Возвращение домой

День за днём себя виню во всём,что произошло

Сначала думал "время лечит", "то что было прошло"

Прошло насквозь словно ножом, я больше так не хочу.

Я без тебя не могу.

Биохакеры - "пустота внутри"

Эдмунду хотелось убежать — неважно куда, лишь бы подальше отсюда. Подальше от назойливого внимания, непривычных прикасаний и этого странного немецкого языка. Было страшно. Не так страшно было умирать, как проснуться в совершенно незнакомом месте в одиночестве. Это место не было страной Аслана, не было поместьем профессора Кирка и даже не их родительским домом. Это не было тем местом, куда он мог вернуться — просто какое-то место, полное чувства тревожности. Много незнакомых взглядов преследовали его повсюду. Казалось, что он никогда не был один. Кто-то обязательно да был рядом — неважно, были это дети или более взрослые люди. Хотелось больше всего вернуться в Нарнию — его безопасную гавань. Созерцать каждое утро яркие рассветы над морем под пение нимф. Больше всего Эдмунду нравилось смотреть на рассвет с высокой башни их замка Кэр-Паравель — оттуда открывался самый лучший вид. Ощущать на себе нежные касания, чувствуя фибрами души чужую улыбку на чуть загорелой коже от постоянных плаваний на солнце. А позади слышать мягкий дразнящий смех Люси... Если бы Питер и Сьюзен только попали опять в Нарнию... они бы смогли понять, вспомнить, каково это — чувствовать себя дома. Пытаясь докричаться хоть до кого-то — парень с ужасом понял, что вместо слов из его глаз текут слёзы. Слёзы, которые он сам был не в силах остановить, ведь в памяти всплывали совершенно другие образы. Их мама всегда говорила о том, что Эдмунд слишком эмоциональный — весь в отца — и, словно пытаясь доказать обратное, брюнет лишь сильнее замкнулся в себе, предпочитая стороннее наблюдение. Лишь спустя годы правления в Нарнии, находясь ближе к своей семье, парень понял, что ему не нужно от них прятаться. Но именно сейчас он хотел не просто спрятаться, а сбежать. Проснувшись в этом месте, его эмоции словно вырвались наружу — его последняя защита дала трещину. Сейчас матери не было рядом, как и не было Питера, Сьюзен и Люси, вместо них рядом кружились совершенно другие люди. И именно в этот момент было одиноко. Осознавать, что любимых людей нет рядом с тобой, тяжело, как и тяжело привыкать к этому. Чувство беспомощности, когда ты ничего не можешь сам сделать, накрыло с головой. Хотелось исчезнуть — закрыть глаза и оказаться в совершенно другом месте. Казалось, стоило ему закрыть глаза, и брюнет вновь окажется в поместье профессора, играя в прятки со своим братом и сёстрами. Но каждый день, открывая глаза, Певенси видел лишь белый потолок и детскую деревянную кроватку, сквозь которую была видна большая просторная комната с другими кроватками. Первые месяцы осознавания, что он — Эдмунд Певенси вновь стал ребёнком, были словно в тумане. В надежде, что это всё сон. Никто из них не умер, просто ужасно длинный сон — стоит только проснуться, и всё вернётся на круги своя. Но шло время, а сон не исчезал, ничего не происходило. Наверное, именно в этот момент парень понял, что у него нет выбора, кроме как принять этот факт — он переродился. Он больше не был Эдмундом Певенси, родившимся в 1930 году, и даже не был королём Эдмундом Справедливым, теперь он — Эдмунд Кейнс, сирота из Германского детского дома на окраине Арниса в 21 веке "«Прежде всего мы семья, а уже после короли и люди», — Эд помнит, как после их коронации, стоя на северной башне Кэр-Паравеля, Питер нашёл его, чтобы сказать эти слова. Между ними не было извинений, не было объятий, как прежде с Люси и Сью, лишь безмолвная поддержка. Такая поддержка от старшего брата была в новинку. Нет, не только поддержка, казалось, он впервые посмотрел на Питера по-другому. Перед ним не было няньки, что ищет одобрения их родителей — как он всегда и считал, просто был старший брат, что заботится о нём. Эдмунд Певенси в свои 10 лет не привык