Как приручить бога

Тэхён медленно просыпался, его сознание словно выныривало из глубокого, тёплого моря снов, где всё было мягким, спокойным и удивительно уютным. Впервые за долгое время он чувствовал себя отдохнувшим, будто кто-то заботливо снял с его плеч весь груз усталости, накопленный за недели — нет, месяцы — бесконечной учёбы, работы и попыток удержать свою жизнь от того, чтобы она окончательно не рассыпалась. Его нос, ещё вчера заложенный так, что каждый вдох был мучением, теперь дышал свободно, хотя лёгкий дискомфорт всё ещё оставался. Горло побаливало, но уже не саднило, как наждачная бумага, а тело, хоть и сохраняло лёгкую слабость, больше не казалось чужим, тяжёлым, неподъёмным. Он лежал, наслаждаясь этим редким ощущением покоя, и его веки медленно приоткрылись, позволяя утреннему свету, лившемуся через занавески, мягко коснуться его лица. Сеул за окном уже проснулся: приглушённый шум машин, далёкие голоса прохожих, слабый гул вентилятора в углу комнаты — всё это создавало привычный фон, который обычно успокаивал Тэхёна. Но в этот момент что-то было… не так. Он нахмурился, пытаясь понять, что именно его беспокоит. Его голова покоилась на чём-то тёплом, твёрдом, но удивительно удобном. Это не была подушка — подушка не дышит, не поднимается и не опускается в медленном, ритмичном движении. Тэхён замер, его сердце пропустило удар, и он медленно повернул голову, боясь того, что увидит. Его щёки вспыхнули, когда до него дошло: он лежал не на подушке. Это была мужская грудь. Чья? Конечно, Чонгука. Тэхён подскочил, как ужаленный, его тело сработало быстрее, чем разум, и он отполз назад, прижавшись спиной к холодной стене. Его сердце заколотилось так громко, что он был уверен — оно разбудит весь дом. Его глаза, широко распахнутые, уставились на Чонгука, который уже проснулся и теперь лежал, слегка приподнявшись на локте. Его длинные волосы были растрёпаны, чёрная футболка помялась, а тёмные глаза смотрели на Тэхёна с такой нежностью, с такой искренней заботой, что Тэхён почувствовал, как его лицо пылает ещё сильнее. В сознании, словно яркие вспышки, начали мелькать события вчерашнего вечера: Чонгук, вернувшийся с работы, его тревожный голос, его тёплые руки, обнимающие его, и… и их поцелуй. Тот самый поцелуй, который, как сказал Чонгук, должен был исцелить его, передать ему божественную энергию. И, чёрт возьми, это сработало. Но теперь, в утреннем свете, осознание того, что он позволил Чонгуку поцеловать себя, что он ответил на этот поцелуй, пусть слабо, неумело, заставило Тэхёна буквально сгорать от смущения. Он сжал губы, пытаясь взять себя в руки. — Ты как? Уже лучше себя чувствуешь? — спросил Чонгук, его голос был низким, мягким, словно он боялся спугнуть Тэхёна. В его взгляде не было ни грамма издёвки, ни намёка на то нахальное божественное высокомерие, которое иногда проскальзывало в его поведении. Только забота, такая глубокая, такая искренняя, что Тэхён почувствовал, как его сердце сжимается. — Д-да… л-лучше… — выдавил он, его голос был хриплым, дрожащим, и он отвёл взгляд, не в силах выдержать этот тёплый, проницательный взгляд Чонгука. Его щёки пылали, и он прижал ладони к лицу, словно пытаясь спрятаться. Кто бы поверил, что его вчера лечили поцелуями? Поцелуями! И как Чонгук мог быть таким спокойным, таким уверенным, когда Тэхён буквально горел изнутри от смеси смущения, стыда и… чего-то ещё, чего он не хотел признавать? Чонгук слегка улыбнулся, его лицо озарилось той самой улыбкой, которая всегда заставляла Тэхёна чувствовать себя уязвимым. Он медленно сел на кровати, его движения были плавными, почти кошачьими, и он наклонился чуть ближе, но всё ещё держал дистанцию, словно боялся переступить невидимую черту. — Хорошо, — сказал он, его