syllabus: f*ck around and find out

***

Стив не боялся боли. Не в том смысле, как об этом говорят подростки в сломанной романтике тёмных дневников — он не считал её поэтичной, он не искал её, не приписывал ей смысла. Он просто умел с ней жить. С тех пор как впервые врезался лицом в асфальт на старом велосипеде, понял: боль — не враг, а спутник. От неё нельзя избавиться навсегда, но можно научиться идти рядом. Не смотреть в глаза, не злить, не давать ей власти. Тогда она проходит — как шторм, как зубная боль, как тоска в воскресенье вечером. Стиву Харрингтону двадцать шесть. Он преподаёт историю в средней школе Хокинса, носит белоснежные рубашки, словно на спор с реальностью, вечно запачканной подростковыми выдумками и маркерными чернилами. Его обувь всегда начищена, голос — уверен, ремень — застёгнут на третьем отверстии. Он привык быть правильным. Не идеальным — это удел фанатиков, — а правильным. Та грань, где не слишком, но вполне. Достаточно, чтобы не было претензий. Достаточно, чтобы родители учеников кивали одобрительно, а коллеги называли его «молодой специалист» без иронии. Он живёт в квартире с мягким светом и книгами на полках, где каждый корешок по росту. По утрам варит кофе, а не наливает из автомата. По вечерам пересматривает старые фильмы — не из ностальгии, а из упрямства: прошлое он знает лучше настоящего. Там всё уже случилось. Там всё можно объяснить. Но именно потому, что всё объяснимо, Стив чувствовал: что-то не так. Не драматично — нет. Просто будто ходишь в туфлях не своего размера. Они хорошие. Дорогие. Престижные. Но третий год натирают в одном и том же месте. Сначала это было ощущение, что утро как будто повторяется. Не в смысле рутины, к которой он давно привык, — а в ощущении, что каждый день будто отзеркаливает себя. Одна и та же рука тянется за галстуком. Один и тот же взгляд в зеркало. Одна и та же улыбка, чуть натянутая в левом углу. И даже хлеб из тостера выскакивает одинаково, с той самой ленивой прытью, с лёгкой издевкой. Стив сначала списывал это на усталость. Потом — на погоду. Потом на возраст. Двадцать шесть — такой странный рубеж: вроде бы ты ещё молодой, но уже не «перспективный». Жизнь не гонит вперёд, она теперь просто подталкивает. Мягко. Как очередь в супермаркете. Он начинал раздражаться на мелочи. На то, как затягивается пуговица у рубашки. На то, как коллеги в учительской спорят, кто будет дежурить на перемене. На то, что один из восьмиклассников назвал его «мистером Гаррингтоном», а не «мистером Харрингтоном», и никто даже не заметил. Он смотрел на свою жизнь, как на старую VHS-кассету. Хорошую. Рабочую. Без особых сбоев. Только плёнка начинала блекнуть. Звук уходил чуть в сторону. Чёрно-белые полосы шли по экрану, еле заметные, но тревожащие взгляд. Иногда он сидел дома, в идеально вычищенной кухне, вдыхал запах кофе, слышал, как капает раковина, и думал: «Так будет и завтра. И через месяц. И через год. А ты всё так же по утрам будешь застёгивать рубашку, поправлять галстук, отвечать на “Доброе утро, мистер Харрингтон” — и что?» Что? И этот вопрос, будто капля под ободком чашки, не давал покоя. В нём не было трагедии. Не было катастрофы. Но была пауза. Такая длинная, что начинала напоминать молчание. Он понимал, что никто не приедет его спасать. Не будет великого откровения или душераздирающего события, после которого он восстанет другим человеком. Если он не изменит — ничего не изменится. Так Стив оказался у входа в тату-салон. Вывеска мигала. Не агрессивно, не дешёво — просто в ритме улицы. Неоном были выведены два слова: “HELLFIRE INK”. Название, которое звучало так, будто его придумывали после четверга, трёх банок пива и прослушивания трёх альбомов Black Sabbath подряд. Салон был почти спрятан между двумя закусочными и одним магазином винтажной одежды, и, кажется, даже архитектура избегала его: кирпичная стена неровно сдвигалась вбок, будто оставляя место для чего-то неофициального, внезапного. Как укус. Стив стоял перед дверью и чувствовал, как откуда-то снизу — из живота, из пяток, из той самой неизведанной части, что обычно молчит — поднимается паника. Он мог бы уйти. Он даже знал, как: сделать шаг назад, посмотреть на часы, изобразить занятость. Вернуться к своим выверенным дням, к привычным маршрутам. К «правильному». Но он остался. Он пришёл сюда не за чернилами. Не за рисунком. И не за болью — хотя, может быть, немного и за ней. Он пришёл, чтобы доказать себе: он жив. Он не только учитель, не только парень «на которого можно положиться». Он — тот, кто может взять и сделать то, что не объясняется. Панель над входом была чёрной, блестящей. На стекле — нарисованный череп с цветами в глазницах. На ручке — оттиски пальцев чужих решений. Стив глубоко вдохнул, взялся за ручку и толкнул дверь. Мужчина переступил порог и оказался в пространстве, которое было меньше похожим на тату-салон и больше — на алтарь. Алтарь боли, стиля и наглого, отточенного индивидуализма. Пахло в салоне так, как, наверное, пахнут святилища. Стив любил гиперболизировать и спустя пару секунд в нос ударил гораздо более земной запах: краска, металл, свежая кожа и что-то ещё — что-то острое, на грани химического, будто кто-то распылил адреналин. Было немного прохладно: с высокого потолка гудели старые вентиляторы, не принося особого облегчения, но создавая иллюзию движения. По стенам шли вертикальные панели выкрашенного чёрного дерева, с которых свисали чёрно-белые снимки, гипнотические эскизы, репродукции японских гравюр, анатомические схемы в стиле эпохи Возрождения и странные коллажи, будто вырезанные из старых журналов. Всё было обрамлено в ржавые металлические рамки, как в галерее на грани безумия. Вдоль одной стены — кожаные кресла. У каждого — лампа с шарнирным механизмом, лотки с инструментами, пепельницы. На одном кресле был накинут плед в шотландскую клетку, на другом — имитация, Стив на это надеялся, чьей-то шкуры. На одном из подоконников стояла здоровенная акустическая колонка, из которой гнал тяжёлый гитарный рифф, искажённый и жирный. Не слишком громко, но в сердце бил прицельно. Голос вокалиста звучал так, будто он пытался выговорить саму боль, расплескав её по нотам. На стойке администратора — фигурка костяного дьявола с гитарой, присыпанная старыми иголками. В углу — кофейник, рядом — банка с леденцами. На одном из столиков — стопка старых комиксов, под ней — винтажная «Rolling Stone». На полке — свечи. Настоящие. Почерневшие от копоти. Харрингтон замер. На полсекунды — буквально. Как будто его подошвы присосались к бетонному полу, как будто весь его внешний вид — пиджак, светлая рубашка, брюки с идеальной стрелкой — вопиющим образом нарушал закон об эстетике этого места. Он выглядел как экскурсовод. В преисподней. Стив чуть поёжился, сжимая плечи под тканью пиджака, и уже собирался покашлять —якобы, есть тут кто живой? — как из-за приоткрытой двери в боковом проходе появилась девушка. Она была миниатюрной, худой. Азиатской внешности. Взгляд не был устрашающе-презрительным. На вид — лет двадцать пять. Чуть ниже его ростом. Тёмные, почти синие волосы были заплетены в плотную косу, обмотанную по голове, как корона. Кожа — светлая, как у фарфоровой куклы, но забитая полностью. Шея, ключицы, запястья, даже пальцы — каждая часть тела рассказывала свою историю. Цветные драконы, черно-белые кости, мелкие символы, росчерки на японском. И металл — кольца, штанги, тоннели, цепочки. Ухо было почти скульптурой из стали. Она остановилась, глядя на него, и Стив поймал себя на том, что начал считать кольца в её ушах. Пять, шесть, семь… — Привет, — раздалось вдруг. Харрингтону показалось, что этот голос мог бы командовать армией и читать лекции по анатомии одним и тем же тоном. Девичий — но не звонкий. Скорее низкий, слегка хрипловатый, как будто его владелица привыкла говорить по делу. — Ты записан? — спросила она, облокачиваясь о стойку, доброжелательно улыбаясь. — Эм… не совсем, — Стив почувствовал, как галстук душит. Хотя, скорее всего, просто давление подскочило. — Я… хотел спросить насчёт сеанса. Она слегка вскинула бровь. — Первый раз? Стив кивнул. Слишком быстро. Почти выдал себя. Она кивнула в ответ — медленно, с каким-то лёгким уважением, будто он прошёл первый уровень в видеоигре и теперь ему полагалось поздравление. — Ну что ж, если ты не сбежишь в ближайшие пять минут — я могу позвать Эдди, — она сделала паузу, увидев обеспокоенный взгляд клиента. — Наш мастер. Он должен скоро освободиться. — Ага. Отлично, — выдохнул Стив, почти машинально, как человек, который соглашается на что-то важное, не просчитав последствий. Как будто сказал: да, ампутация — так ампутация. Он провёл ладонью по задней стороне шеи. Кожа под пальцами была тёплой, даже горячей, и слегка влажной. Пот или, может, легкое волнение. Что, впрочем, почти одно и то же. Пальцы соскользнули к воротнику, будто пытались ослабить его давление, но тщетно — всё в этом дне было немного туже, чем хотелось. Он действительно волновался. Не паниковал, нет. Просто… волновался. Ловил себя на том, что взгляд то и дело дёргается к двери. Один шаг — и можно уйти. Никто не осудит. Надо было выбрать другой салон. Более… светлый, может быть. Более стерильный. Где администраторы в поло, стены белые, эскизы в рамках, и тату-мастера выглядят как стоматологи. Такой салон, где можно по пунктам обсудить «болевые ощущения» и получить распечатку с рекомендациями. Но нет. Он зашёл сюда. Почти случайно. Или, может, не случайно вовсе. Этот салон, с аурой жёсткой независимости, буквально вырос перед ним в нужный момент. Как будто знал. Как будто сказал: ну что, Харрингтон, ты же хотел? Только имя мастера немного успокаивало. Эдди. Стив невольно представил себе пухлого добряка. Может, с косой бородкой. Возможно, у него есть байк. Или даже целый клуб байкеров с кожаными жилетами и уставом, который включает обязательный утренний кофе и субботние поездки в закат. Но это ведь меньшее из зол. Это даже… романтично, по-своему. Мужчина с таким именем наверняка харизматичный, может, чуть грубоватый, но не пугающий. Вряд ли такой человек будет вести себя как садист или унижать клиента за дрожащие руки. Стив глубоко вдохнул. Один раз. Второй. Проглотил ком, который мешал где-то между ключицами, и сказал себе то, что всегда говорил перед контрольными, свиданиями и неудачными родительскими собраниями: Всё под контролем. Хотя внутри было ощущение, будто он стоит у края бассейна, куда не нырял лет десять. Девушка ушла — легко, как будто растворилась в воздухе, оставив за собой только еле уловимый запах ванили и табачного дыма. Дверь вглубь салона приоткрылась с лёгким скрипом — этот звук казался Стиву слишком громким, как будто кто-то специально тянул время, заставляя ждать. Сердце билось о рёбра с настойчивостью пожарной сирены. Включился ни на что не годный парализующий режим ожидания. И тогда он услышал голос. — Кто тут у нас? Голос был хрипловатым, тёплым, с таким оттенком, будто его обладатель курит не сигареты, а гвозди с корицей. Там было что-то колючее, но и почти успокаивающее — как гитара, расстроенная, но всё ещё играющая блюз. Из-за перегородки вышел человек, которого Стив, будь у него хоть капля самообмана, мог бы принять за кого угодно — только не за того самого добродушного Эдди, которого он вообразил себе минуту назад. Высокий. В чёрной безрукавке, из-под которой выглядывали рельефные руки, густо покрытые татуировками — от плеч до запястий, и, кажется, дальше, под ткань. Длинные, растрёпанные волосы, тёмные, как вороново крыло, и кольцо в брови, которое странным образом делало его не агрессивным, а… зловеще красивым. Ироничная ухмылка, как будто он заранее знал все глупости, которые ты мог бы сейчас выдать. Он остановился перед Стивом, скользнул по нему взглядом — быстрым, но каким-то безжалостно точным. И в этой секунде Стив почувствовал себя голым до костей. — Препод, что