полагаться на других. Он вёл себя подобно... ежу, готовый уколоть всех своими острыми иглами. Но в ту секунду что-то внутри щёлкнуло настолько, что брюнет доверительно прижался к левому тёплому боку брата, ощущая лёгкую дрожь от холодного ветра. Они были семьёй... Ему нужна была прошлая жизнь, его неидеальная, но любимая семья и Нарния. Всё, что он потерял, было всем для него. И другого совершенно не хотелось. Время перед глазами пролетало очень быстро. Оказаться в теле ребёнка было неприятным, но фактом, от которого нельзя было отказаться. Всё, что оставалось Эду, — пытаться свыкнуться. Спустя несколько долгих, скучных и однообразных лет, Эдмунд Пе-Кейнс привык ко многому: к немецкому языку, к тому, что все считают его ребёнком, к своим детским возможностям... И даже к невообразимым технологиям вокруг себя. Но привыкнуть к своей «семье» было сложно. Пока остальные дети весело играли в детские игрушки вокруг него, мальчик с ностальгией наблюдал. Они не могли быть его семьёй, как бы все воспитатели ни утверждали этого, брюнет не мог называть этих людей своей семьёй. У него есть только один брат и две сестры, больше ему не нужно... Наверное, из-за этого он и чувствовал себя чужим в этих стенах. Другим. Чем-то напоминало те времена, когда их отец отправился на войну, а их отправили к профессору Кирку. Что-то давило, не давало покоя. Этого не должно происходить, всё должно быть не так. Но даже желания быть здесь, в окружении детей — ментально младше его — не было. Для Эдмунда эти игры, развлечения казались... слишком громкими, ненужными. Когда тебе ментально за 30, хотелось чего-то другого. Хотелось тихих чаепитий вместе с Люси и фавными, громкого звука лязганья мечей друг об друга на полях и мимолётного взгляда карих глаз... Хотелось совершенно другого, а не громких визгов. Наверное, именно поэтому он предпочитал быть с Марго — единственной примерной его ровесницей среди воспитателей. Чем-то она ему напоминала Сьюзен своей обеспокоенностью. Всё время она любила рассказывать ему разные смешные истории из своей жизни. И Эд ловил себя на мысли, что улыбается, слушая, как девушка рассказывает о том, как сдавала свои экзамены в университете. Сказать, что он был удивлён её суеверностью, ничего не сказать. Он и сам был взволнован когда-то перед своими экзаменами, особенно перед административным правом. И Люси очень любила над ним мягко подшучивать по этому поводу. Но у Марго были свои обязанности, как у воспитателя их детского дома, поэтому, когда блондинка была занята, чаще всего мальчик проводил время со старшими воспитанниками. Они не жаловались на его присутствие, лишь кидали нахмуренные взгляды в его сторону. Но, по крайней мере, не лезли, как это делают некоторые его сверстники. Старшими воспитанниками были дети от 16 до 18 лет, как раз его физический возраст на момент... попадания сюда. В отличие от младших, они не лезли на рожон, предпочитая тусоваться в своих небольших компаниях. Видеть среди этих громил шестилетнего Эда должно было быть забавно. Барта, как ни старалась, не могла заставить его играть со своими ровесниками. То ли понимала, что они не смогут найти ничего общего, то ли просто не хотела навязывать. Брюнет ей был благодарен за это. Барта Миллер напоминала чем-то родительскую фигуру, такая же строгая — иногда слишком навязчивая, но при этом чувствовалась в её поведении забота. И не только по отношению к нему. Женщина вела себя так со всеми детьми в этом месте. Словно она и вправду была их матерью. За это её многие уважали, но исподтишка старшие дети называли «der Bär»* за её стальной характер, который не прогнётся ни под каким умоляющим детским взглядом. Виден её профессионализм, даже Мари не могла иногда детям отказать, Марго уж тем более. Барта была единственной, кто не видел в нём всего лишь ребёнка. Она видела в нём подрастающую личность, требующую пространства и тишины. Наверное, именно поэтому, увидев его одинокую фигуру, сидящую на