голос был полон облегчения. — Я рад, что тебе лучше. Ты вчера… ты меня напугал, Тэхён. Ты был таким горячим, таким слабым… Я не знал, что делать. Тэхён сглотнул, его пальцы нервно теребили край одеяла, которое всё ещё было сбито в комок у его ног. Он вспомнил, как Чонгук прижимал его к себе, как его сильные руки обнимали его, словно он был чем-то хрупким, драгоценным. Вспомнил, как его губы, тёплые, осторожные, коснулись его собственных, и как он, несмотря на слабость, несмотря на лихорадку, ответил — слабо, неумело, но ответил. Это было так… странно. Так неправильно, но в то же время так… правильно. Он не мог понять, как это возможно, как Чонгук, этот бог войны, мог быть таким нежным, таким заботливым, таким… человечным. И как он сам мог позволить этому случиться. — Ты… правда меня поцеловал, чтобы… вылечить? — спросил Тэхён, его голос был едва слышен, и он всё ещё не смотрел на Чонгука, боясь, что его взгляд выдаст слишком многое. Чонгук кивнул, его лицо стало серьёзнее, но в его глазах всё ещё теплилась та же нежность. — Да, — сказал он, его голос был твёрдым, но мягким. — Моя энергия… она может исцелять. Но для этого нужен был контакт. Я не хотел тебя пугать, Тэхён. И я… я не хотел, чтобы ты думал, что я пытаюсь… — он замялся, подбирая слова, — воспользоваться тобой. Я просто хотел помочь. Тэхён наконец поднял взгляд, и их глаза встретились. В этот момент он почувствовал, как его сердце пропустило удар. Чонгук смотрел на него так, будто он был единственным человеком в мире, будто всё, что имело значение, — это его здоровье, его благополучие. И это было слишком. Слишком много. Тэхён сжал губы, пытаясь справиться с волной эмоций, которые захлёстывали его. Он не знал, как реагировать, не знал, что сказать. Всё, что он знал, — это то, что Чонгук был рядом, когда он был болен, что он подменил его на работе, что он держал его в своих объятиях, пока он спал, и что этот поцелуй, этот странный, невероятный поцелуй, действительно помог ему. — Я… спасибо, — пробормотал он, его голос был тихим, но искренним. — Я не знаю, как это работает, но… я правда чувствую себя лучше. Чонгук улыбнулся, и эта улыбка была такой яркой, такой тёплой, что Тэхён почувствовал, как его собственные губы невольно растягиваются в ответ. Он всё ещё прижимался к стене, его щёки всё ещё пылали, но теперь в этом смущении было что-то другое — не только стыд, но и… благодарность. И, может быть, что-то ещё, что он пока не был готов назвать. — Ты голоден? — спросил Чонгук, его голос стал чуть более лёгким, словно он пытался разрядить атмосферу. — Я могу приготовить что-нибудь. Хотя… — он усмехнулся, потирая затылок, — ты знаешь, что я не лучший повар. Но я могу попробовать. Что едят люди когда болееют? Тэхён, всё ещё прижимавшийся спиной к стене, моргнул, его щёки всё ещё пылали от смущения, вызванного воспоминаниями о вчерашнем поцелуе и тем, как он проснулся, уткнувшись в грудь Чонгука. Его сердце колотилось, но вопрос Чонгука, заданный с такой искренней простотой, заставил его губы дрогнуть в слабой улыбке. Он кашлянул, пытаясь прогнать хрипотцу из горла, которое всё ещё слегка саднило, и отвёл взгляд, чтобы скрыть румянец, который, казалось, не собирался уходить. — Кашу… — пробормотал он, его голос был тихим, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка, как будто он пытался вернуть себе привычную уверенность. — Кашу с мёдом, например. Это… успокаивает. И легко глотать, когда горло болит. Чонгук кивнул, его лицо стало серьёзнее, словно он получил важное задание. Он встал с кровати, его движения были плавными, но в них чувствовалась та же божественная грация, которая всегда делала его похожим на существо из другого мира. — Каша с мёдом, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Я