ли? — татуированный парень слегка наклонил голову, и на лице заиграла ехидная ухмылка. — Решил рискнуть своей целомудренной кожей? Стив открыл рот, но ответа не последовало. Мозг перешёл в аварийный режим. Что-то попыталось загрузиться — приветственная фраза, фраза про погоду, шутка, — но всё вылетело в трубу. — Я Эдди, — сказал мужчина напротив. Стив почувствовал, как в груди что-то сжалось — не от страха, а от неожиданной смеси любопытства и… чёрт, да, нервозности. Он замер на месте, как школьник, пойманный с поличным. — Стив… Харрингтон, — наконец выдавил он и тут же захотел отмотать время назад. Ну кому, блядь, здесь важна его фамилия? Он что, на педсовете? — Мистер правильный, — протянул Эдди, чуть наклонил голову, скользнул по нему взглядом — неторопливо, с каким-то полусонным интересом. Стив сглотнул. Уголки его рта дёрнулись в попытке улыбки, но получился больше нервный тик. Он провёл ладонью по шее, всё ещё тёплой, вспотевшей, и — дурак! — встретился с ним взглядом. Ошибка. Кудрявый не смотрел вызывающе. Не сверлил взглядом, не строил глазки, не пытался ничего демонстрировать — просто смотрел. Прямо. Спокойно. Устойчиво, как будто время на пару секунд замедлилось, дожидаясь, пока он решит: говорить дальше или оставить паузу. Стив не отвёл взгляд сразу. Внутри него сработал какой-то внутренний педагогический рефлекс — не показать, что ты растерян. Даже если именно так себя и чувствуешь. Он глядел в ответ — и тут понял, что глаза у этого Эдди не просто тёмные. В них что-то двигалось. Мысли, сарказм, какой-то лукавый интерес. Стив чувствовал, как Эдди… заполняет пространство. Не физически — он ведь даже не двигался. Просто его хватало. Без усилий. Как будто комната слегка изменилась, подстроилась под его присутствие, сделала шаг назад, чтобы не мешать. Это странно. Это непривычно. Это — не пугающе, но слегка дезориентирующе. Как если бы он вошёл в класс, где все ученики вдруг молча повернулись к тебе и замерли. Харрингтон провёл языком по внутренней стороне щеки и всё же опустил взгляд первым. Не демонстративно — просто позволил себе вдохнуть. Воздух показался плотнее, будто тёплый и немного пахнущий чем-то острым. Он подумал, что человек перед ним, наверное, может молчать часами — и при этом тебя всё равно не покинет ощущение, что ты с ним в диалоге. — Так, Стив Харрингтон, — протянул Эдди, как будто смаковал каждую букву, потом чуть наклонил голову. — Ты пришёл за татуировкой. Стив выпрямился, неосознанно поправил рукав пиджака. — В общем, да, — сказал он. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал, и он тут же добавил: — То есть, не то чтобы спонтанно. Я обдумал. Эдди кивнул, словно соглашался с профессором, который докладывает ему о проделанной работе. — Ну раз обдумал… тогда, наверное, будет не котёнок на щиколотке. Жаль. — Он чуть прищурился. — Хотя на тебе бы смотрелось. Пауза. Стив моргнул, потом покачал головой — без осуждения, просто будто перезагрузился. Вот так. Началось. Он ещё и юморист. Только не вздумай краснеть, Харрингтон, ты взрослый человек. У тебя есть ИНН. — Нет, не котёнок, — ответил Стив после паузы. — Я вообще хотел что-то… минималистичное. Маленькое. Без черепов, кровищи и, желательно, змей, обвивающих кинжалы. Эдди театрально вздохнул, сложив руки на груди. — Разбиваешь мне сердце, приятель. Стив хмыкнул, снова поймал себя на том, что почти улыбается, и тут же немного отступил внутрь себя. Он всё ещё стоял у порога. Чуть ближе, но всё же. Ты хочешь татуировку, помнишь? Чтобы доказать себе, что ты не окончательно заплесневел. Дыши. Он просто человек. Просто мастер. Просто… чертовски уверенный в себе, очень тёмноглазый и немного… опасный человек. Отлично. Просто не думай об этом. — У меня есть эскизы, если ты хочешь посмотреть, — вдруг сказал Эдди, и голос у него стал чуть ниже. Мягче. Стив, как человек вежливый и немного в панике, кивнул прежде, чем мозг успел прокрутить последствия. Эдди двинулся вперёд — небрежно, как будто просто блуждал по собственному дому. И Стив пошёл за ним, упрямо не оглядываясь на входную дверь, которая всё ещё казалась крайне соблазнительным выходом из всей этой… дьявольской затеи. Они прошли по узкому коридору, стены которого были утыканы чёрно-белыми фотографиями татуировок — иногда гиперреалистичных, иногда настолько сюрных, что казались кадрами из чужого сна. Пол скрипел. Воздух был насыщен чем-то металлическим, тонким, как звук. Наконец они свернули — и оказались в другой комнате. Помещение, в которое они вошли, было камерным, но не тесным. Бетонный потолок, лампы на чёрных гибких тросах. На стенах — рамы с рисунками, которые выглядели как то ли реликвии, то ли проклятия. Никакого типового дизайна — только ощущение, что всё в этом месте собирали по принципу «если штука классная, она тут останется». На подоконнике — пепельница с надписью «there is no fire safety in hell». Под стенкой — стойка с альбомами и распечатками, в одной из которых лежали страницы с эскизами. А на полках, помимо каталогов и пигментов, виднелись какие-то странные фигурки: костлявый скелет в шапочке Санты, сломанная статуэтка богини, бутылка со сплющенной куклой внутри. Стив невольно замедлил шаг. Он не привык к таким пространствам. Они были слишком… живыми. — Устраивайся, — произнёс Эдди и кивнул в сторону дивана, что выглядел слишком дорогим для такого места, рядом был модный кофейный столик из потемневшего дерева, весь в царапинах, но это только добавляло ему шарма. На столе — свеча в массивной стеклянной банке, чей пряный, почти древесный аромат зацепил Стива. Он опустился на диван, как будто по команде. Мягко. Осторожно. Так садятся на чужую кровать или в кресло на приёме у психотерапевта. Он почти начал анализировать аромат свечи — лишь бы не думать, как неловко себя чувствует, — как перед ним с глухим хлопком приземлились две чёрные папки. Стив вздрогнул. Харрингтон чувствовал себя неловко — настолько, что ему было неловко даже от осознания этой неловкости. А ещё больше — от того, что этот кудрявый панк тоже, похоже, это чувствовал. Или, по крайней мере, считывал с какой-то чудовищной точностью. Стив понятия не имел, как именно — то ли по выражению лица, то ли по положению рук, то ли потому, как он сидел, а сидел он словно на скамье подсудимых. В общем, Стив прекрасно знал как выглядит со стороны. Эдди подошёл ближе. Встал перед ним — не угрожающе, просто… с интересом. С лёгким скепсисом. С поддразнивающим подскоком одной брови. Стив не притронулся ни к одной из папок, что уже пару секунд лежали на столе перед ним. Чёрные, плотные, как старые досье из фильмов про агентов. Он будто бы боялся, что, открыв одну, подпишет себе приговор. Или, хуже, покажет, что он взаправду здесь — не просто мимо проходил. — Понятно, — протянул Эдди, не дождавшись инициативы, и без церемоний опустился в кресло напротив. — Первый раз всегда так. Он взял одну из папок и начал её листать. Небрежно, но с толком. Страницы шуршали, как страницы гримуара, а пальцы Эдди — длинные, с рельефом сухожилий и поблёскивающими перстнями — двигались легко, словно уже сто раз это делали. И, наверное, делали. Стив украдкой на них посмотрел. На каждый перстень — массивные, с чёрным камнем, с узорами, с чем-то вроде гравировки. Не музей, конечно, но учительская привычка подмечать детали заставила его зафиксировать в памяти один с затёртым гербом, другой — с рубиновой каплей посередине. Только вот вряд ли именно эти кольца несли какую-то историческую ценность. Но возможно для их хозяина они имели значение. И далеко не последнее. «Ну, хотя бы не черепа», — подумал он. Но потом все же заметил один. Маленький. Из серебра. У основания большого пальца. Из размышлений его выдернул голос: — Нервничаешь? — спросил он наконец, продолжая рассматривать эскизы, за что Харрингтон был благодарен, так как зрительный контакт с любыми людьми давался ему тяжело. — Немного, — честно сказал Стив. Голос вышел чуть глуше, чем хотелось. — Хорошо. — Эдди кивнул, как будто это было правильно. — Почему ты решил сделать татуировку? Стив замешкался. — Просто… хотел попробовать. — Ты ведь не из тех, кто делает что-то просто так, — сказал Эдди, не отводя взгляда. — У тебя носки в тон галстуку. Стив был поражен внимательности кудрявого. Он поймал себя на том, что сжал руки в кулаки. Он посмотрел на Эдди. Тот смотрел в ответ. Невозмутимо, лукаво, как будто пытался что-то считать с его лица. Он не улыбался. Но взгляд был тяжёлый — не враждебный, а просто… весомый. От него хотелось отвернуться. Или — чёрт — вцепиться в обивку дивана, чтобы не выдать, как пробежал холодок по спине. — У меня был список, — выдал Стив. Эдди изогнул бровь. Не поднимал головы. — Вещей, которые я никогда не сделаю, — продолжил Стив, чуть громче. Не уверенно. — И? — Показалось, что его пора нарушить. Пару пунктов. Теперь Эдди действительно оторвался от страниц, откинулся назад, приложил палец к губам, будто задумался. — Дай угадаю. На первом месте — наркотики. На втором — секс в общественном туалете. На третьем — тату. — Почти, — выдохнул Стив. — А секс с тату-мастером? Стив замер. Не потому что был шокирован. А потому что голос, в котором это прозвучало, был совершенно обыденным. Он не смотрел на него. Просто закинул фразу, как крючок в воду. Стив попытался что-то ответить. Не получилось. — Шучу, — хмыкнул Эдди, и снова вернулся к эскизам, будто ничего не было. Стив сглотнул. И в этот момент мысленно занёс этот ужасающий пункт в свой новый список вещей, которые он уж точно никогда не сделает. Эдди, пролистав последний лист, положил папку на стол между ними — с лёгким хлопком, будто обозначил завершённость одного акта. И чуть склонил голову. — Твоя очередь, — сказал он просто. Голос был чуть ниже, чем до этого. Теплее, но не мягче. Он как будто дал Стиву пространство. Но не слишком много. Ровно настолько, насколько позволено в чужом логове. Стив протянул руку, зачесал волосы назад — почти машинально, как будто нужно было расчистить обзор не глазам, а голове. Кончики пальцев прошлись по коже — горячей, чуть влажной. Он чувствовал, как в висках пульсирует всё напряжение, что он копил с самого входа в салон. Даже сейчас, когда они вроде бы просто сидели, в относительно нейтральной позе, он всё равно ощущал — как будто у него под кожей вибрирует тревожная струна. Он взял папку. И начал смотреть. Татуировки на страницах были выполнены в разных техниках, но в этой подборке явно чувствовалась логика. Не случайная мешанина, не набор “на выбор” из клише. Почти всё — чёрно-белое. Чистые линии. Геометрия. Где-то абстрактные формы, похожие на разбегающиеся трещины, где-то что-то вроде символов, напоминающих забытые алфавиты. Без явной агрессии, но с оттенком чего-то личного. Или даже интимного. Некоторые эскизы вызывали отклик — не потому что нравились, а потому что, глядя на них, Стив чувствовал: вот это могло бы быть на нём. Могло бы говорить за него. Он переворачивал листы аккуратно, пальцами за угол, будто боялся что-то смять. Иногда взгляд задерживался, иногда перескакивал. Но в целом — да, эта папка, кажется, действительно была подобрана для него. Стив не знал, почему так подумал, но чувство было именно таким. Он почти забыл, что в комнате есть кто-то ещё, как вдруг голос Эдди снова прорезал тишину: — С местом определился? Стив не сразу ответил. На мгновение даже сделал вид, что не расслышал, — как будто надеялся, что вопрос сам растворится в воздухе. Но воздух был неподвижным. А взгляд — снова на нём. Спокойный. Выжидающий. — Не совсем, — произнёс Стив. Он не смотрел на него — всё ещё листал. Просто медленнее. — Хочу… что-то, что не слишком бросается в глаза. Но… чтобы самому было видно. — Ключевое — себе, — кивнул Эдди, опершись локтем о подлокотник кресла. Он чуть подался вперёд. Стив поднял взгляд. Не полностью — просто взглянул поверх листа. — Примерно так, — согласился он. Голос