спешил. Он упирает руки в колени, а с глаз летят осколки хрусталя. Или это свет отражается в сверкающих ресницах, – Хонджун не может понять, через секунду полностью концентрируясь на сбивчивых, но слишком понятных словах Юнхо:
– Торговый квартал Мёндон, группа из пятнадцати человек открыла огонь. Предположительно, действовали от лица Ёнсу. Напали на людей господина Кима, у людей Ёнсу численное превосходство. Они долго не продержатся, одного уже ранили.
Теперь и до союзников Хонджуна добрались.
– Отправь туда отряд, мы не можем потерять такого сильного союзника, как господина Кима. – Хонджун быстрыми шагами скользит за дверь, взглядом – по перекатывающимися людям в офисе. Они спешат, роняют вещи, пистолеты, и один Сонхва во всём хаосе кажется островком ледяного спокойствия.
Он тоже. Тоже пойдёт. Если Хонджун не скажет, – пойдёт сам; если Хонджун запретит, – наплюёт и всё равно окажется под открытым в его сторону огнём. У ледяного сердца Сонхва чертовски сильные импульсы, которые заставляют идти на огромный риск, лишь бы пострадать самому, но защитить остальных. Хонджун это проклинает, проклинает всю свою жизнь в роли главы мелкой преступности. А Сонхва выглядит сосредоточенным и спокойным. Хонджун его за руку хватает, когда тот уже готов выйти на цветущую ночью улицу. Сам даже не понимает, что конкретно делает.
– Не погибни, – говорит тихо. Заклинает, желает, приказывает – не важно, потому что Сонхва отвечает твёрдым кивком.
Но Хонджун ведь привык не верить, сомневаться, ждать худшего варианта развитий. Сколько бы он себя не убеждал в обратном, взгляд на его личный мир происходит через призмы чёрной струящейся ткани. Пальцы подрагивают. Кто-то сбоку уверяет, что Сонхва справится. Даже если его ранят, он сможет выжить. Сонхва – да. Слабое сердце Хонджуна – нет. К Сонхва какая-то нездоровая привязанность. Желание ринутся за ним и закрыть от всех летящих в него пуль, чтобы был в безопасности, чтобы больше не приходилось расхаживать по кабинету и думать только о белых волосах, окрашенных в невымываемый красный.
И Хонджун слишком слабый для человека, который выдумал месть врагу. Потому что телефон жалобно вибрирует на поверхности стола. Всего два слова, а мир будто бы разваливается на миллионы частиц. Хонджун старается изо всех сил цепляться за самые мелкие вещицы: на электронный часах, стоящих около сваленных в одну кучу бумаг, высвечивается час ночи. Значит, с того, как ушёл Сонхва, прошло не менее полутора часа. Хонджуна ноги уже не держат. Опирается спиной о стенку, он сползает на пол, жмёт к груди колени. Не осколки, а расплавленный металл течёт по вмиг раскрасневшимся щекам. Два слова. Всего два. Два слова не могут ранить, не могут нанести самые тяжёлые ожоги внутреннего мира во всей скоротечной жизни.
Оказывается, могут. Сознание отказывается цепляться, отказывается сопротивляться, но Хонджун ведь не может просто так сдаться, когда нужна его помощь. Не может ведь? Он не знает, потому что летит в прохладу и небытие; в гору костей, скреплённых мерзостью, струящейся по грубым сколам, как расплавленный свинец.
«Сонхва ранен».
Следом ещё два:
«Он в больнице».
Хонджун задыхается, пытаясь вскрыть грудную клетку острыми ногтями. Вот бы выломать себе рёбра и проткнуть каждое лёгкое, чтобы воздух вытек постепенно. Смерть должна оставить ему самые невыносимые мучения. Хонджун не сберёг, не защитил. Позволил истории повториться.
Потому что да, чёрт возьми, он любит его, любит! И жить без него не может, и дышать нормально. И функционировать в принципе, Хонджун без него слаб. Он так влюблён, он нуждается и сгорает; он ужасен всем своим существом, а Сонхва принял и понял, не стал осуждать. Он поддержал, не отказался. Хонджун любит его слишком долго, слишком непонятно, чтобы успеть. Если надо будет, он вырвет ледяную душу из костлявых ладоней самой Смерти, но скажет ему, признается, что был уродом, не понимал абсолютно ничего.
Осознание всегда приходит слишком поздно. Сонхва ведь уже может и не быть здесь. Хонджун всё ещё чувствует на коже равномерное дыхание, беспокойство в глазах, спокойствие при чтении документов. Сонхва такой понятный и закрытый; далёкий и слишком сложный для одних лишь слёз.