справлюсь. Ты оставайся здесь, отдыхай. Я сейчас вернусь. Тэхён хотел возразить, сказать, что он сам может приготовить, что не стоит Чонгуку возиться, но слабость, всё ещё сковывавшая его тело, и взгляд Чонгука, полный решимости и заботы, заставили его промолчать. Он только кивнул, откидываясь на подушку, и натянул одеяло до подбородка, словно пытаясь спрятаться от этого странного, тёплого чувства, которое разливалось в груди. Он слышал, как Чонгук вышел из спальни, как его шаги гулко раздались по деревянному полу, а затем начался лёгкий шум на кухне — звяканье кастрюль, звук воды, льющейся из крана, и приглушённое бормотание, словно Чонгук разговаривал сам с собой, пытаясь разобраться, как варить кашу. Тэхён закрыл глаза, его мысли кружились, возвращаясь к вчерашнему вечеру. Он вспомнил, как Чонгук прижимал его к себе, его сильные руки, такие осторожные, такие тёплые, его голос, полный тревоги и заботы. И тот поцелуй… Тэхён сжал губы, чувствуя, как его щёки снова вспыхивают. Это было не просто прикосновение губ — это было что-то большее, что-то, что заставило его почувствовать себя живым, даже сквозь лихорадку и слабость. Он до сих пор не мог поверить, что позволил этому случиться, что ответил, пусть слабо, неумело, но ответил. И теперь, лёжа в своей кровати, он чувствовал, как его сердце сжимается от смеси смущения, страха и… благодарности. Чонгук не просто вылечил его — он был рядом, когда Тэхён был слаб, когда он был уязвим, и это было так ново, так непривычно, что Тэхён не знал, как с этим справиться. На кухне тем временем раздавались звуки, которые заставляли Тэхёна то и дело прислушиваться. Он услышал, как Чонгук что-то уронил — кажется, ложку, — а затем его приглушённое «Проклятье, как это работает?» вызвало у Тэхёна лёгкую улыбку. Он представил, как Чонгук, бог войны, который, по его собственным словам, сражался с небесными змеями, стоит у плиты и пытается разобраться с овсянкой. Это было так нелепо, так… мило, что Тэхён почувствовал, как его смущение отступает, уступая место чему-то тёплому, почти уютному. Через двадцать минут Чонгук вернулся в спальню, держа в руках поднос с дымящейся миской каши и чашкой чая. Запах мёда и чего-то слегка подгоревшего — видимо, Чонгук всё-таки перестарался с плитой — наполнил комнату. Он поставил поднос на тумбочку рядом с кроватью, его лицо было сосредоточенным, но в его глазах мелькала лёгкая неуверенность, как будто он боялся, что Тэхён сейчас начнёт ворчать на его кулинарные способности. — Вот, — сказал он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась гордость. — Каша с мёдом. Я… надеюсь, это съедобно. И чай. Сона говорила, что чай с мёдом помогает, когда горло болит. Тэхён приподнялся на локтях, его взгляд скользнул по миске, где овсянка выглядела слегка комковатой, но пахла вполне аппетитно. Он посмотрел на Чонгука, который стоял рядом, слегка нахмурив брови, словно ожидая вердикта, и не смог сдержать улыбки. — Выглядит… неплохо, — сказал он, его голос всё ещё был хриплым, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка. — Для бога войны, который еще недавно воевал с моей техникой. Чонгук фыркнул, его губы растянулись в улыбке, но он не стал спорить. Вместо этого он сел на край кровати, внимательно наблюдая, как Тэхён осторожно взял ложку и попробовал кашу. Вкус был… странным. Овсянка была слегка переварена, мёд добавил сладости, но что-то в ней было не так — может, Чонгук добавил слишком много воды или, еще что-то. Но Тэхён, глядя на серьёзное лицо Чонгука, на его напряжённый взгляд, полный ожидания, не смог сказать ничего плохого. — Вкусно, — соврал он, проглотив ещё одну ложку и запивая её чаем. — Спасибо. Чонгук улыбнулся, и эта улыбка была такой яркой, такой искренней, что