звучал чуть увереннее. Но в нём всё ещё был этот осторожный надлом, как у человека, который идёт по мосту из стекла и не уверен, выдержит ли его шаги. — Есть пара хороших вариантов, — отозвался Эдди и снова откинулся. Его голос был не настаивающим, а, скорее, приглашающим — как будто он ждал, когда Стив сам к ним придёт. — Под ключицей. Или, может, внутренняя сторона плеча. Он выдержал паузу, потом добавил, будто невзначай: — Или там, где сердце — но это, конечно, для отчаянных романтиков. Стив почти усмехнулся. Почти. Но вместо этого просто посмотрел на одну из страниц. Небольшая работа. Миниатюра. Без чёткой формы, без намёка на сюжет — просто несколько тонких, почти тающих линий, словно нанесённых кистью, у которой вот-вот закончится краска. Они расходились от одной точки, будто отблески чего-то эфемерного, почти звукового. Напоминали рябь на воде, или рассеянный свет, или след от дыхания на стекле. Ни начала, ни конца — только движение. Только ощущение. Стив затаил дыхание и приподнял страницу чуть ближе к себе. Линии были выстроены не хаотично — в них читалась внутренняя логика, будто бы рисунок собирался в памяти, как отголосок сна. Что-то без слов, но до боли знакомое. Это точно было не то, чего он ожидал от себя. Но именно это — почти невесомое, как прикосновение к воспоминанию, — зацепило. Он провёл пальцем чуть в стороне от линий, не прикасаясь — как будто боялся, что может нарушить хрупкое равновесие этой композиции. Он поднял глаза и встретился с Эдди — тот всё ещё сидел напротив, откинувшись на спинку кресла с ленивым шиком, будто эта вся сцена — ему в тягость. Щёку подперев рукой, он поигрывал кольцом на мизинце, глядя не на Стива, а куда-то сквозь него, будто уже устал. В этом было что-то театральное: поза, недосказанная насмешка. Но стоило Харрингтону заговорить, скука в нём испарилась почти мгновенно. — Вот этот, — произнёс Стив, и голос его, хоть и звучал спокойно, едва-едва дрогнул. Он чуть развернул папку в сторону Эдди. — Хочу его. Эдди приподнял одну бровь. Медленно. Как будто ожидал совсем иного финала — не ясного, не уверенного, а гораздо более скомканного и заикающегося. И, судя по выражению лица, был развесело разочарован этим внезапным срывом с тормозов. — Ух ты, — произнёс он лениво, вытягивая гласную, будто пробуя это решение на вкус. — Быстрее, чем я думал. А я уже начал делать ставки, что ты сбежишь в туалет – на пятиминутку рефлексии и глубоких выдохов. Стив чуть усмехнулся – еле-еле, невидимо, уголком рта. Но глаза не отвёл. И это, почему-то, только подзадорило Эдди. — Смешно. Нет, я просто… — он пожал плечами. — Это выглядит… особенно. — «Особенно»? — передразнил Эдди, склонив голову набок. Насмешка в его голосе была почти открытой, как у взрослого, услышавшего, как первоклассник называет вино «сладеньким». — Боже. Ты же правда так сказал. Стив чуть сбился. Опустил взгляд. Уголки рта у Эдди чуть дрогнули, но не в улыбке — в чём-то непонятном, может, даже в сожалении. Он вдруг будто вспомнил, что перед ним не его тусовка, и не привыкший к подколам клиент из категории «старые свои». А парень, у которого, возможно, эта студия — первый порыв что-то изменить. Первый шаг в незнакомое. И которого легко обжечь. Эдди чуть потянулся вперёд, забрал папку, взглянул на эскиз. — Это графика, — сказал он уже другим тоном. Спокойным, с примесью чего-то уважительного. — Сухая игла. Не моя работа. Он выпрямился, перевернул лист к себе, поводил пальцем над линиями — будто вспоминал. — Автор – моя знакомая из Монреаля. Делает эти штуки в серии, говорит, это у неё как… визуальные импровизации. Музыка без нот. Или сны без картинок. Руки сами рисуют. Без эскиза, без замысла. Как будто ты садишься за инструмент и играешь только на слух. Каждый рисунок у неё как маленькая история, которую ты сам должен услышать. Стив слушал внимательно. И вдруг всё стало в голове на свои места. Его выбор — уже не случайность. Эта работа действительно звучала. Как тишина в конце сложного дня. Как то, что остается, когда выключаешь всё, что шумит. — Покажешь, куда хочешь? — веселье в голосе пропало. Словно он вдруг осознал, что момент стал важным. И перешёл на язык, в котором нет места дурацким подколам. Стив кивнул. Потом медленно — чуть неуверенно — поднял левую руку. Закатал рукав. На бледной коже внутренней стороны предплечья проступил лёгкий румянец. Он провёл по ней ладонью, почти с осторожностью, будто трогал не своё тело, а чужое, которому не хотел сделать больно. — Вот сюда, — сказал он. Эдди молчал. Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что вдруг начал смотреть на него по-другому. Как будто всё, что он думал о Стиве — насмешливо, быстро, с наскока — рассыпалось. И вместо этого остался просто человек. Сложный. Да, немного сдержанный. Но вполне настоящий. — Пойдёт, — сказал он наконец. — Очень даже. Тут кожа тонкая. Чувствительная. Будет немного острее, чем ты, наверное, думаешь. Но зато… она срастётся. Как будто всегда была там. Стив ничего не ответил. Только кивнул. Он не был уверен, готов ли. Но знал, что нужен был именно этот выбор. Именно этот рисунок. И именно это место. А ещё — именно этот человек, который всё это сейчас сделает. Эдди вдруг потянулся к затылку — быстрым, но удивительно грациозным движением, будто танцевальным, — и, перехватив ладонью пряди, привычно собрал волосы в высокий, чуть небрежный пучок. Пряди за ушами рассыпались, но он, кажется, этого даже не заметил. Или не считал нужным убирать. И Стив почему-то подумал, что если бы этот парень родился лет на сто раньше, он бы, наверное, тоже рисовал чем-то вроде «сухой иглы». Или гравировал черепа. Или делал тату на палубе пиратского корабля. В нём было что-то слишком страстное для офиса, слишком неосторожное для больницы, и слишком живое — для любой, чёрт возьми, инструкции. — Идём, профессор, — сказал он с ленивым вызовом и кивнул на кушетку, что стояла в углу, обитая чёрной кожей с серебристыми заклёпками. Стив встал, машинально поправляя рукав. Ноги чуть гудели, как будто он прошёл по жаркому асфальту больше, чем просто три шага. Он направился к кушетке, стараясь двигаться ровно, не выдать ни волнения, ни того ощущения, что пространство вокруг вдруг стало гуще, насыщеннее, будто его воздух с чем-то перемешали. С чем-то… опасным. Эдди покатил к нему металлический столик на колёсиках — всё в нём звякнуло, задребезжало: бутылочки, колпачки, упакованные иглы, перчатки, какой-то маленький череп в пластике, зачем-то прибитый к ручке. Всё было не просто подготовлено, а как-то… инстинктивно расставлено. Не по регламенту — а по памяти тела, которое уже сотни раз делало это движение. Стив сел. Прислонился плечом к спинке. Опустил руку на бедро. Лёгкий холод кожаной обивки впился в лопатку, и это даже помогло сосредоточиться. Эдди расстелил одноразовую простыню, небрежно, но точно. Надел чёрные перчатки. Натянул их с привычным щелчком, и Стив вздрогнул. Он не сразу понял, что именно привлекло его взгляд, когда тот блуждал по помещению в поисках чего-то, за что можно зацепиться — буквально, чтобы дать мозгу паузу, отвлечься от собственного тела, сидящего тут, в ожидании иглы. И вдруг увидел. На небольшом металлическом ящике с прозрачной крышкой, где аккуратно были разложены одноразовые картриджи и салфетки, наклеен бейдж: Edward Munson. Печатные буквы, чуть выцветшие, но вполне читаемые. Стив едва заметно выпрямился. Мансон. Эдди тем временем уже обрабатывал поверхность кушетки антисептиком, легко, хищно, будто готовился не к работе, а к какому-то старому ритуалу. Затем налил в колпачки пигмент — чёрный, с холодным подтоном. Плотный, как нефть, вязкий, как сгущённая ночь. Стив не отводил взгляда. И вдруг понял, что ему не страшно. Нет той паники, которой он ждал. Была — странная… ясность. Будто он, наоборот, вплывал в нечто, чему сопротивлялся всё это время. — Удобно? — бросил Мансон, не глядя. Уже проверяя машинку. Та заурчала, будто маленький мотор где-то внутри проснулся, требовательно, ровно. — Да, — выдохнул Стив. Эдди наконец посмотрел на него. Не как мастер на клиента. А как хищник — на зверя, который вдруг перестал убегать. И в этом взгляде не было злости. Только… азарт. Тот самый. Из песен. Из запахов тёплой кожи. Из пятен на чужих простынях и разбитых окон после вечеринок. Из жизни, которую Стив всегда держал на расстоянии вытянутой руки. — Сейчас будет холодно, — предупредил Эдди, уже обрабатывая его предплечье. Лёгкое прикосновение влажной салфетки. Тепло кожи сменилось прохладой. — А потом чуть больно. Но наш Маленький Принц ведь не боится боли, верно? Стив хотел ответить. Но только кивнул. Мансон не торопился. Проверил кожу. Приклеил трансфер. Смочил. Прижал. Стив смотрел, как рисунок появляется на коже — едва заметно, как отпечаток чужой мысли. Ему неожиданно понравилось, как это выглядело. Эта временная графика на коже — будто открытая скоба. Потому что каждый изгиб линии ложился не на абстрактную бумагу, а именно на него. И выглядело это… органично. Будто всегда так и было. — Если станет совсем хреново – скажи, — добавил Мансон уже более серьёзно. — Я, конечно, садист, но не совсем мудак. Стив хрипло фыркнул, почти беззвучно, но уголки губ дрогнули. В этом было что-то странно… поддерживающее. В том, как он сказал, признавая — да, будет больно, да, будет непривычно, но никто тебя здесь ломать не собирается. А вот исписать — возможно. Он вновь перевёл взгляд на руку — трансфер уже подсох, и линии стали отчётливее. Странный, не то символ, не то оттиск чего-то древнего и, казалось, вне времени. Эдди между тем занял своё место, прислонился к кушетке, вытянулся — вдвое ближе, чем нужно было по технике безопасности, но именно настолько, сколько требовалось по ощущениям. Ладонь с машинкой лёгкой дугой зависла над кожей. — Начну мягко, — пробормотал он, будто себе. — Чтобы ты не вырубился. И в следующий момент — прикосновение. Сначала почти ничего. Лёгкая вибрация, едва заметная, как будто по коже провели щетинкой. Но потом — звук. Тот самый, тонкий и высокий, и первое жжение — как будто в тело вкрутили тончайшую проволоку. Глубоко. Без разрешения. Стив напрягся, вдох резанул грудную клетку. Он зажмурился — автоматически, резко, будто его только что щёлкнули по носу или окатили ледяной водой. Всё тело отозвалось, как струна — коротким, судорожным движением. Мансон хмыкнул — коротко, тепло, как будто поощряя. — А вот и пошло. Ты дышать главное не забывай. Стив попытался. Сосредоточился на вдохе. На звуке машинки. На том, как холод пластика под локтем сменился теплом. На том, как эта боль была — странная, точечная, невыносимая. А Эдди продолжал. Спокойно, методично. Отработанными движениями, без спешки. Он не просто бил татуировку — он как будто вёл разговор. Не словами — линиями. Не фразами — толчками в нервную систему. И Стив, в этом безмолвном диалоге, чувствовал, что слегка сдает позиции. Машинка снова зазвучала, завибрировала в ладони мастера, как продолжение его костей и сухожилий. Плавное, слаженное движение. Не дерганое. И Стив почувствовал, как его мышцы снова напряглись. — Сейчас чуть дольше, — предупредил Мансон, скользнув по коже ватным диском, оставляя за собой прохладу и привкус спирта. — Потерпи, старик. Игла вошла мягче, чем в первый раз, но Стиву так не показалось. Он вздохнул носом, тихо, пытаясь не выдать, как под кожей вновь разлилась резкая, плотная боль — безжалостная, настоящая. Глубокая, как будто кто-то ввинчивал в него эмоции, не краску. Он зажмурился. Морщины натянулись у глаз, губы сжались, шея напряглась. — Уууф, — раздалось над ухом. Мансон хмыкнул. — Ты, конечно, мужественный, Харрингтон. Но лицо — просто шедевр. Хоть сейчас в рамку и на стену. Стив фыркнул сквозь зубы, не открывая глаз. — Не думал, что будет настолько… — Херово? — подсказал Мансон с театральной тягой. Его машинка скользнула по коже, будто рисуя. — Ага. Часто так