Убитая несколько лет назад любовь, боль от её потери ничто, что Хонджун воскрешает в своей душе сейчас.
Ёнсу умрёт в мучениях, потому что продолжит мстить Хонджун уже за Пак Сонхва.
***
Когда Сонхва просыпается в белой больничной палате, реальность не перестаёт расплываться перед глазами одним неясным пятном. Голова раскалывается, тело пульсирует из-за подкожной боли, которая пытается вытечь через раны, но встречается с препятствием в виде бинтов. Раздражает, что невозможно сконцентрироваться на одной конкретной мысли, но, если честно, все они объединены одним кричащим словом. Оно ещё и красной ручкой выведено на треснутом черепе, потому что значит ничего и слишком много одновременно. «Хонджун». Где он? Что с ним? Сколько вообще Сонхва без сознания тут провалялся? Что, если план уже зашевелил шестерёнкам, – Хонджун там незаменимый двигатель. И Сонхва пообещал в пустоту, что точно будет рядом и поддержит, если что-то пойдёт не так. Лежать раздражает, и он садится на мягкие подушки. За окном воет ветер. Кажется, совсем скоро в дневном небе засверкают молнии, перекрывая солнечный свет и сводя его на нет. Из коридора слышны тихие разговоры редких посетителей, шелест бумаг и стук тонких шпилек туфель по холодному кафелю. Дверь приоткрывается, и в душную палату заглядывает медсестра. Длинные тёмные волосы стянуты в аккуратный пучок на голове; на халате несколько детских наклеек – она только вернулась из детского отделения. На лице играет учтивая улыбка, которая постоянно Сонхва раздражает, хотя он всё не может понять, почему именно. Девушка проходит дальше, каждый шаг отдаётся во всём теле невыносимой болью, и Сонхва предпочитает откинуть голову на подушки, закрыв глаза, чтобы стало хоть чуточку легче. – Вы достаточно быстро вернулись в сознание. – Голос у девушки мягкий, будто им она старается сгладить все неровности своей работы. Мышкой она щелкает по непонятной информации в компьютере на столике рядом с койкой. – Прошло всего несколько часов с того момента, как вам зашили рану. Бок на это отзывается яркой болью, которая вмиг застилает всю поверхность красным, пульсирующим и до невозможности противным. Сонхва никогда не любил кровь, её последствия и отблески в обычной жизни. Ради работы научился её терпеть, даже принимать, но выносить с каждым днём кровавые блики на собственных руках становилось сложнее. Ужаснее. Сонхва никогда никому не сможет признаться, что готов был бросить всё то, что выстроил с Хонджуном, лишь бы не видеть всего ужаса подземного мира Сеула. Потому что Сонхва не хочет продолжать жить, каждый день горя желанием выжить. Спасти Хонджуна, подставив свою жизнь под прицел пистолета. Он устал спасать. Он устал быть мишенью. Но каждый день он это делает, потому что, что бы не шептал ему мозг и здравый смысл, его любовь и горящая в сердце спичка окажется сильнее всех доводов. Сонхва застрял с ним в подземелье человеческого греха навсегда – на целую вечность, у которой нет конца. – Когда меня выпишут? – хрипло спрашивает Сонхва. Только сейчас он понимает, что горло ужасно жжёт, хочется пить. Медсестра, будто читая его мысли, изящными движениями протягивает ему стеклянный стакан с низкого столика. Там же стоят расцветающие цветы и несколько скомканных записок. Сонхва выпивает содержимое одним глотком. Становится чуточку легче. – Рана оказалась не заражённой, не особо глубокой, так что, думаю, где-то через недели две мы сможем вас отпустить домой. – И снова мимолётная улыбка. –Я не могу провести здесь больше трёх дней, работа не такая, где можно пропускать рабочие дни, – давит своё Сонхва, на что медсестра качает головой. – Мы не можем вас выписать так скоро. – А я не могу здесь находиться. – Сонхва сжимает одеяло от подступающей к венам ярости. – Мы не можем вас выписать так скоро, – повторяет медсестра и встаёт с мягкого стула. – Если вам что-то понадобиться, можете обратиться к любому сотруднику, он вам поможет. Она скрывается за дверью, оставляя Сонхва один на один с пугающими мыслями. Сонхва ненавидит не знать ситуации вокруг. Телефона нигде нет; он предпринимает несколько попыток встать, но каждая закачивается раздражающей неудачей, и недавно зашитая рана растекается болью в каждой конечности. Сонхва закрывает глаза. Жмурится, а вместо черноты – до боли знакомый силуэт, который припечатывается к сущности. Сонхва засыпает.***