Тэхён почувствовал, как его сердце снова сжимается. Он отвёл взгляд, сосредоточившись на миске, чтобы скрыть румянец, который, казалось, стал его постоянным спутником в присутствии Чонгука. Они молчали, но тишина была тёплой, уютной, как одеяло, которое Чонгук вчера так заботливо поправлял. Тэхён ел медленно, чувствуя, как слабость постепенно отступает, а горло становится чуть менее болезненным. Он знал, что это не только из-за каши или чая. Это было из-за Чонгука — его заботы, его присутствия, его… энергии, которая всё ещё, казалось, струилась в его венах после вчерашнего поцелуя. — Ты… правда чувствуешь себя лучше? — спросил Чонгук через несколько минут, его голос был тихим, но в нём чувствовалась тревога. Он наклонился чуть ближе, его глаза внимательно изучали лицо Тэхёна, словно он искал малейший намёк на то, что тот всё ещё болен. Тэхён кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке. — Да, — сказал он, его голос стал чуть твёрже. — Правда. Еще не полностью выздоровел. Но мне лучше. Чонгук молчал, его взгляд стал ещё более внимательным, словно он пытался разгадать, что скрывается за слабой улыбкой Тэхёна. Его тёмные глаза, обычно такие уверенные, сейчас казались нерешительными, почти уязвимыми. Он слегка наклонился вперёд, но всё ещё держал дистанцию, будто боялся переступить невидимую границу. — Позволишь… ещё раз тебя поцеловать, чтобы ты быстрее выздоровел? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно эти слова вырвались у него случайно, но в них чувствовалась искренняя надежда. Его голос дрогнул, и он тут же отвёл взгляд, словно смутившись собственной смелости. Пальцы Чонгука нервно сжали край одеяла, лежавшего на кровати, и он слегка прикусил губу, ожидая ответа. Тэхён замер, его глаза широко распахнулись, а сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова заколотилось так громко, что он был уверен — Чонгук это слышит. Его щёки, и без того розовые, вспыхнули ещё ярче, и он инстинктивно вжался в подушку, сжимая ложку в руке так сильно, что пальцы побелели. Поцелуй? Снова? Его разум закружился от паники и… чего-то ещё, чего он не хотел признавать. Он вспомнил вчерашний поцелуй — тёплый, осторожный, наполненный чем-то, что заставило его почувствовать себя живым, несмотря на лихорадку. Но сейчас, в утреннем свете, без тумана болезни, мысль о новом поцелуе казалась одновременно пугающей и… заманчивой. — Т-ты серьёзно? — выдавил Тэхён, его голос был хриплым, дрожащим, и он проклял себя за то, как жалко это прозвучало. Он попытался взять себя в руки, но его взгляд метался от лица Чонгука к миске с кашей, словно она могла спасти его от этого разговора. — Я… я имею в виду… это правда… нужно? Для лечения? Чонгук слегка улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое, успокаивающее, но в то же время озорное, как будто он знал, как сильно его слова смутили Тэхёна. Он медленно кивнул, его глаза снова встретились с глазами Тэхёна, и на этот раз в них не было ни капли неуверенности. — Это помогает, — сказал он, его голос стал чуть ниже, мягче. — Моя энергия… она работает лучше всего, когда… — он замялся, подбирая слова, — когда есть связь. Эмоциональная. Физическая. Я не хочу тебя заставлять, Тэхён. Если ты не хочешь, я не буду. Но… — он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее, — я хочу, чтобы ты был здоров. Полностью. Тэхён сглотнул, чувствуя, как горло снова пересохло, несмотря на чай. Его мысли путались, сердце колотилось, а в груди разливалось тепло, которое он не мог игнорировать. Он знал, что Чонгук говорит правду — вчерашний поцелуй действительно помог, он чувствовал это в своём теле, в том, как слабость отступала, как жар спадал. Но мысль о том, чтобы позволить этому случиться снова, намеренно, без оправдания лихорадки, заставляла его чувствовать себя уязвимым, обнажённым. И всё же… взгляд Чонгука, такой искренний, такой заботливый, делал невозможным просто отмахнуться. — Я… — начал Тэхён, но его голос сорвался. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться с мыслями. — Это… это странно, знаешь? Ты — бог войны, а я… я просто… — он замолчал, не зная, как закончить. Просто человек? Просто Тэхён? Он не знал, как выразить то, что чувствовал. Но Чонгук, кажется, понял. — Ты не «просто», Тэхён, — тихо сказал Чонгук, его голос был полон убеждённости. — Ты… особенный. Для меня. И я не хочу, чтобы ты болел. Позволь мне помочь. Пожалуйста. Эти слова ударили Тэхёна сильнее, чем он ожидал. Он почувствовал, как его горло сжалось, а в груди стало тесно от эмоций, которые он не мог назвать. Он посмотрел на Чонгука — на его растрёпанные волосы, на его тёмные глаза, в которых не было ничего, кроме заботы и чего-то ещё, чего Тэхён боялся распознать. Он медленно кивнул, почти незаметно, его щёки пылали, а сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. — Хорошо, — прошептал он, его голос был едва слышен. — Только… не делай это слишком… страстно, хорошо..? Чонгук рассмеялся — тихо, тепло, и этот звук заставил Тэхёна почувствовать себя чуть менее напряжённым. Он придвинулся ближе, его движения были медленными, осторожными, словно он давал Тэхёну возможность передумать. Но Тэхён не отстранился. Он сидел, замерев, его руки всё ещё сжимали одеяло, а взгляд был прикован к лицу Чонгука, которое теперь было так близко, что он мог видеть каждую ресницу, каждый изгиб его губ. Чонгук наклонился, его тёплое дыхание коснулось щеки Тэхёна, и на секунду всё вокруг, казалось, замерло. Когда их губы наконец встретились, это было мягко, почти невесомо, но в этом прикосновении чувствовалась та же энергия, что и вчера — тёплая, живая, словно ток, пробегающий по венам. Тэхён закрыл глаза, его тело невольно расслабилось, и он почувствовал, как слабость в его теле отступает ещё дальше, как горлу становится легче, как тепло Чонгука заполняет каждую клеточку его существа. Поцелуй длился всего несколько секунд, но когда Чонгук отстранился, Тэхён почувствовал, что задыхается — не от болезни, а от того, как сильно его сердце колотилось. Он открыл глаза, встречаясь с взглядом Чонгука, и увидел в нём ту же нежность, смешанную с лёгкой улыбкой. — Ну как? — спросил Чонгук, его голос был чуть хриплым, но в нём чувствовалась искренняя забота. — Лучше? Тэхён сглотнул, пытаясь найти свой голос. Его щёки всё ещё горели, но он кивнул, не в силах отвести взгляд. — Да, — тихо сказал он. — Лучше. Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Тэхён почувствовал, как его собственные губы невольно растягиваются в ответ. Он всё ещё не понимал, что происходит между ними, не понимал, как бог войны может быть таким нежным, таким заботливым, но в этот момент ему не хотелось разбираться. Он просто хотел, чтобы это тепло, эта забота, этот момент длились чуть дольше. *** После того как Тэхён с тихой улыбкой признал, что чувствует себя лучше, Чонгук будто воспрял духом. Его глаза вспыхнули ярким светом, в котором сплелись облегчение, гордость и неожиданная нежность. Он выпрямился, как воин, только что одержавший важную, пусть и мирную победу, и в следующий момент — словно бы вспомнив, что он всё ещё в земном мире, среди смертных и болезней — метнулся прочь, словно в нём проснулся инстинкт гиперопекающего хранителя. — Не двигайся. Оставайся здесь. Я сейчас всё устрою, — бросил он торопливо, уже исчезая за дверью. Он унёс поднос на кухню, бормоча что-то про «человеческие обычаи» и «слишком много воды в этой каше». Тэхён слышал, как он возится на кухне, звеня посудой, и один раз даже