говорят. Как будто кто-то добрался туда, куда и сам не заходил. Кровь, нервы, реакция — и ты уже не человек. Ты сосуд. Глина. Мясо и идея. — Прекрасное описание, — выдохнул Стив, пытаясь не застонать от следующего нажатия. — Просто жутко вдохновляет. — А как иначе? — рассмеялся мастер. — Ты пришёл в логово демона и ждал… что? Массажа с маслом? Стив чуть мотнул головой, но снова стиснул зубы, когда машинка пошла по самой чувствительной части — ближе к внутренней стороне предплечья. Он чувствовал каждую черту, как будто Эдди не иглой работал, а гвоздём — вбивая её в костную ткань, в молчаливую суть его тела. Словно весь его порядок, весь его осторожный, аккуратный мир ломали прямо сейчас, слоями, через кожу. Но он этого и ждал. Ему нужно было. Мансон чуть отстранился, чтобы вытереть лишнюю тушь, и Стив краем глаза увидел: его брови чуть сведены, губы приоткрыты, взгляд сосредоточен. И ни тени скуки, ни привычки. Только увлечённость — дикая, хищная и немного опасная. — Ты, кстати, дёргаешься — аккуратнее, — пробормотал он. — А то будет не абстракция, а трек-лист трэш-метал-группы из Арканзаса. — Я стараюсь, — отозвался Стив. Голос чуть дрогнул. Мансон усмехнулся, взял машинку поудобнее. Брови чуть поднялись, будто он собирался сказать что-то ещё, но передумал. И вдруг стало тише. Не потому что шум прекратился — машинка жужжала всё так же. Но Стив будто бы перестал слышать остальное. Пространство сузилось. Остался только он, эта точка на предплечье, боль и руки Мансона, работающие над ним как над чем-то не случайным. Как над историей, которую он ещё не рассказал. И, возможно, впервые в жизни, Стив хотел, чтобы история была не только его. Чтобы она принадлежала ещё кому-то. Пусть даже этому безбашенному, язвительному, совсем немного привлекательному мастеру с глазами, в которых можно утонуть, не доплыв до берега. — Тук-тук, — раздалось за дверью. Ровно, с баском и какой-то хулиганской ухмылкой в двух этих звуках. Мансон не шелохнулся. Даже бровью не повёл. Только губы расползлись в ухмылке — чуть-чуть, но сразу стало ясно, что голос он узнал. И даже рад был. — Заходи, если ты не налоговая, — сказал он, но не теряя сосредоточенности. Стив чуть дернулся от вибрации, пробежавшей по его руке. Он уже почти начал привыкать к этим ритмичным уколам — игла входила в кожу с механической точностью, и боль, хоть и острая, была… чистой. Настоящей. Сфокусированной. Дверь отворилась — легко, будто в танце — и в комнату вошёл высокий, стильный до наглости парень — в чёрной жилетке поверх принтованной рубашки, с кольцами на пальцах и телефоном в одной руке. Кожа цвета эспрессо, серьги в ушах, ослепительная белозубая широкая улыбка, которая сияла так, что освещала всё помещение. Движения у него были кошачьи, как у человека, привыкшего к вниманию и отражениям витрин. — Дьявол ты, Эд — произнёс он с лёгким акцентом, садясь на край подоконника, будто на трон. — Я в городе час как, а ты уже мне во снах жужжишь. — Ты ж вроде в Нью-Йорке был, — отозвался он, аккуратно проводя линию по коже Стива. — Неужто тебя там перестали носить на руках? — Обижаешь, — фыркнул гость, сев на край подоконника. — Решил заехать, проверить, не ослеп ли ты тут от одиночества. А вот, смотри-ка… Он вытянул шею, заглянул — и взгляд его упал на Стива, лежащего на кушетке, с напряжённой линией шеи и лицом «не знаю, куда девать глаза». — Оу, чёрт, — рассмеялся он. — Чувак, ты теперь и школьникам бьёшь? Стив вздрогнул. Перевёл взгляд на свою аккуратно закатанную рубашку с идеально проглаженным воротом. Потом — на серые брюки, стрелка на которых могла бы резать бумагу. Потом — на туфли. Полированные, кожаные, явно купленные под скучный родительский вечер. Он хотел что-то сказать — что он вообще-то взрослый человек, что он преподаёт, что у него ипотека и медицинская страховка… но всё это звучало в голове как оправдание. Детское и наиглупейшее. — Расслабься, — пробормотал Мансон, выпрямляясь на миг, чтобы поменять угол и наконец глянул на Стива. — Он всегда так. Зубы скалит, когда видит белый воротник. — Не-не-не, — вскинул ладони его друг. — Я ж не против, чувак. Даже наоборот. В тебе что-то есть такое… строгое. Это цепляет реально. Такое уважаем. Стив на этот раз не выдержал — посмеялся, но про себя. Всё было абсурдно, и в то же время — невероятно живо. Словно он оказался внутри чужого сериала, где не нужен был сценарий. Он снова перевёл взгляд на Мансона. Тот склонился ближе. Его лицо — сосредоточенное, красивое в этой дьявольской точности, — было сейчас ближе, чем когда-либо. Локоны снова выбились из пучка, одна прядь скользнула вдоль щеки. На виске — капля пота, отражающая свет, как металл. — Это Мартин, — сказал Мансон, не отрываясь от работы, но голос у него сделался чуть мягче, даже с оттенком насмешливой заботы, как у человека, который старается разрядить атмосферу без лишних телодвижений. — Мартин, это Стив. Кхм, Харрингтон. Он всё же поднял взгляд — коротко, но достаточно, чтобы в этих двух секундах успеть: подмигнуть другу, глянуть на Стива, ловя его реакцию, и снова вернуться к татуировке, будто ничего не произошло. — О-о, вот это имечко. Серьёзно звучит, — протянул Мартин, приподнимая брови, будто уже представлял его за кафедрой или на вручении премии. Стив чуть кивнул, сдержанно, но вежливо. — Рад познакомиться. — Ну ты держись, — усмехнулся модник, жестом показывая на машинку в руках Эдди. — Этот чувак из тебя душу выбьет. — Расклад такой, — ответил Мансон, оторвав взгляд от работы и мельком бросив его на друга. — Мы тут уже по уши в адреналине. Так что если не хочешь попасть под раздачу — двигай отсюда. — Ладно, ладно, — хохотнул Мартин, поднимаясь с подоконника. — Я, значит, вечерком к Джеффу зайду в “Фрикси”, ты тоже залетай. Мы ещё не догнали по рюмке за твой триумф. Заодно и за мистера Харрингтона бахнем — если до конца вытерпит. — Куда денется, — хмыкнул Мансон. — Приятно видеть, что ты жив и всё ещё дико горяч, — сказал на прощание гость, хлопнув Эдди по плечу. И улыбнувшись — по-настоящему тепло, — бросил Стиву на прощание лёгкий жест пальцами, будто стрелял в него невидимой пушкой. — Удачи, парень. — Вали уже, звезда — отозвался Мансон. Стив открыл рот, чтобы что-то сказать, но Мартин уже исчез, дверь за ним закрылась с мягким щелчком. На какое-то мгновение в кабинете стало по-настоящему тихо. Даже машинка в руке Эдди будто стихла, прежде чем снова зажужжала — ровно, гипнотически. — Вот балбес, — усмехнулся Мансон, поправляя хват, и снова склонился над предплечьем Стива. — Он всегда разогревает воздух вокруг себя. На входе плюс двадцать, на выходе уже сорок, и все потеют. Стив выдохнул, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпускает. Воздух и правда будто разжижился. Без третьего присутствия всё снова стало… плотнее. Медленнее. Машинка снова загудела — размеренно, настойчиво, как сердцебиение чего-то механического, живого. Эдди работал сосредоточенно, с точностью хирурга. Что-то странное, неоформленное поднималось из глубины. Он не мог дать этому имени. Это было между нервом и дыханием, между телом и сознанием. Как будто в нём открывали тайный отсек, про который он сам забыл. И туда, как дым, начинало сочиться нечто… Он выдохнул. Медленно. Тело стало казаться чужим. Что-то внутри него действительно сместилось, как пласт земли под напором. Ощущения, казавшиеся вначале резкими, почти нестерпимыми, вдруг стали… смазанными. Не такими однозначными. Он всё ещё чувствовал, как игла проходит по коже — тонко, монотонно, с крошечными уколами. Это было больно, да. Но странным образом — эта боль словно перекрывалась другим. Чем-то густым, скользящим между нервов. Как если бы тело вдруг перепутало сигналы и стало отвечать не тем, чем надо. Харрингтон понимал, что что-то происходит, но не мог сразу сообразить что именно. Он напряжённо сжал зубы, пытаясь сосредоточиться, но вместо привычного отчуждения возникло смятение, которое только росло. Чувство теплоты, которое начинало разливаться по бедрам, будто разогревало кровь, делало этот процесс одновременно неловким и странно живым. Он ловил себя на том, что мышцы внизу неожиданно сжались, и это движение не поддавалось контролю Он сжал пальцы на бедре. Притянул внимание обратно. Попытался расслабиться. Но тело уже шло по своей траектории. Он чувствовал, как мышцы под кожей едва заметно подрагивают — не от боли, не от страха. А от чего-то другого. От ожидания? От слишком долгого молчания? Машинка в руке Мансона продолжала своё ритмичное пение, и где-то в момент между одним движением и другим Стив осознал — слишком остро, чтобы это было случайностью, — что у него… встал. Он замер. Даже дышать перестал. Он открыл глаза, переводя взгляд с потолка на обшитую стену, но не находил там ни спасения, ни логики. Только сам факт. Факт, которого невозможно не заметить, особенно когда ты лежишь на абсолютно плоской поверхности. Стив почувствовал, как кровь приливает к этому месту, и с каждой секундой ощущения становились всё более явными. Он напрягся, пытаясь унять внутреннее беспокойство, сдержать себя, но что-то в нем подсказывало — с этим не справиться простым усилием воли. Нервозность подкатила волной, словно холодный прилив к поверхности кожи. Стив слегка приподнял голову, стараясь незаметно оценить масштаб своей внутренней катастрофы. И, о Господи… бугор в его штанах — чёткий, плотный и бесспорно заметный — заявлял о себе слишком откровенно. Это было так жалко и в то же время странно, словно он снова оказался подростком в пубертате, застигнутым врасплох собственным телом. Его лицо, вероятно, сейчас пылало бы, если бы не пришлось держать его так неподвижно. Он уже точно не хотел смотреть в зеркало, но ещё меньше — чтобы этот момент увидел кто-то другой. Особенно — этот парень, с тонкой интуицией и абсолютно безупречным чутьём на детали, что можно прочитать по глазам. Теперь надо было как-то сохранить это в тайне от Мансона, который продолжал спокойно работать, ничего не замечая. Но внутри Стива всё пело тревожную песню: удержать лицо, не дать выдать себя и не провалиться в красноту — задача на уровне олимпийского спорта. Он мысленно прокручивал варианты: как непринуждённо сместить руку, чтобы скрыть стояк? Как отвлечь внимание? Казалось, что каждая мелочь сейчас могла стать летальной. Стив не станет врать, на данный момент он чувствует себя самым уязвимым человеком на свете. Мансон, не спеша, поднялся, отстранился на шаг, оставив машинку в стороне, и мягко выдохнул, выпуская напряжение из собственных плеч. Рука прошлась по джинсам, стряхивая какие-то пылинки, и он склонился, чтобы рассмотреть промежуточный результат, прищурившись с довольным видом. — Ну, скажу тебе… — начал он лениво, слегка растягивая слова, будто смакуя. — Хорошо идет. Он ухмыльнулся, не глядя, но Стив уже почувствовал, как у него в желудке всё сжалось в тугой узел. Он не двигался, даже не дышал — боялся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание ниже пояса. Там, где ситуация уже давно вышла из-под контроля. Рукава рубашки по-прежнему были аккуратно закатаны, на брюках ни пылинки, ботинки блестели, как у библиотекаря на приёме у мэра — и всё это выглядело особенно жалко на фоне того, что творилось под ремнём. Не смотри туда, умоляю. Не смотри. Ради всего святого. Он на миг закрыл глаза. Хотел исчезнуть. Или хотя бы перемотать этот момент назад. Или проснуться. Но когда снова открыл, увидел, что Мансон теперь смотрит прямо на него. В глаза. Глубоко, изучающе. Стив попытался изобразить что-то нейтральное на лице — лёгкую расслабленность, спокойствие, может, даже лёгкий интерес, но был почти уверен, что получилось крайне неудачно. — Ты в порядке? — спросил Эдди, чуть склонив голову набок. — Бледный как лист. — Всё… отлично, — пробормотал Стив и попытался чуть приподнять плечи, скрывшись в этом движении, словно в броне. Эдди молча смотрел. Долго. Так, как