Кажется, вся следующая неделя проходит непрекращающимся кошмаром. Обезболивающие почти не помогают, и Сонхва большую часть суток просто спит. Все его возмущения по поводу проведения в больнице дольше положенного времени все медсёстры и врачи игнорируют, а приходящий его недавно навестит Юнхо ничего дельного не говорит. – Поверь, Ким Хонджун способен привести в действие свой план и без тебя, – шепчет он, прежде чем уйти. И вся эта путаница в кошмарах, где Хонджун просит помощи, а Сонхва помочь не может, в собственных мыслях и реальности неимоверно раздражает. Сонхва обязан знать. На сообщения не отвечает ни один связанный с делом человек, и Юнхо в свой последний визит предупреждает, чтобы Сонхва даже не пытался бежать – всё равно в офис его не пустят. – И почему? – раздражённо шипит Сонхва, откидывая телефон на мягкое одеяло поодаль от вытянутых на койке ног Юнхо. – Кто вообще мол такую чушь смолоть? Меня, что, увольняют? Или я понять не могу логики. Юнхо качает головой, будто Сонхва всего лишь капризный ребёнок, следующий на поводу у своих эмоций. Да, может, Сонхва и позволяет себе поддаваться не самым светлым эмоциям, но по-другому сейчас, когда его сознание окружает его кровавыми картинками, просто не выжить. Потому что больничные стены давят; даже с открытыми нараспашку окнами дышать слишком сложно, и Сонхва снова и снова задыхается собственными страхами, подкреплёнными догадками. Здесь невыносимо. – Это указание Хонджуна, Сонхва, – выдыхает Юнхо. – И я бы тебе посоветовал его послушаться. Знаю, что сейчас ты готов плюнуть абсолютно на всё и идти напролом, но ты можешь испортить все, что он пытался сформировать слишком долго. Ты знаешь, что он тебя не простит. Сонхва знает. Поэтому не остаётся в своей койке ещё несколько дней. Ему уже намного лучше, и бок не отдаёт болью при каждом прикосновении. Медсёстры иногда выпускают его гулять по внутреннему двору скучной больницы под крыльями набравшего оборота шторма. По Сеулу разносятся вести о предупреждениях служб безопасности, они всё твердят одно: «без особых нужд не выходите на улицу и не подвергайте себя лишнему риску». Сонхва подставляет лицо под капли дождя. Без свежего воздуха он бы уже давно превратился в разлагающееся тело без способности мыслить, бесцельно шатаясь по белым коридорам между палатами, иногда здороваясь со знакомыми больными. Они всё пытаются с Сонхва выйти на контакт, а все мысли его лишь об одном человеке. Бесполезность самого себя вызывает рвотные позывы; то, что он только и делает, что думает о Хонджуне – тоже. Хонджун не навестил его. Ни разу. Не то чтобы Сонхва обижался, просто… Просто в больнице тесно, здесь темно и в то же время слишком светло из-за идеально белых стен. И попытки отвлечься от неоспоримого факта не приводят ровным счётом ни к чему, и Сонхва лишь сильнее закапывает себя в осыпающуюся штукатурку. Палата от мыслей не спасает, но из-за шумящего на фоне телевизора становится чуточку легче переносить одиночество. Да и Юнхо наконец-то объявился в коротком сообщении: «Не волнуйся ты за своего Ким Хонджуна. У него какие-то дела в главном офисе Ли Ёнсу, он тебе точно не ответит». Сонхва готов телефон в стену запустить – всё равно он не приносит пользы. Прикрыв глаза, Сонхва лежит на койке, от нечего делать вслушивается в однотонные слова диктора с потрескавшегося экрана телевизора. – Срочные новости, – слышит Сонхва, но не обращает на этого внимания. Мало ли, вдруг объявление о новой волне бурана в их понимании и правда срочные новости? – Мы сейчас находимся перед зданием главного офиса знаменитого бизнесмена Ли Ёнсу. По данным полиции на этот момент, здание заминировано. Сонхва ослышался. Точно ослышался, потому что здание, в котором сейчас находится Хонджун, не может быть заминировано. Сонхва резко садится, но вся реальность вокруг ощущается замедленной съёмкой. Мозг отдаёт команды быстрее, чем действует