раздался подозрительный хлопок, после которого Чонгук громко выругался — кажется, он снова перепутал кнопки на микроволновке, пытаясь подогреть что-то. Тэхён уткнулся в одеяло, пытаясь сдержать смех. Он чувствовал, как внутри медленно тает лёд одиночества и страха, который окружал его в последние дни болезни. Теперь вместо этого — тёплый, домашний свет, неповоротливо-нежная забота и этот странный бог, путающий чайник с артефактом. Когда Чонгук вернулся, он нёс в руках нечто большое, пушистое и, судя по выражению его лица, чрезвычайно важное. Это был плед. Гигантский, старый, пахнущий лавандовым саше и временем. Он разложил его, как жрец расстилает алтарную ткань, и с серьёзным лицом начал укутывать Тэхёна. — О, нет, — пробормотал Тэхён, начиная понимать, к чему идёт дело. — Да, — с невозмутимым видом отозвался Чонгук. — Тепло — основа исцеления. Так говорили старейшины. А ты… ты слаб, словно листья на ветру в последний день осени. — Это звучит… очень поэтично. Но я уже под одеялом, — попытался возразить Тэхён, но Чонгук уже заправлял уголки пледа под его бока, словно мастер укладки саркофагов. — Под одеялом ты не защищён полностью. Сквозняки коварны. Они проникают между слоями, как змеи под камнями. Этот плед… он не просто плед. Он — барьер. Стена. Щит. — Я похож на буррито. — Ты похож на человека, которому станет лучше, — невозмутимо поправил Чонгук, с удовлетворением оглядывая свою работу. Тэхён был укутан так, что едва мог шевелиться. Он выглядел как кокон, из которого могла появиться новая форма жизни. Или, по крайней мере, очень упрямый студент, прошедший через болезнь и божественное вмешательство. Несколько минут Чонгук просто сидел рядом, напряжённо всматриваясь в лицо Тэхёна. Он выглядел так, словно пытался силой взгляда выявить остатки лихорадки, выследить каждый симптом и лично изгнать его обратно в царство болезней. — Ты хочешь… воды? Или… чай? Или… какую-то пищу для исцеления? — вдруг спросил он, встрепенувшись, будто вспомнил о чём-то важном. — Я в порядке, правда. — Это звучит подозрительно. Я сам приготовлю тебе чай. И фрукты! Сладкие… округлые… земные плоды. Они укрепляет жизненные потоки. — Земные плоды? Ты имеешь в виду… яблоки? — Я точно не помню, как они называются, — признался он, уже убегая. — Но они круглые. И вкусные. Вскоре из кухни донеслось звяканье ножей и возглас: «Почему эта штука такая скользкая?!» — вероятно, он пытался почистить апельсин. Тэхён лежал, спрятав лицо в подушку, и тихо смеялся. Эта нелепость… была прекрасна. И так невыносимо трогательна. Чонгук вернулся с подносом, на котором стояла дымящаяся кружка чая, грубо нарезанные яблоки и апельсины, а ещё — почему-то — пачка печенья. — Ешь, — торжественно произнёс он. — Это всё полезное. Я проверял. Ну… почти всё. — Печенье? Это тоже часть… лечебной программы? — Это… это радость. Радость — важна. Когда ты болеешь, твоя душа слабеет, а сладкое… оно возвращает ей вкус к жизни. — Это не научно. Но мило. — Это по-божественному. Я видел, как одна старуха вылечила себя пирогом еще во времена Чосона. Я не спорю с пирогами. Тэхён попробовал яблоко. Оно было нарезано так неумело, что скорее походило на странный геометрический опыт. Но оно было сладким. Тёплым. Настоящим. И от этого — самым вкусным. — Спасибо, Чонгук, — тихо сказал он. — Правда. И в этих двух словах было больше, чем благодарность за яблоки или чай. Это была благодарность за тепло. За внимание. За то, что кто-то остался рядом, когда всё было так хрупко. Чонгук, сияя от гордости, сел рядом и продолжил наблюдать, как Тэхён ест, при этом не забывая каждые две минуты поправлять плед или подливать чай. Он запретил Тэхёну вставать, даже чтобы взять салфетку, и сам вытирал его губы, приговаривая: — Смертные не должны