могут смотреть только люди со внутренним радаром на любую хрень, скрытую под вежливыми улыбками. А потом его взгляд чуть опустился. На миллиметр. Всего. Потом ещё. Стив почувствовал, как кожа на шее покраснела, будто туда плеснули кипятка. Нет. Пожалуйста. Ну нет. Эдди не шевелился. Просто… смотрел. И сначала ничего не изменилось в его лице. А потом, как капля масла по гладкой воде, на его лице начала расползаться улыбка. Медленная, нехорошая. Слишком медленная. Значит — понял. О, сучий потрох. Стив закрыл глаза. Он не мог это пережить. Хотел бы стереть свою душу как файл. Он готов был выпрыгнуть в окно, даже если бы оно было на пятом этаже. — …Оу, — произнёс Мансон тихо, с долгим выдохом, как будто сам себе. Как будто только сейчас информация действительно догнала его сознание. Он даже чуть отпрянул, не физически — скорее внутренне, как будто эмоция в нём расцвела. И эта эмоция явно не была жалостью. Стив не шевелился. Каждая мышца, каждая клетка тела застыла. Он не дышал — только слушал, как кровь гудит в ушах, а в животе сгущается тот самый липкий, липкий ужас, который обычно присущ только ночным кошмарам из младших классов. Те, где ты почему-то без брюк посреди класса, и все на тебя смотрят. И смеются. И никто не помогает. Никогда. — Это… — сказал Эдди медленно, задумчиво, и шагнул чуть ближе. Не торопясь. Но с тем чертовским вниманием, от которого становилось хуже. — Интригует. Харрингтон судорожно сглотнул. Глаза открыл, но глядеть в упор не смог. Просто смотрел куда-то в бок, на металлический край столика, где отражался неон лампы и блестела капля пигмента. Его рот приоткрылся — он хотел что-то сказать. Любую чушь. О погоде. О трафике. О налоговой декларации. Но Эдди уже смотрел. Откровенно. И да, теперь — туда. В самую суть катастрофы. И выражение на его лице не смягчилось. Не стало сочувствующим. Оно стало… развесёлым. — Приятель, — начал он медленно, и в голосе уже было что-то ласковое, но с очевидной подкладкой железа. — Я, конечно, в курсе, что безумно сексуален. Но обычно мне это сообщают девушки. А не… члены. Стив тут же задышал чаще — не от возбуждения, нет, от паники, чистой, хрестоматийной, как в учебниках по биологии поведения. Он поднял голову, чтобы возразить, но рот так и остался приоткрытым — словно вся система намерений и слов застопорилась где-то в горле, наткнувшись на то, как Мансон смотрел. — Это… — начал Стив сипло, — Это вообще не то, о чём ты… Я не… Он, естественно, тут же начал судорожно прокручивать в голове оправдания — это ведь не из-за Мансона, правда же? Конечно, нет. Просто… физиология. Адреналин. Усталость. Давление. Татуировка на чувствительной коже. Его тело вообще давно с ним не сотрудничает, чего уж там. Он замолчал, потому что также не мог сказать, что это не из-за его мастера. Потому что это было бы враньём. Отрицать харизму и сексуальность Мансона — это как отрицать существование гравитации. Это не просто глупо — это кощунство. Хотя, если уж быть совсем точным, кощунством было бы использовать слово «кощунство» в предложении, в котором фигурирует Эдди Мансон. Потому что он, уж извините, совсем не похож на религиозного парня. Сатанист? Сто процентов. Горячий сатанист? — двести процентов. С копейками. И да, возможно, Стиву следовало бы прямо сейчас выстрелить себе в голову — просто чтобы остановить эти мысли. Потому что они лишь усугубляли ситуацию в его, скажем так, проблемной зоне. Они были как масло в огонь. Как кислород к искре. Как… да блядь, как сам Мансон — непрошеный, обжигающе-интересный, вызывающе уверенный и абсолютно, безоговорочно небезопасный. Харрингтон отвёл глаза, пытаясь хоть как-то прийти в себя. И мысленно начал перечислять самые убийственно антиэротичные образы, какие знал: школьную столовку, уроки у младших классов, лысую собаку, которую он увидел по дороге сюда. Но его член всё равно пульсировал, казалось что сам Эдди чувствует это — как акула кровь в воде. Кудрявый хмыкнул. Не злорадно, не с насмешкой, а так, словно его забавляло не само происшествие, а то, как именно Харрингтон сгорает в этом стыде. Он потянулся за салфеткой — ни капли суеты, всё теми же ленивыми, уверенными движениями, в которых было больше телесного интеллекта, чем в половине профессорских лекций. Как будто пальцы знали, что делают, давно и глубоко. Как будто его тело уже тысячу раз проживало такие ситуации — и выходило из них, не потеряв ни грамма достоинства. Только добавив искру. — Эй, — выдохнул парень. — Расслабься. Такое случается. Голос мягкий, чуть ниже обычного, с такой бархатной интонацией, что от неё мурашки прошлись не по коже, а под ней. — Ты не первый, кому, скажем так… понравился процесс, — добавил Мансон, и уголки его губ медленно приподнялись. Он не смотрел на него в упор — наоборот, дал паузу, дал пространство, как будто понимал: если втиснуться ближе — этот препод и правда в пепел превратится. Пауза. Тишина в комнате снова зазвенела. Стив чувствовал, как пот медленно скатывается вдоль позвоночника, как натянута кожа на ключицах и горле. Но от боли — почти ничего. Только в животе что-то плавилось, тихо и липко, словно там разливался воск. — У меня был как-то мужичок. Грозный такой, — продолжил Мансон, всё так же буднично, с тенью усмешки, будто рассказывал старую байку. — С полным рукавом, весь в коже, в цепях, голос как будто курил стекловолокно. Так вот… тоже завёлся. Я только притронуться успел. Стив замер, затаив дыхание. Он слушал Эдди. — Ну что ты глаза вылупил? Ничего с ним не случилось. Жив здоров. Постыдного в этом ноль. Он снова повернулся к Стиву. Теперь медленно, осознанно. Его лицо озаряла лёгкая улыбка. Она была… понимающей. Да, с огоньком. Да, с тем самым дразнящим лукавством, которое не спадало с него с первой минуты встречи. Но в ней не было ни капли отталкивающего. Только это бесстыдное, наглое, восхитительно тёплое я всё вижу, но не осуждаю. — Просто тело, Харрингтон. Оно делает, что хочет. Не парься, — сказал он уже тише, как будто сближаясь голосом, и в этом тоже что-то шевельнулось — слишком интимное, чтобы просто отмахнуться. — Особенно если… — выдохнул он чуть медленнее, и его глаза вспыхнули тем самым светом, от которого у Стива буквально пересохло во рту. — Если художник вдохновляет. Он чуть склонил голову, не отводя взгляда. И, как будто ставя точку, он подмигнул с тем грациозным нахальством, которое мог позволить себе только тот, кто абсолютно уверен в себе. В том, как смотрит. В том, на кого смотрит. Стив сглотнул. Закусил губу, будто в поисках хоть какой-то реплики, хоть какой-то достойной формулировки. Но слова, как назло, разбегались. Прятались, оставляя только тишину и сердце, бьющееся в горле. Эдди, между тем, спокойно, даже заботливо, протёр ещё не завершённый контур — движением почти врачебным. И сказал: — Я могу тебе помочь… с этим. Голос был не завлекающим — просто тихим, спокойным, как будто он говорил не про возбуждение, а про вывих. Как будто предлагал ледяной компресс или анальгин. Стив моргнул. Он, на секунду, искренне подумал, что речь идёт о чём-то медикаментозном. Таблетки, крем, не знаю… Эдди выглядел как тот, у кого всегда есть с собой что-нибудь. Может, у тату-мастеров действительно есть средство от… вот этого? Он кивнул. Не спросил, не переспросил. Просто кивнул. Отчаянно надеясь, что сейчас на него набросят плед и дадут успокаивающий чай. Но вместо этого Мансон снял перчатки. Сложил их аккуратно на металлический поднос. Вернулся на стул. Придвинулся ближе. И всё — всё это с тем же лицом: внимательным, спокойным, чуть насмешливым. Но не насмешка была главной. А… интерес. И вдруг — рука, ловкая, длиннопалая, неожиданно тёплая. Она коснулась бедра Стива. Там, где ткань натянулась, предательски подчёркивая очертания. Стив вздрогнул — всем телом, будто разряд прошёл. Пальцы вжались в обивку, он чуть приподнялся на локтях, не веря, что это действительно происходит. Он посмотрел на руку Эдди — потом на его лицо. Глаза встретились. И в них не было извинений. — Эдди?… — голос его был хриплым, чуть выше, чем обычно. Полным неуверенности. Мансон посмотрел на него серьезно. Но в глазах его плясал тот самый огонь, от которого у Стива всё внутри и так было не в порядке. И становилось только хуже. — Расслабься, парень, — сказал он негромко, поглаживая край бедра лёгкими, обыденными движениями, будто это действительно была просто медицинская помощь. — Сказал же. Такое случается. И ничего страшного. Мы просто… сбавим напряжение. Глаза Стива готовы были вылезти из своих орбит. Он просто не мог поверить в происходящее. Что здесь происходит? Почему рука Эдди — тату мастера, но в первую очередь мужчины — спокойно и уверенно лежит на его самом уязвимом месте? Его член, напряжённый, словно горящий огнём, теперь ощущал прикосновения через ткань брюк. Он пытался возразить, хотел дернуться, сделать хоть что-то, чтобы остановить это, но тело словно приковали к кушетке. Парализовали. Каждый вдох давался с усилием, сердце колотилось бешено, дыхание стало прерывистым и тяжёлым. Он чувствовал, как на лбу выступил холодный пот, как каждая мышца напряжена до предела — и вместе с тем, его глаза не отрывались от этой ужасающей, но в то же время невыносимо манящей картины. Это, без сомнения, самая гейская ситуация, в которую он когда-либо попадал. Поскольку Стив проглотил язык в такой ответственный момент и не мог ничего сказать против этих действий, за что он готов был отрубить себе бошку, для Эдди это послужило сигналом для продолжения. Его пальцы начали массировать пульсирующую плоть сквозь плотный материал брюк. Движения были лёгкими, точными — как будто он знал, что делает, и делал это только для того, чтобы снять напряжение, а не для того, чтобы причинить удовольствие. Но вот Харрингтон, с каждым новым прикосновением, чувствовал, как глаза начинают закатываться назад. Сначала это было непроизвольно — почти рефлекс. Потом сознание наполнилось странным смешением боли и удовольствия, словно каждый нерв отзывался на прикосновение волной тепла и дрожи. Сердце билось так громко, что казалось, его стук слышит весь мир. И всё это — в голове один вопрос: какого чёрта вообще? Почему его тело предало его именно сейчас, в этой пульсирующей, невероятно неловкой ситуации? Почему оно откликается на то, что должно было бы его смущать, раздражать или, наоборот, заставлять бежать? Каждое движение Эдди казалось одновременно непредсказуемым и неизбежным, словно он был хозяином момента, а Харрингтон — лишь наблюдателем, пойманным в ловушку собственного тела. И при этом страх, стыд и невероятное волнение смешивались в одном невыносимом клубке, который тяжело было распутать. Это было ужасно плохо. Но и ужасно хорошо. Стиву казалось, что если он сейчас откроет рот, то звук превратится в стон. Он хотел отвести взгляд, спрятаться где-нибудь, спрятаться в самом себе. Но глаза всё ещё были прикованы к руке Мансона, которая держала контроль над каждым его вдохом и выдохом. Мансон опустился на край кушетки, не прекращая лёгких, ритмичных движений одной руки — пальцы продолжали нежно массировать через ткань. Вторая рука медленно потянулась к ремню, с неспешной ловкостью. Он не отводил взгляда от лица Стива, изучая каждую мельчайшую реакцию, каждую каплю неловкости. В этот момент Стив, казалось, превратился в бедную школьницу, которую вот-вот лишат девственности — глаза крепко закрыты, щека прикушена изнутри, грудь тяжело и прерывисто вздымается от глубокого, едва сдерживаемого дыхания. Эдди будто наслаждался каждым мгновением, словно наблюдал за живой картиной — хрупкой, напряжённой, но одновременно такой истинной. В его глазах мелькала тёплая искра, тонкая улыбка играла на губах. Харрингтон чувствовал, как сердце продолжало бешено колотиться, как каждая клетка его тела кричала от возбуждения и одновременно от безграничного смущения. Он хотел протестовать, оттолкнуть, но тело было неподвластно — и