деревянном подоконнике, никто не удивился. Смотря из деревянного окна на то, как мелкие капли от дождя капают вниз, четырёхлетнему Эдмунду показалось, что он мог слышать лёгкие звуки песен нимф. Нимфы всегда любили петь под небольшой дождь, босыми ногами кружась среди цветов. Некоторые животные присоединялись к ним в хороводе. Парень почти никогда не присоединялся к ним — лишь наблюдал со стороны. Было вечернее время, скоро им уже нужно будет ложиться спать. Но сегодня в такой дождливый день им сделали небольшое исключение, позволив перед сном посмотреть всем вместе детский мультфильм. Позади него, укрываясь мягкими пледами, его одногодки увлечённо смотрели в телевизор. Перед ними было множество всяких разных вкусностей, начиная от чипсов и конфет, заканчивая иностранными суфле, мармеладом и рахат-лукумом. Было непривычно видеть такое большое количество сладкого. В свои 10 лет Эдмунду Певенси удалось мало чего попробовать из лакомств, одни лишь леденцы, ириски, да фруктовые пастилки. О чём он вечно ныл матери, желая, как и Питер, что скоро должен был окончить среднюю школу, попробовать популярный шоколадный батончик Mars. Единственное, что он вскоре смог попробовать из сладкого, был рахат-лукум, о котором так громко когда-то отзывалась его одноклассница. Приторная сладость во рту неудобно прилипала к нёбу, а мягкая консистенция, чем-то напоминающая мармелад, прилипла на какое-то время к зубам. Ледяные глаза Джадис смотрели в упор, а на красных губах виднелась злорадствующая улыбка, от которой мурашки пробежали по коже невинного, глупого, желающего власти, свободы и лакомств ребёнка, что был готов предать свою семью ради искушений. После этого Эдмунд не любит сладкое — особенно рахат-лукум. Поморщившись от одного лишь вида этого сладкого, мальчик перевёл свой взгляд на чёрную большую коробку с двигающимися картинками. Телевизор. В 1940 году телевизоры были редкостью, особенно для их среднеобеспеченной семьи. Они рекламировались в газетах как предметы роскоши и статуса. Их могли себе позволить немногие. Брюнет до сих пор помнит, как устроил большую истерику родителям, клянчая купить им такой. Осуждающий взгляд Сьюзен, нахмуренный вид Питера, что тоже вообще-то хотел этой покупки, и любопытство Люси преследовали его. Но телевизор они так и не купили, ведь эта покупка для них была ненужной и дорогостоящей. И даже спустя несколько лет, когда они стали более известны, парень смог увидеть вживую телик только в свои 17 лет, когда старый друг со школьных времён позвал его к себе в гости. Прибор был намного интереснее, чем радио у них, особенно ему понравилось смотреть документальный фильм по одному единственному каналу BBC. Несмотря на ограниченное по времени вещание и небольшой выбор, Эдмунду понравилось. Но теперь уже, ментально и физически став взрослее благодаря Нарнии, парень мог точно сказать, что эта покупка не являлась первой необходимостью. Ради этого не стоило тратить все свои накопленные карманные деньги. И уж точно устраивать истерику. Этот же телевизор сильно отличался от прошлого: большой тонкий экран без лишних деталей и чёткие разноцветные картинки разговаривающих животных сильно отличались от чёрно-белых пикселей. И самое интересное было то, что на этом телике было большое количество выбора — и большое количество ненужных реклам. Будь у Эдмунда Кейнса выбор, он бы точно уткнулся в детальное изучение всех возможностей этого прибора. Но как четырёхлетнему ребёнку — каким он физически и был сейчас — его не подпускали к этому. Именно поэтому, не желая смотреть что-то детское и немного обидевшись на Мари и Барти за это, брюнет сейчас сидел у окна в одиночестве, лишь изредка кидая взгляд на телик, втихую любопутствуя по мультфильму. Но самой большой причиной не смотреть этот мультфильм стал сам сюжет, состоящий из говорящих животных и большого количества магии. Слишком напоминало Нарнию. Люси бы такое понравилось... От форточки веяло небольшим