тело. Что там говорил Юнхо? «Не пытайся сбежать, потому что Ким Хонджун запретил»? И Сонхва впервые плевать на их слова. Плевать на собственную рану в боку, плевать на лёгкую одежду и слабость в конечностях. Сонхва спрыгивает с кровати, хватает расшнурованные ботинки и выбегает их палаты. На стуле рядом, оперевшись подбородком о грудь, спит Минги, и Сонхва никогда бы ему ничего не сделал, но ситуация сейчас не та, в которой можно позволить себе долго думать. Поэтому он трясущимися руками выуживает из его кармана связку ключей. Когда Сонхва летит на выход, медсёстры и редкие посетители пялятся на него, как на настоящего больного на голову, но в Сонхва пульсирует лишь одно желание, одна неумолимая мысль. Лишь бы успеть. Лишь бы они продержались ещё десять минут. Лишь бы Юнхо ошибся, и Хонджун был бы не там, а за сто тысяч миль, в солнечном Сан-Франциско. Попадая на кнопку на ключах от машины только на третий раз, Сонхва садится на водительское сиденье. Примерное понятие расположение главного офиса даёт Сонхва возможность не тратить время на поиск маршрута в навигаторе. Он жмёт на газ, и машина со скрипом шин об асфальт срывается с места. Кажется, Сонхва по пути собирает все красные светофоры, но плевать настолько сильно, что он несётся наперекор любому знаку, разгоняет по бокам дороги пешеходов. Кровь отбивает в виске сбивчивый ритм, который лишь раздражает сильнее. Сонхва сжимает в руках руль, выкручивает его, уходя в резкие виражи на поворотах. И он обязательно пошутил бы что-то про гонщиков, но все силы, нервы уходят на липкий страх. Сонхва никогда так сильно не боялся. Всё его тело скованно ужасом осознания возможного будущего; события, которые могут совершиться, его загоняют в угол собственного разума. Через лобовое стекло вырисовывается толпа, после и огромное здание со стеклянными стенами. Сонхва тормозит и бросает машину в явно не положенном для остановки месте, но вряд ли хоть кто-то сейчас обратит на это внимание. Он цепляется за плечи людей, расталкивает их перед собой, образуя проход к ограждению. Полиция стоит первым рядом. В руках у них новомодные винтовки, полная экипировка и настороженный взгляд, считывающий любое изменение в здании. И Сонхва, в растянутой футболке и огромных клетчатых штанах, наскоро надетых кроссовках с развязанными шнурками, чувствует себя слишком беспомощным. Диктор рядом всё передает на камеру текущую ситуацию. Люди рядом беспокойно перешёптываются, кто-то даже кричит что-то неразборчивое и не сильно важное. Всё вокруг рассыпается на мелкие моменты, которые связать стоит лишних усилий. Сонхва чувствует, как в уголках глаз скапливаются слёзы. Как же давно он не плакал. Через толпу прорваться оказывается сложнее, чем он предполагал раньше, но спустя ещё минуты две, он стоит за спинами полицейских. Он всё рвётся растолкать и их, перелезть через ограждение. Добежать. Успеть. Спасти. Люди сзади него, будто чувствуя опасные намерения, хватают его за плечи, руки, удерживают на месте, пока он бьётся к зданию, как раненый зверь. – Мне нужно… – Он задыхается собственными словами, а по щекам и правда текут слёзы – самые настоящие, горячие и жгучие; такие, что в душу когтями вгрызаются. Сонхва не помнит, как так получилось, что Хонджун поселился в его сердце. Не помнит, как так получилось, что он сдался под холодными пальцами, который ворошили душу, переворачивая её вверх дном. Может, он и не знал никогда. Хонджун просто был, и Сонхва научился ненавидеть свою нежность в душе к тому, кто этой нежности не хотел. Сонхва знает только то, что не может потерять Хонджуна. Он же вырвет Хонджуна из костей смерти и оставит рядом с собой. Он придёт. Убьёт смерть. И будет смеяться в лицо проигравшей судьбе. – Не время геройствовать! – кричит молодой парень сзади, вцепившись в руку Сонхва и оставляя на коже длинные красные полосы. Сонхва тратит драгоценные мгновения, чтобы повернуться и отцепить парня от себя. Секунда. И, кажется, ничего не происходит, но оглушающий взрыв подкрадывается незаметно. Огонь охватывает здание, а толпу отбрасывает назад ударной волной. Сонхва же не может потерять Хонджуна. Правда?