всё, что оставалось — погружаться в это странное, болезненно-прекрасное состояние, которое Эдди аккуратно создавал вокруг них обоих. Мансон закончил с ремнём — лёгким движением руки он расстегнул пряжку, освободил застёжку на штанах, а затем медленно начал стягивать их вместе с боксерами, словно демонстрируя своё умение владеть ситуацией и терпеливо вести игру. Ткани скользнули вниз, открывая горячую, напряжённую плоть, которая немедленно выскользнула из-под них, и Стив облегчённо вздохнул — хоть и оставался полностью погружён в этот сюрреалистичный момент. Его член стоял так прямо и твёрдо, что образовывал почти идеальный угол в девяносто градусов — настолько внушительный, что даже у Мансона на лице мелькнула усмешка, полная лёгкой иронии и признания. В следующее мгновение сильная, уверенная ладонь схватила его возбуждённость, и Стив уже не смог сдержать стон — звук, который вырвался сам собой, выдав все его внутренние чувства и напряжение. Он инстинктивно двинул бедрами навстречу руке мастера, словно подчиняясь какому-то невидимому притяжению. Мансон же не замедлил — уверенно, размеренно он начал ласкать и аккуратно скользить вдоль Стива, слыша в ответ тяжёлые, сдавленные вдохи и сбивчивое дыхание, которые лишь подливали масла в огонь. В комнате, казалось, перестало существовать что-либо кроме их двоих и нарастающей волны ощущений, которые было невозможно игнорировать. Стив сначала пытался сопротивляться, сдерживать себя, но с каждым движением руки Эдди его тело становилось всё более послушным. Глаза слипались, голова полностью отключилась, и в конце концов он совсем сдался — позволил себе полностью раствориться в ощущениях. Он начал слегка подталкиваться навстречу руке, как будто помогая Эдди, вбиваясь в эту тёплую хватку, и его движения становились всё более осознанными и непринуждёнными. Ритм медленно нарастал, пальцы продолжали скользить, как будто вели хоровод вокруг самого ядра его удовольствия, а массаж мошонки дополнял эту картину, возбуждая ещё сильнее. Сердце билось в горле, кровь пульсировала во всём теле, и он просто позволял себе быть здесь и сейчас — сдавшись рукам мастера, подчинённый волне, которая медленно и неизбежно накатывала. Рука Эдди двигалась, будто танцуя — теперь уже чуть быстрее, чувственнее, глубокие нажатия сменялись нежными ласками, и Стив словно поддавался мощному гипнозу. Внутреннее напряжение нарастало, как медленно закипающая река, готовая вот-вот вырваться из берегов. Стихия его наслаждения била внутри, сжимая всё сильнее и сильнее. Он ощущал, как пальцы мастера играют с головкой — лёгкие, почти танцующие касания сменялись более твёрдыми и властными. Харрингтон давно перестал быть просто пассивным участником. Его тело подсознательно подталкивалось навстречу руке, двигаясь всё сильнее, глубже и настойчивее. Он вбивался в тёплую, крепкую ладонь, отдаваясь этому прикосновению всем своим существом. Руки сжались в кулаки, мышцы напряглись, а сам он стал словно затуманенным, управляемым одним единственным импульсом — желанием, которое уже нельзя было остановить. Внутри что-то взрывалось, нарастало, сжимало и тянуло одновременно. Он знал — это уже почти предел. Он уже на грани. Скоро всё выльется наружу, и в этот момент он не боялся. Страшнее было то, что ждало после — встреча взглядов, новая, непонятная, почти трепетная сцена их интимного торжества. Но он старался не думать ни о чём, кроме настоящего. Каждая волна удовольствия прокатывалась через него, унося с собой остатки сомнений и тревог. Его тело дрожало, губы тихо шептали нечленораздельные звуки, а глаза закрывались, чтобы лучше прочувствовать эту сладкую бездну. И вот настал момент, когда вся сдержанность окончательно исчезла. Он почувствовал, как внутри всё разгорается, охватывает и захватывает. Головка натянулась под ладонью, кровь приливала с бешеной силой, а тело напряглось так, что казалось, сейчас раскрошится. Сдавшись без остатка, Стив выпустил из груди длинный, дрожащий стон — до безумия пошлый, глубокий, полностью отдаваясь наслаждению. Оргазм прокатился по нему волной, будто шквал, оставляя за собой тяжесть и одновременно лёгкость, подобно тому, как ураган сменяется тишиной. Влага стекала по ладони Эдди. Стив медленно втянул в себя воздух. В груди до сих пор что-то вибрировало, тонко и беспокойно, словно внутренности его были из тонкого стекла, на которое кто-то дунул слишком горячим дыханием. Сердце бешено колотилось, дыхание было сбито, а в затылке пульсировало давлением — от напряжения, от стыда, от чего-то нового, неизвестного, что рвалось наружу. Он не сразу решился открыть глаза. Как будто до сих пор не был уверен — произошло ли это в реальности или его просто внезапно, стремительно накрыл сон. Один из тех, что вызывают жар и стыд даже в одиночестве. Один из тех, после которых не хочется вставать с постели. Но это происходило. Было. Вот и дыхание Эдди всё ещё слышалось — ровное, спокойное, почти бесстыдно уравновешенное. Ладони, покрывшие лицо, казались последним барьером между ним и этим… реальным миром, в котором он только что кончил от рук другого мужчины. Он чувствовал тепло на животе, липкое и живое, чувствовал, как ткань под ним намокла, как его рубашка вмялась в спину. Чувствовал, как воздух обдувает всё ещё оголённую плоть. Он не знал, сколько прошло секунд — или это уже минуты? — прежде чем пальцы сами разжались. Медленно, с осторожностью. Как будто он боялся того, что увидит. Или того, как будет на него смотреть Мансон. Их взгляды встретились. И Стив почувствовал, как внутри него что-то… щёлкнуло. Не болезненно, нет. Это было больше похоже на сдвиг тектонической плиты — глухой, неумолимый, и абсолютно необратимый. Эдди смотрел на него не с усмешкой, не с презрением, не с жалостью. Его взгляд был тихим. Честным. Он не прятался и ничего не требовал. В нём не было спешки или неловкости — только эта невозможная прямота. Харрингтон сглотнул. Он ощущал себя… не разобранным. Как книга, у которой вырвали финальную главу. Как будто его кто-то только что прочитал до конца, но сам он — не успел. В теле всё ещё ходили остаточные волны, посторгазмическое головокружение, мышцы медленно расслаблялись, и с этим приходило осознание: он не чувствует страха. Стыд — да. О, да. Острый, неловкий, пощёчинный. Но не страх. Потому что в этом странном, запретном, нелогичном моменте было что-то… правильное. Необъяснимо правильно. Он чувствовал, как внутри — в том самом месте, где обычно живёт здравый смысл и социальная цензура — что-то начало таять. Привычные рамки, черты, аксиомы. Всё, что раньше определяло его реакции, его самоощущение, его “я — это я”. Оно начало сдвигаться. Уступать. Мансон сидел рядом, так близко, что всё внутри Стива снова сжалось — от чего-то дикого и несвоевременного. — Ты… — Стив с трудом выдохнул, глядя на свои руки, потом на Эдди. — Ты ведь не должен был… Я не… — Я знаю, — перебил Эдди, усмехнувшись уголком губ. Он протирал ладони салфеткой. — Но ты и не остановил. В словах прозвучало не осуждение, а простое констатирование факта — мол, если бы не хотел, давно бы сказал «стоп». Но Стив молчал. Он же никогда… Ну, по крайней мере, не с мужчинами. Не в жизни. Теоретически, он, конечно, всегда был открыт всему, но только в мыслях. В каком-то абстрактном, философском смысле. В жизни же он был “правильным”. Всегда. С женщинами. С нормой. С рамками. А тут — Эдди. Эдди, который делал с ним… то, что он делал. И Стив не только не остановил его — он позволил. Он участвовал. Он… хотел? Он сжал пальцы на груди, чувствуя, как по коже медленно стекают остатки возбуждения. Всё в нём просило вернуться к понятному — отгородиться, забыть, назвать это «ошибкой», сослаться на стресс. И если бы он был собой прежним — так бы и сделал. Но сейчас… он не чувствовал, что хочет быть прежним. Сейчас ему было всё равно. Вернее — не всё равно. Сейчас ему просто хотелось остаться в этом моменте. В этом мягком, странном, притягательном тупике между тем, что он знал, и тем, чего никогда не пробовал. И вдруг, нарушая это молчание и растерянность, Эдди, слегка приподняв бровь и скользнув взглядом по Стиву, бросил с лёгкой усмешкой: — Ты, конечно, вылитый препод. — Что? — Стив вздрогнул. — Ну, серьёзно, — продолжал тот, уже опираясь локтем на край кушетки, разглядывая его как экспонат в музее. — Вся твоя поза, лицо это… «ой, я не уверен, что мне можно», и рубашечка, застёгнутая до самого горлышка. Если бы у тебя в руке была указка, я бы точно решил, что ты пришёл поставить мне двойку за несоблюдение субординации. Стив моргнул. А потом — словно по инерции, из какого-то внутреннего режима автопилота — выдал: — Я и есть. Ну, учитель. Истории. Пауза. Абсолютная, оглушительная пауза. Эдди замер. Потом резко выпрямился, отодвинувшись, как будто от него требовали представиться в суде. — Охренеть. Я только что подрочил школьному учителю, — он уставился на свою руку с выражением смеси гордости и лёгкого потрясения. — Боже милостивый. Я буквально держал за член учителя истории! Стив застонал, накрывая лицо руками. — Пожалуйста, прекрати. — Нет, ты прекрасен. Ты как катехизис. Даже пахнешь так. Пахнешь порядком. — О, господи, — пробормотал он, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Это, наверное, самое нелепое, что я когда-либо слышал. — Нелепо – это мой второй любимый жанр после пошлости, — кудрявый улыбнулся. — И какой же твой первый? — спросил Стив, голос дрожал. — Сейчас? Думаю, пошлость и колкость идут вровень, — ответил Эдди с таким видом, словно только что рассказал самый сокровенный секрет. — Ты — первый, кого я заставил закончить прямо здесь. Харрингтон опомнился не сразу. Его дыхание уже почти выровнялось, тело начало отпускать, а мозг судорожно искал, за что ухватиться — за какую-нибудь логичную конструкцию, объяснение, оправдание. Всё, что угодно. Но вместо этого он внезапно осознал, что до сих пор лежит полураспластанным, штаны сдвинуты слишком низко, и член — пусть уже не в полном напряжении, но всё ещё явно обозначенный — был на виду. Резкий, почти панический импульс заставил его потянуться к брюкам. Но в этот момент рядом прозвучал тихий, мягкий голос: — Не торопись. Он обернулся и увидел, что Эдди не просто спокойно сидит, а как будто намеренно демонстрирует совершенно обратное состояние — его взгляд был острым и пристальным. Глаза были чуть прищурены, уголки губ чуть приподняты в едва заметной ухмылке. Стив опустил взгляд вниз и буквально застыл. Там, под черными рваными джинсами, проступал отчётливо очерченный, твёрдый и болезненно живой контур. У Эдди стояк. Он не прятался, не извинялся и не пытался скрыть это. Он просто был — как неприкрытая правда, как молчаливое признание того, что происходит между ними. На секунду в комнате воцарилась тишина, наполненная электричеством. Стив почувствовал, как по позвоночнику пробежала от какого-то диковинного волнения. Всё казалось одновременно неловким и завораживающим. Стив покраснел до корней волос. Но и отвернуться не мог. Он смотрел. Он не мог не смотреть. Его взгляд снова и снова возвращался к линии промежности Эдди, к тому, как тот сидит, чуть раздвинув колени, уверенно, спокойно, как будто в этом не было ничего необычного. Как будто он хотел, чтобы Стив смотрел. — Ты серьёзно? — с трудом выдохнул он. Его голос прозвучал хрипло, с трещинкой, как будто это был не он, а кто-то другой, испуганный и ошеломлённый. Мансон не ответил сразу. Он просто медленно провёл ладонью по себе — по выпуклости, ни капли не торопясь, — и прикусил нижнюю губу, будто оценивая, насколько сильно это ошарашит Стива. — А ты думал, это всё в одни ворота? — Эдди усмехнулся. — Я тоже человек, и у меня тоже есть пределы, знаешь ли. Харрингтон ощущал, как внутри него все больше растёт напряжение — не только от смущения, но и от странного притяжения, которое, казалось, становилось всё мощнее с каждой секундой. — И… что