напрягаться после поцелуя бога. Это древний закон. — Это выдуманный закон. — Теперь он древний. Весь день Чонгук не отходил от Тэхёна дальше, чем на несколько шагов, словно невидимая нить связывала его с тем, кто лежал под пледом на диване в гостиной. Он кружил вокруг него с такой заботой, что любой, кто оказался бы свидетелем этой сцены, наверняка принял бы его за многодетную мать, а не за падшего бога. И даже сам Тэхён, несмотря на легкую раздраженность, не мог сдержать тёплого чувства внутри — это была та редкая, обезоруживающая забота, от которой невозможно отгородиться даже сарказмом. Чонгук постоянно проверял, не дует ли от окна, не холодно ли, не сбилось ли одеяло. Он поправлял его с таким видом, словно от расположения этой тряпки зависела судьба мира. Когда Тэхён, недовольно шевельнувшись, скинул плед, которому, по его словам, «уже место в прачке», Чонгук тяжело вздохнул, как человек, лишённый смысла жизни. — Ты сбросил одеяло, — укоризненно заметил он, хватая край ткани, словно это был ускользающий артефакт. — Мне жарко, — буркнул Тэхён, полулежа на подушках. — Лето на дворе, между прочим. Может, ещё и обогреватель включишь? Но Чонгук будто не слышал. Его глаза засверкали, когда он вспомнил кое-что крайне важное — или, по крайней мере, так ему казалось. С воодушевлением он вскочил и, громыхая ящиками, извлёк из комода пару плотных, явно старомодных шерстяных носков. Тёмно-серые, пушистые, с чуть растянутыми резинками, они выглядели как нечто, пережившее войну и две стирки кипятком. — Это защита для ног! — торжественно провозгласил Чонгук, размахивая носками, будто держал в руках магический жезл. — Холод проникает в тело через стопы. Я читал об этом! Смертные теряют тепло именно так! — Смертные, говоришь… — хрипло усмехнулся Тэхён. — Сейчас +28. Лето. Жаркое лето. Эти носки — потенциальное оружие массового перегрева. — Профилактика — залог выживания, — не сдавался Чонгук, всё ещё стоя с носками в руках, как полководец на страже мира. — Ты что, вычитал это в трактате «Как вылечить смертного»? — фыркнул Тэхён. — Если я в них вспотею, мне станет только хуже. — Но они уютные… — А я не котёнок, которого нужно укутывать! — Тэхён закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули. Чонгук, проиграв первую битву, вздохнул с трагическим величием, сложил носки и аккуратно положил их рядом — как оружие, которое может понадобиться в критический момент. Но уже через полчаса нашёл себе новую миссию. Наступило время обеда. — Тебе нужен настоящий суп, — заявил он с важностью, словно выносил приговор. — Больные должны есть суп. Это прописано… ну, везде. Это же элементарно: суп — это жизнь. — Если ты сейчас скажешь, что варил его на Олимпе, я выпрыгну в окно, — отозвался Тэхён, приподнимаясь на локтях. — Нет, но могу сварить здесь, — невозмутимо ответил Чонгук. — У тебя в холодильнике есть курица. Немного… эээ, полузамороженная. И какие-то овощи. Думаю, этого достаточно. — Хочу быть свидетелем. В случае пожара — буду первым, кто вызовет спасателей. — Ты не доверяешь моим кулинарным способностям? — Чонгук округлил глаза. — После того, как ты пытался поджарить хлеб в микроволновке, нет, не доверяю. — Я тогда только учился! — Моя кухня — не лаборатория для новичков. Тем не менее, спустя пару минут, Тэхён, укутанный всё тем же злосчастным пледом, устроился за столом, наблюдая, как Чонгук с внушительной серьёзностью занимается готовкой. Он открывал шкафчики, будто это были древние сундуки, заглядывал в телефон, шепча себе под нос: — «Как сварить суп для больного человека». Ладно. Шаг первый… Воду он налил с запасом. Впрочем, когда она закипела и начала активно вырываться наружу, Чонгук, перепутав режимы, включил не тот переключатель и вызвал бурное шипение. Он