холодом, а от деревянного небольшого подоконника пахло сыростью. Навевало воспоминания о дождливых днях в Лондоне. - Эд, warum sitzt du hier*, а не с другими ребятами? - На плечи мальчика было накинуто тёплое, большое по сравнению с ним одеяло. Только сейчас брюнет заметил, как гусиная кожа покрыла его, а плечи мелко дрожали от холода. Так непривычно... Марго — одна из немногих воспитательниц здесь, которых он запомнил. Обеспокоенно стоя с пластиковой детской кружкой в руке, чуть неловко смотрела на него с лёгкой улыбкой на губах. Немецкий язык был не слишком привычен для него — даже спустя 4 года нахождения здесь. И хоть сходства были, парень слишком много путался в произношениях слов. А иногда и в значениях, из-за того, что одно и то же слово в английском может означать в немецком совершенно другое. Выучить немецкий язык, будучи ребёнком и прекрасно владея английским, было для него сложной задачей. Или же он просто не предрасположен к этому — в любом случае немецкий язык он мог понять и немного даже говорить по нему. Именно поэтому для Эда понять, о чём именно говорит Марго, было не сложно, даже если он не до конца смог перевести предложение. — Не хочу. — снизу вверх посмотрев на девушку перед собой, Эд потеплее укутался в одеяло, которое из-за его маленького роста свисало с него на пол. Иногда эта разница в росте его начинала бесить — не дотянуться нормально ни до чего. — Aber am Fenster ist es* холодно... — нахмурившись, блондинка, зажав зубами нижнюю губу, задумчиво посмотрела на окно, затянутое дождём. На улице и вправду был неплохой дождь, судя по его продолжительности и серым тучам. — Dann kann es sein* присоединишься к нам? Туда, куда кивком головы невольно указала Марго, стал небольшой, но высокий стол на ножках, где уже сидели, помимо самой Мари и Барти, ещё 2 девушки, увлечённо о чём-то разговаривая, попутно играя в игру, напоминающую чем-то шашки. Игра его заинтриговала, он такую ранее не видел в Англии. Поэтому, с радостью приняв приглашение, Эдмунд, еле-как волоча свои маленькие ножки, упорно таща за собой шлейф одеяла, Марго, мягко подхватив его на руки, усадила на один из свободных стульев. И подтолкнула к нему кружку с тёплым какао и маршмеллоу, которую всё это время держала в руке. Было приятно от такого внимания и заботы. Чёрные глаза заинтересованно наблюдали за происходящим процессом игры в сёги — своеобразную японскую версию шахмат. И хоть мальчик не всё мог понять из разговора этих двоих, но действия говорили намного больше, чем слова. Впервые за несколько лет Эдмунд Певенси-Кейнс почувствовал, что, может быть, оказаться здесь было не так уж и плохо. Сегодня был один из тех дней, когда Эдмунд под предлогом пообщаться со своими сверстниками — а не уткнуться в свои книжки или телевизор — был нагло выгнан Барти на улицу. «Для здоровья полезно находиться на улице, а не сидеть целыми днями перед телевизором или книгой. Зрение себе так посадишь», — строго посмотрев на него, поговорила женщина. И никакие уговоры не могли её убедить. Поэтому, вцепившись в книгу, как за последнюю надежду, мальчику пришлось пойти во двор, где уже вовсю резвились дети разных возрастов под присмотром нескольких воспитателей. Этот двор чем-то напоминал дом профессора Кирка своим большим полем и приусадебным участком, по которому было категорически запрещено ходить или вырывать цветы. Лишь большое количество шума всё портило. Профессору такой шум бы точно не понравился. Именно поэтому Эдмунд ненавидел выходить на улицу. Нахмурившись, брюнет уселся прямо на ступеньки дома, не желая близко подходить к шумному месту. С этого места был хороший обзор, особенно хорошо виднелись детские скрипучие качели, разноцветная карусель и небольшая песочница. В любом случае, он же на улице, не имеет значения, где именно. Именно в этот момент, упорно тренируясь читать немецкий язык — который ему дался нелегко — по книге Льюиса Кэролла «Alice's Abenteuer im Wunderland», краем