мне, по-твоему, теперь делать с этим? — Стив выдохнул, и голос его был чуть сорванный. Он даже не понимал, зачем спрашивает. В нём всё металось — от страха до раздражающего, липкого влечения. Эдди усмехнулся и даже не отвёл взгляда. Напротив — стал ещё наглее. — Тебе? — он лениво потянулся, уложив руку себе на живот, прямо над напряжённой выпуклостью. — Ничего. Ты можешь просто лежать и не дёргаться. Остальное я сделаю сам. Он склонился чуть ближе, и в голосе его прозвучала нарочитая, убийственная лёгкость: — Это ведь называется… мужская солидарность? Стива бросило в жар. Горячий пот выстрелил в подмышках, на спине, вдоль позвоночника. Он не знал, чего ожидал, но не этого. Не… такого. Это было слишком. Слишком буквально. Слишком громко. Слишком быстро. Его затрясло. Паника накатила, настоящая — со вспышками в глазах, с тем самым жгучим ощущением: я теряю контроль. Это вообще похоже на насилие. Он действительно подумал об этом. Не потому что Эдди делал что-то против его воли — пока нет — а потому что всё происходило как лавина, как будто у него не спрашивали, а уже приняли решение. Он не был готов. Это… это просто ужас. Эдди замер. Словно почувствовал. — Я могу остановиться в любой момент, — тихо сказал он. — Только попроси. Стив открыл рот — правда, чтобы сказать. Чтобы выкрикнуть, может быть. Потому что это безумие. Потому что это тату мастер, потому что это мужчина, потому что он не гей, он не такой, он не хочет… Но сказать он ничего не успел. Мансон резко, с какой-то животной точностью рванулся вперёд и схватил его за ворот рубашки — грубо, резко, почти злобно. И, прежде чем Стив успел выдохнуть, вцепился в его губы, увлекая в поцелуй. И это был не поцелуй — это было вторжение. Стив замер. Потом — умер. Где-то внутри точно умер. Его гетеросексуальность — вместе с ним. Даже не так — её похоронили, сожгли, и прах развеяли над бурлящим адским кратером, где уже кипели все его моральные принципы. Хотя, возможно, она начала умирать ещё на моменте с дрочкой. Да какая теперь разница. Сейчас его целовал мужчина. И это была жесть. Сначала его губы просто невольно шевельнулись в ответ — инерционно, по глупости. Но потом Стив почувствовал на себе вкус. Горьковато-сладкий, как крепкий алкоголь, как испорченный гранат. Что-то пульсирующее, живое, горячее. Что-то, что мешало дышать — и не только от страха. Он начал отвечать. Неосознанно. А потом — намеренно. Поддался. Растворился. В этом было нечто такое, что переворачивало весь его мир, ломало стыд, страх и здравый смысл. Поцелуй был хищным, обжигающим — и, черт возьми, наверное лучшим в жизни Стива Харрингтона. Он бы не признался в этом даже под дулом пистолета, но… это было правдой. Ужасной, восхитительной, ломающе-честной. Эдди целовал бесподобно. Будто делал это сотни раз. Будто точно знал, куда давить, как впиваться, как замедляться, чтобы потом снова обрушиться, заставляя тело дрожать. Стив издал глухой стон, запутавшись в том, куда деть руки, куда смотреть, как жить теперь вообще. Он чувствовал, как цепкие пальцы Мансона комкают его рубашку. И от этого ощущения чужой жажды его внутренности начинали плавиться. Он обнаружил, что задыхался, когда Мансон наконец отстранился — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы мозг успел зафиксировать одну страшную, абсурдную, восхитительную мысль: Это происходит. Мансон смотрел на него с тем особым выражением, в котором сплавились возбуждение, насмешка и почти заботливая решимость. — Не очень удобно, да? — выдохнул он и скосил взгляд на диван. Стив открыл рот, чтобы проанализировать фразу и что-то сказать — может, возразить, может, согласиться, но не успел. Эдди, в один резкий, но удивительно ловкий рывок, подхватил его на руки. Не как принцессу — нет. Скорее, как трофей, как нечто ценное, тяжёлое, живое. Стив ахнул, машинально вцепился пальцами ему в плечи. — Ты чё… — выдохнул он, глядя на него снизу вверх. — Удобство, учитель Харрингтон. Это важно, — хрипло отозвался Эдди. Стив не дёргался. Он застыл, едва дыша, чувствуя, как тело Мансона движется, как его несут — чёрт, его несут! — мимо оборудования, к дивану, что выглядел слишком хорошим для такой студии. Уютный, будто выдранный из жизни, где всё ещё можно пить кофе и читать книги. Нереальное место в абсолютно нереальном моменте. Мансон опустил его бережно. Стив почувствовал под спиной мягкую кожу, прохладную, гладкую. Свеча на кофейном столике рядом мигнула, будто от ветра, и в нос ударил резкий, терпкий запах — пряный, древесный. Всё это будто сбивало настройки реальности. Он бы хотел что-то ответить. Может быть. Наверное. Но в следующий миг язык Эдди оказался у него на ключице — горячий, влажный — и все слова сгорели подчистую. Он будто знал, как долго можно удерживать градус, не перехлёстывая. Целовал Стива в шею, чуть ниже — в ямку между ключиц, с шумным, влажным звуком, намеренно. Потом поднимался снова к губам, жадно, нетерпеливо, так, что у Харрингтона скручивалось внутри. Он не знал, можно ли дышать в этих перерывах между поцелуями. Он и не пробовал. Пальцы Мансона легко скользнули по его боку — под рубашку, выше, до рёбер, обжигали. Стив выгнулся непроизвольно, задыхаясь. И всё же в голове его продолжала метаться мысль, как муха в банке: это же происходит по-настоящему. — Тебе нравится? — вдруг услышал он у самого уха. Голос был бархатным, хриплым, безумно возбуждающим, и от этого — ещё страшнее. Стив не ответил. Он не мог. Его дыхание сбилось, губы были мокрыми, взгляд — затуманенным. И тут он услышал металлический щелчок — звук, который невозможно было спутать. Пряжка. Ремень. Эдди расстёгивал штаны. Харрингтон резко замер. Его глаза распахнулись, и он поднял голову, увидел — Эдди неотрывно смотрит на него, слегка прикусив губу. И всё ещё медленно, деловито освобождает себя от пояса. — Я собираюсь войти в тебя, — сказал он негромко, спокойно, так, будто зачитывал прогноз погоды. Мир треснул. Внутри Стива словно оборвалось всё. Его бросило в пот. Грудь ходила ходуном. Он не был готов услышать эти слова так прямо и бесцеремонно. Ни физически, ни морально, ни по чертовски какой угодно шкале готовности. Паника полезла под кожу, вцепилась когтями в самый мозг. — Я могу остановиться, — вдруг сказал Эдди. Всё тем же голосом, всё с той же уверенностью. — Помнишь? И это сбило Стива сильнее, чем само заявление. Он даже заморгал от удивления. Мансон снова дал ему возможность, когда можно было вырваться. Вскочить. Убежать. Всё перечеркнуть. Но… — Чёрт, — выдохнул он почти беззвучно, — Какой же я идиот. — Да, — согласился Эдди легко, и в следующую секунду рывком прильнул к нему. Поцелуй обрушился, как удар. Жесткий, грубый, глубокий. Никакой нежности — только желание, только требование, и что-то ещё, более тёмное. Стив застонал — сначала от испуга, потом от чего-то другого. Что-то в этом поцелуе прорвало плотину. Его тело отзывалось, пока мозг пытался кричать “стоп”. Но уже поздно. Всё рушилось. Он был не в силах сопротивляться — поцелую, жару, себе. И всё же, когда Эдди разжал губы, а Стив остался лежать под ним, тяжело дыша, он вдруг услышал, как его рот отдельно от него произносит: — Делай. Голос сорвался, но слова были сказаны. Чётко. Эдди не спросил, не переспросил. Только одарил его взглядом, от которого у Стива заломило пальцы на ногах. Потом склонился, медленно, и снова коснулся губами его шеи — уже иначе. Будто между ними что-то утвердилось. Стало возможным. Слишком возможным. Он чувствовал, как Эдди — всё ещё в своей чёрной майке и расстёгнутых джинсах — прижимается к нему бедром, и между ними будто пульсировало напряжение, которое уже не имело формы, только жар. Харрингтон почувствовал, как руки Мансона скользнули к его бёдрам. Одной ловкой, уверенной тягой тот начал стаскивать с него брюки. И Стив позволил. Он даже приподнял бёдра, чтобы помочь. Ткань прошуршала по ногам, и холодный воздух коснулся разгорячённой кожи. — О, Боже, — тихо выдохнул Стив, не понимая, что сказать, как вообще думать. Эдди уже был между его ног. Рука коснулась внутренней стороны бедра — горячая, властная. Потом — ниже. Пауза. Стив сжал кулаки на кожаной обивке дивана. И тогда Эдди произнёс: — Какой у тебя любимый год в истории? Стив вскинул взгляд — он ожидал чего угодно, но не этого. — Что? — Ну, ты же учитель истории. У тебя явно есть любимый год. Назови, — пальцы коснулись его входа. Осторожно. Смазка – он не успел даже заметить, когда и откуда, но она была – тёплая, скользкая. Стив вздрогнул. Его губы дрожали. — Я… Я не знаю, — выдохнул он. — Наверное… тысяча девятьсот сорок пятый? — Интересно, — хмыкнул Эдди, вдвигая один палец внутрь, аккуратно, но без лишней деликатности. — Почему? Стив зажмурился. Глубоко вдохнул. Дал телу привыкнуть. — Потому что… Конец войны. Европа дышит впервые за шесть лет. Люди выходят на улицы, обнимаются с незнакомцами. Никто не знает, что впереди холодная война. Все просто счастливы, что остались живы. Эдди замер, прислушался. Потом — второй палец. Медленно. Глубже. Стив выдохнул сквозь зубы, растягивая гласную. Жар расползался оттуда по животу, по спине. — Мм, — протянул Эдди, двигаясь внутри. — Поэтично. И депрессивно. Он пошевелил пальцами, размягчая, готовя. Харрингтон застонал — коротко, сдавленно. Всё внутри было слишком — чувствительно. Он не знал, возможно ли привыкнуть к этому, возможно ли не реагировать, не стонать. Эдди вытащил пальцы. Их отсутствие ощущалось почти так же ярко, как их присутствие. Стив остался приоткрытым, раскалённым, влажным изнутри. Пустым. Он не успел даже понять, что хочет — чтобы продолжилось или чтобы всё остановилось. Пока Мансон, тяжело дыша, не прижался ближе, не раздвинул его бёдра чуть сильнее и не провёл головкой члена по влажному входу. Стив задохнулся. Это было — слишком. Слишком реально. — Дыши, — пробормотал Эдди. И вошёл. Мансон вошёл в него одним непреклонным, тяжёлым, грубым движением. Всё внутри Стива загорелось — болезненно, до обморока остро. Он вскрикнул, больше от шока, чем от боли, и выгнулся. Всё тело среагировало мгновенно — вспышкой жара, мурашками, дрожью в позвоночнике. Лоб его сморщился, глаза сжались, дыхание превратилось в череду коротких судорожных вдохов. Он не мог понять, что чувствует. Боль? Да. Наслаждение? Да. Шок, унижение, трепет, странное, мерзкое, прекрасное — да. Всё сразу. Он закусил губу, чтобы не застонать слишком громко. — Блядь, — выдохнул Эдди прямо у него над ухом, голос хриплый, как от перегретого металла. Он держал Стива за бёдра, крепко, будто боялся, что тот выскользнет. И только когда на миг застыл внутри, давая привыкнуть, он прошептал с усмешкой. — Я определенно могу понять, почему тебе нравится 45-й. Капитуляция — это чертовски красивый жест. Эдди начал двигаться. Сперва медленно, будто пробуя, ощущая, как тело Стива принимает его, как оно отзывается на каждое погружение. Но очень скоро темп стал меняться — ускоряться, становиться более напористым, более уверенным. Его бёдра двигались ритмично, точно, и каждый толчок отзывался внутри Стива дрожью, будто резонансом, проходящим по позвоночнику. Одна рука Мансона — та, что удерживала его бедро, — по-прежнему вжимала его в диван мёртвой хваткой, останавливая от малейшего движения. Стив чувствовал, как кожа под пальцами натягивается, как мышцы рефлекторно дёргаются. Он был прижат, пойман, пойман и использован — и ему это, чёрт возьми, нравилось. Но вторая рука… О, вторая рука явно решила добить его. Эдди обвёл пальцами по всей длине его члена — легко, будто в насмешку, и Стив всхлипнул, не в силах сдержать реакцию. А потом Мансон сжал его крепче и начал двигаться вверх-вниз — ладонь скользила уверенно, умело. Ритм был выверен: чуть не синхронно с движениями бёдер, так, что удовольствие накатывало с двух сторон — изнутри и снаружи. Стив застонал. Уже не от боли, не от растерянности, а от плотного, пронзительного удовольствия, которое нарастало с