подпрыгнул, испугавшись звука, затем громко объявил: — Всё под контролем. Это просто… водяная атака. Я справлюсь. Тэхён только хмыкнул, наблюдая, как его бог ведёт героическую борьбу с овощами. Морковка ускользнула, выскочив из рук Чонгука и покатилась под стол. — Эй! Стой! — воскликнул он, кинувшись следом. — Я не проиграю овощу! Даже если это его территория! Он исчез под столом с таким драматизмом, что Тэхён, не выдержав, рассмеялся, невольно схватившись за горло. — Ты точно бог войны? — сквозь смех спросил он, когда Чонгук, взъерошенный, но довольный, вылез из-под стола, держа в руке добытую морковку, как трофей. — Я бог, который побеждает всё. Даже этот овощь, — ответил он с гордостью, будто действительно только что обезвредил демона. Когда суп, наконец, был готов, его внешний вид вызывал лёгкое недоумение: бульон мутноват, лапша напоминала нечто между кашей и пюре, а курица выглядела как-то… подозрительно... Но Тэхён, заметив, как торжественно Чонгук ставит перед ним миску, не сказал ни слова. Он взял ложку, сделал вид, что ест, и кивал всякий раз, когда тот с волнением спрашивал: — Ну? Как? Вкусно, да? Прямо как в лучшем лазарете? — Удивительно… насыщенный вкус, — осторожно ответил Тэхён, стараясь не дать бровям выдать его настоящие ощущения. С каждым часом ему действительно становилось легче: дыхание восстановилось, температура спадала, горло почти не болело. Он даже чувствовал прилив сил. Но Чонгук, похоже, не собирался снижать градус заботы. — Надо, чтобы ты расслабил разум, — сказал он к вечеру, роясь в ноутбуке Тэхёна. — Я нашёл фильм. Старый. Люди смотрят это, чтобы почувствовать любовь. Или посмеяться. Или… заплакать, кажется. — Что за жанр? — «Ромком». Это значит… романтическая комедия? — Да, — усмехнулся Тэхён. — Это значит, что герои будут спорить, влюбляться, снова спорить и потом целоваться под дождём. — Слишком много слов. И дождя, — хмуро пробормотал Чонгук, но всё же вспомнил как работает ноутбук и включил фильм. Они устроились на кровати — Тэхён под пледом, Чонгук немного в стороне, явно соблюдая границы, но всё же близко. В течение фильма Чонгук не мог молчать. — Почему они просто не сразятся за свою любовь? — недоумевал он. — Или хотя бы устроят дуэль. — Потому что не все решают вопросы кулаками. — Но они страдают. Зачем страдать? Можно просто поцеловаться. Тэхён прыснул от смеха, чуть не пролив чай. Он прикрыл губы рукой, чтобы сдержать смешок, но не вышло. — Ты невозможен, — прошептал он. — В твоей голове любовь — это боевое искусство. — И оно работает, — серьёзно сказал Чонгук. — Поцелуи помогают. Ты сам говорил, что тебе стало легче после нашего поцелуя. — Это потому что ты бог. Мне помогла твоя сила, а не сам поцелуй… — пробормотал Тэхён, уткнувшись в кружку. — Не правда. Он тоже помог, — мягко сказал Чонгук, его голос стал почти ласковым. — Но я не настаиваю. Просто… ты выглядишь лучше. Когда фильм закончился, Тэхён начал было вставать, но Чонгук уже хлопотал над ним, как заботливая медсестра: поправлял подушку, убирал чашку, перестилал плед. — Я не ребёнок, — сказал Тэхён с тёплой усмешкой. — Я справлюсь. Правда. — Я знаю, — ответил Чонгук и чуть отступил, но не ушёл. Он остался сидеть на краю кровати. Просто смотрел. Его взгляд был серьёзным, полным непоколебимого внимания и… чего-то ещё, неуловимого, что щекотало Тэхёну грудную клетку. Тот уже почти засыпал, но чувствовал, как это присутствие окутывает его, как будто между ними растягивалась тёплая магическая вуаль. Не страх, не настороженность, не долг — нет. Это было что-то простое и человеческое. Забота. И именно она, вся такая сумбурная, чрезмерная и смешная, сделала этот день — несмотря на жар, кашель, неудачный суп и шерстяные носки — по-настоящему счастливым.