глаза Эд замечает небольшую компанию троих детей чуть старше его самого, во главе с белобрысым мальчишкой. - Эй, Кейнс! Опять книжки свои читаешь?! — усмехнулся их так называемый лидер. Его волосы были слишком лохматыми, и в некоторых местах даже виднелась грязь, словно он где-то валялся. И судя по их неаккуратному и испачканному внешнему виду, возможно, так и было. Эд только мог сочувствовать тем, кто это будет стирать — судя по зелёным пятнам от травы на их футболках и шортах, отстирывать придётся долго. Двое мальчиков позади него довольно захихикали, перекидываясь своими взглядами. Мальчик недоумённо уставился на них, пытаясь вообще вспомнить, кто это был. С другими детьми брюнет почти не контактировал — не было необходимости в этом, поэтому и запоминать всех имён тоже не нужно было ему. Но мальчики, судя по всему, хорошо его знали... Хотя неудивительно, ведь сплетни были везде, особенно среди подростков — каким бы ты ни был антисоциальным, слухи и до тебя доберутся. Более детальнее рассматривая детей перед собой, Эдмунд заметил на левой брови блондина небольшой поперечный шрам. Кейнс смог припомнить разговоры Мари с Марго о «буйной компашке», которые, месяцами ранее подобрав откуда-то «гвоздатую доску», настолько хорошо поиграли в «разбойники и жандармы», что один из них стал похож на некого Джейсона Момоа. Видно, эти ребята и были их той самой головной болью. Мальчик невольно хмыкнул. С такой компанией не очень-то хотелось общаться. Идиотизм нынче заразен. — У тебя есть какие-то проблемы? — вопреки своей интуиции, брюнет нахально посмотрел на них. Он не привык отступать, и сейчас уж тем более не хотелось давать поблажку. — Если да, то меня это не интересует, не хочу тратить своё время на тебя. Щёки блондина напротив окрасились в розовый окрас, губы напряжённо сжались в линию, а глаза загорелись искрой гнева. Позади него ребята завозились, тихо разговаривая между собой и недовольно смотря на него. Эти взгляды его не напугали, раньше на него смотрели с ещё большей ненавистью в сердце. - Советую закрыть рот, умников никто не любит! - сжимая от гнева свои кулаки, на косточках которых виднелись красные ссадины и следы, мальчик, нахмурив злобно брови, прикрикнул на него. "Предателей не спрашивали!" Перед глазами невольно всплыл образ разгневанного Питера. Его блондинистые волосы торчали во все стороны, а голубые глаза с яростью, с вызовом смотрели прямо на него. Одна из их очередных ссор, закончившаяся украдкой взглядами и тихими разговорами с Люси в их любимом саду. Два образа блондинов были совершенно разными, но то ли дело в их схожей внешности, то ли в ситуации, но Эда одно лишь упоминание сильно разгорячило. Бросив книгу куда-то на землю, совершенно не волнуясь об этом, мальчик с кулаками кинулся вперёд на блондина. Хотелось выпустить этот пар, гнев, и хоть меча под рукой не оказалось, кулаками он всегда умело пользовался, ввязываясь в школе в драки. Началась, как бы это назвала Марго, детская потасовка, к которой уже через некоторое время присоединились ещё двое против него. Кто-то больно схватил его за волосы, потянув вниз, пока другой не слишком умело закручивал ему руку. С небольшим шипением брюнет, отдёрнув руку из захвата, нанёс удар в нижнюю часть живота, ногой пытаясь другого противника повалить на землю. Но вместо этого, видно не рассчитав свой собственный вес, Эд, потеряв равновесие, сам чуть не упал на землю, чувствуя, как детские руки болезненно сжали его плечи. Неуклюжие размахивания руками и ногами закончились в тот момент, когда к ним подбежали двое воспитателей, стараясь разнять их между собой. В вихре этих спутанных конечностей Эду удалось напоследок ударить одного из них прямо в нос, отчего тот самый лидер шайки с громким вскриком схватился за нос, из которого медленно стала литься красная жидкость. - Ты ещё об этом пожалеешь, Кейнс... - Буду ждать с нетерпением... - выплюнул Эдмунд, в ответ также с яростью посмотрев на него.