пугающей скоростью. Всё его тело напряглось — он чувствовал, что долго не протянет. Абсурдно мало нужно было, чтобы сломаться. И это… это бесило. И пугало. И возбуждало ещё сильнее. Он соврёт, если скажет, что ему не нравится. Он будет проклят, если признает, насколько сильно ему нравится. Господи, но ему нравится. Ему так чертовски нравится, что он готов взорваться прямо сейчас. Он даже… разочаровался, что не продержится дольше. Что всё это слишком быстро подходит к какой-то фантасмагорической, раскалённой развязке. Почему-то ему хотелось сохранить это ощущение — этого телесного подчинения, этой плотности, близости, тепла, жара… Он никогда не думал, что будет чувствовать такое с мужчиной. Он выкопает себе могилу за эти мысли. Выкопает и сам же туда ляжет. Наверное, прямо после того как кончит. Тем временем Эдди, словно почувствовав, что Стив вот-вот треснет, сместил угол. Но стоило ему толкнулся чуть глубже, чуть резче — он попал. Прямо в ту самую точку. Харрингтон вскрикнул, коротко, глухо, сквозь стиснутые зубы. Его бёдра дёрнулись, тело выгнулось, мышцы свело. Он чувствовал, как в животе взорвался ком жара, как член вздрогнул в чужой ладони, и это ощущение было настолько мощным, что ему показалось — он сейчас просто разорвётся. — А вот и ты, — выдохнул Мансон, уголки его губ поползли вверх в сатанинской ухмылке. — Как тебе 1776-й? Тоже ахеренный год. Обретение независимости, мать его. Рука, до того удерживавшая его бедро, скользнула вверх — коснулась лица, с нажимом провела по щеке, потом — губам. Большой палец чуть приподнял подбородок. Он склонился — и поцеловал. Нежно, на первый миг, почти благодарно. Как будто Стив — не просто парень, лежащий под ним, а что-то большее. Но уже в следующую секунду поцелуй стал жадным, плотным, жарким. Его губы действовали как воровские руки — всё себе, всё сразу. Он будто хотел украсть каждый вдох, каждый отголосок стона. Толчки не прекращались. Даже наоборот — они стали рванее, глубже, с тем самым безошибочным углом, который вёл к простате, снова и снова. Стив стонал прямо в его рот, и Мансон ловил каждый этот стон, как будто сам от них заряжался. Мозг Харрингтона таял. Растворялся. Крышу сносило так мощно, что он даже не понимал, как ещё удерживается в теле. Эдди нехотя оторвался от его губ — почти с рычанием, будто сам был на грани зависимости. Он опустил голову, вцепился пальцами в бёдро Стива крепче, почти до онемения, и снова начал двигаться. На этот раз — уверенно, плотно, с тем самым углом, от которого Харрингтон уже знал: ему недолго. Стив вдруг, будто впервые за всё это время, распахнул глаза. Мир встретил его темнотой — не в буквальном смысле, но всё вокруг будто утратило чёткость. Свет от свечи плясал, отражаясь на потной коже Эдди, отбрасывая глубокие тени. Аромат дерева и кожи витал в воздухе. Стив чувствовал, как влажно и горячо у него между лопаток. Он посмотрел наверх — на лицо Эдди. Мансон был другим. В этом лице было что-то пугающее и восхитительное. Его губы были плотно поджаты, ноздри раздувались от каждого вдоха, глаза были прикрыты, но брови сведены — как у человека, идущего на пределе, но не готового сдаваться. Волосы уже распущены и спутаны, как у дикого зверя, которого только что сорвали с цепи. Разрядка была близко. Ощущение усиливалось каждым толчком. Стив это знал. Эдди — тоже. И когда рука Мансона, свободная, жадная, опустилась вновь — обхватила его член, будто помнила всё до мелочей, — Стив сорвался. Всё слилось в одно. Он кончил резко, даже больно — с хрипом, со сжатыми зубами, с телом, выгнувшимся в дугу, с коленями, подрагивающими от наэлектризованного шока. Всё затопило. Мир стянулся к точке. Он сдался. Он даже не успел выдохнуть — просто остался лежать, тяжело, с вывернутыми наизнанку ощущениями. Где-то внутри ещё вспыхивали остаточные волны, и он чувствовал, как Эдди всё ещё двигается — чуть быстрее, чуть небрежнее, доводя себя до края. Но Стив уже не мог ни шевельнуться, ни думать. Он просто принимал. Позволял. Был. — Чёрт… чёрт, блядь… — голос сорвался, низкий, сдавленный. Он толкнулся особенно глубоко, будто в последний раз, голова запрокинулась, длинные волосы прилипли к влажной шее. Из его груди вырвался гортанный, довольный стон — тот самый, от которого у Стива по коже побежали мурашки. Это был звук абсолютного, плотского наслаждения — будто он попробовал нечто запретное, идеальное, восхитительное до безумия. Губы Эдди растянулись в полуулыбке. Он задержался в Стиве ещё на миг, тяжело дыша, будто не хотел выпускать. А потом — с выдохом и тихим стоном — аккуратно вышел. На секунду в комнате воцарилась странная, плотная тишина, только дыхание их двоих, тяжёлое, рваное, нарушало покой. Эдди снова склонился над ним. Их взгляды пересеклись. Стив, сбитый с толку, всё ещё распластанный на диване, поднял глаза — и осмелился задержаться на лице Мансона. Увидел усталость. Видел удовлетворение. И что-то, что не сразу поддавалось описанию — мягкость, почти тревогу? — Ты не жалеешь? — тихо и серьезно спросил Эдди. Стив задержал дыхание. Подумал. Или, вернее, позволил ощущению говорить за себя. И медленно, немного неуверенно, но определённо мотнул головой: — Нет. Мансон кивнул — коротко, а затем выдохнул с облегчением. Он медленно поднялся, потянулся за джинсами, натянул их, всё ещё тяжело дыша. Потом оглядел Стива. Слишком красивого сейчас — взъерошенного, потного, сгоревшего в стыде и в собственном удовольствии. Что-то было в этом неприлично завораживающее. — Ща, не шевелись, — пробормотал он, отходя куда-то в сторону. Через пару секунд он вернулся с упаковкой влажных салфеток и, не говоря ни слова, присел рядом, медленно, с неожиданной бережностью начал вытирать его — живот, бедра, всё, что осталось после их жара. Его пальцы касались мягко, трепетно. Стив поднялся, немного неуверенно. Брюки нашёл у дивана — натянул, застёгивая молнию почти на автомате. А вот с рубашкой возникли трудности — пальцы дрожали, да и всё тело ещё не до конца пришло в себя. — Дай-ка, — услышал он чуть охрипший от стонов голос Мансона. Эдди шагнул ближе, аккуратно, медленно застёгивая пуговицы на его рубашке одну за другой. Руки тёплые, уверенные. Никакой торопливости — наоборот, будто намеренно смаковал этот почти домашний жест. Последняя пуговица — и Стив уже думал, что на этом всё, но пальцы Мансона поднялись выше — в волосы. Распахнув ладонь, он провёл ими по макушке, чуть сжал у корней, зачесал назад, приводя в порядок то, что было хаотично размётано. Стив замер. Было в этом жесте что-то… интимное. Слишком человеческое. — Вот, — сказал Мансон, отступив на шаг, и вдруг — лучезарно, до ямочек в щеках —улыбнулся. Такая улыбка могла сбить с ног кого угодно. Эдди взял его за запястье — ту самую руку, на которой всё ещё красовалась свежая, блестящая от мази татуировка. Но незаконченная. Мансон склонился ближе, изучая её с деланно-серьёзным видом, будто это был медицинский осмотр. — Ну, — протянул он лениво, проводя большим пальцем прямо по краю рисунка. — Тебе бы в себя прийти, Харрингтон. Он поднял глаза, поймал взгляд учителя. Его собственный — лукавый, тёплый и чуть-чуть безумный. — Так что, — продолжил он, всё ещё не отпуская руки, — с радостью запишу тебя на следующий сеанс. Стив открыл рот, но ничего не сказал. Только сглотнул. Его запястья по-прежнему удерживали пальцы мастера. — Я… — выдавил он. — Ну, наверное… это разумно. — Вот и отлично, — довольно сказал Мансон, хлопнув его по плечу — крепко, по-дружески, так что тот даже слегка качнулся. Кудрявый подошёл к столу, начал машинально собирать инструменты, влажной салфеткой протёр держатель машинки, сложил иглы в контейнер. Его движения были отточенными, ленивыми. Стив всё ещё стоял на месте, рассматривая кожу, где краснели свежие линии татуировки. Мир казался странно замедленным. Невесомым. Даже свеча на столике теперь горела как-то тусклее. — Оставишь отзыв? — вдруг бросил Эдди, не оборачиваясь. Стив замер, моргнул. — Что? — Ну, типа… «Пять звёзд. Мастер — душка, помещение уютное, оргазм мощнейший». Такое. — Эдди скосил на него глаза через плечо, уголок рта дёрнулся. Стив смущённо фыркнул, опуская взгляд. Щёки вновь вспыхнули. Он хотел что-то сказать — оправдаться, отшутиться, — но в горле стоял ком. — Конечно, оставлю. Пожалуй, четыре с половиной. Минус балл за попытку соблазна прямо на рабочем месте. Нарушение техники безопасности. И эти… — он махнул рукой, указывая на ближайшую полку, — эти чертовы свечи. Слишком атмосферно. Эдди резко повернулся, приложив ладонь к груди, будто его пронзили кинжалом. — Вот уж спасибо, мистер Харрингтон. Я так старался, а вы… жалуетесь на свечи! Всё, с меня хватит, ищи другого тату-мастера. Я, между прочим, душу вкладывал, — он насупился демонстративно, но Стив уже видел, по тому, как дёргался угол рта, что это лишь театральная обида. У них обоих что-то непоправимо изменилось, но эта дразнящая легкость оставалась, как доживающий жар на коже. — Ага, чувствовалось, — пробормотал Стив, закатывая глаза, но губы всё равно тронула непослушная улыбка. Кудрявый протирал поверхности методично, ловко орудуя салфетками и бутыльками, будто никакой вакханалии до этого не было. Плечи расслаблены, волосы растрёпаны, на губах играла тихая полуулыбка — дьявольски довольная, до омерзения обаятельная. Он насвистывал себе под нос какую-то мелодию — рваную, угловатую, явно старую — то ли Sabbath, то ли что-то из хард-психоделии, и в этом было что-то… по-домашнему тёплое. Будто после секса — обычная рутина, обычный день. Только вот обычным он уже не был. Стив стоял немного в стороне, медленно надевая пиджак. Привычное движение — рука в рукав, плечи назад — и всё равно ощущение, будто ткань на теле чужая. Словно он теперь в ней не совсем помещается. Он застегнул пуговицу — и подумал, что до этого момента никогда не чувствовал на себе запах чужого тела так отчётливо. Кожа, табак, и что-то… тёплое. От него самого, но пропитанное Мансоном. Он машинально проверил карман — ключи, бумажник. Всё на месте. — Визитку прихвати, — отозвался Эдди, не поднимая головы. Возился с бутылочкой раствора и бинтами, укладывая их с какой-то почти трогательной педантичностью. — В корзинке. На выходе. Стив кивнул — не факт, что тот вообще видел это, — и направился к двери. На узкой полке у косяка действительно лежала небрежная стопка визиток. Он взял верхнюю. На чёрном фоне — ярко-алым — абсолютно безумный, мультяшный рисунок: череп с торчащими из него розами, язык наполовину высунут, а под глазницей, в которой кто-то прифотошопил звезду, подпись: EDDIE “HELLFIRE INK” MANSON. SKIN & SIN STUDIO. Стив моргнул, нахмурился, медленно повернул карточку лицом к Мансонy, всё ещё стоящему у рабочего стола. Молча. Только поднял бровь в немом вопросе: серьёзно? Тот, не прекращая протирать поверхность, пожал плечами. — Узнаваемый стиль, — сказал с деланным равнодушием. — Маркетинг, всё такое. Не оценили? — Оценили, — Стив качнул головой, но усмехнулся. Визитка полетела в карман. В прихожей он кивнул девушке за стойкой — та ответила взглядом поверх планшета, нейтральным. Всё по кругу. Как будто то, что случилось за этой дверью, — лишь временный сбой матрицы. На улице было прохладнее, чем он ожидал. Воздух хлестанул в лицо: пахло пылью, выхлопами и жареным мясом от какой-то закусочной через дорогу. Самый обычный вечер в самом обычном городе. Только сердце, казалось, билось с каким-то странным отголоском. Он чувствовал себя… не то чтобы другим — скорее, разобранным на части и собранным по-новому. И части, казалось, подошли лучше, чем прежде. Тело отзывалось по-другому. Мозг тоже. Мысли не спешили строиться в привычные схемы. Всё немного сместилось — как будто кто-то незаметно подкрутил линзы, и теперь цвета другие. Контрастнее. Чётче. Он больше не думал о смысле жизни, о судьбе, о своём месте во вселенной. Он думал, только о том, что… да. Он определённо вернётся.