Пока не рассвело

      Лондонское кафе «Sunset» тонуло в мягком полумраке. За окном хлестал осенний дождь, который неминуемо превращал улицы в зеркальные потёки огней, а стёкла — в мутные акварели. Внутри пахло свежемолотым кофе, тёплыми круассанами и чем-то неуловимо старинным — может, дерево полок, может, воск, которым натирали стойку ещё в викторианскую эпоху.       Кавех сидел у окна, отгороженный от остального зала высоким кожаным креслом. Перед ним стояла чашка с чаем — чёрным, без сахара, уже остывшим. Он не пил. Просто держал её в руках, ощущая тепло сквозь тонкий фарфор.       Его внешность не выдавала в нём вампира — по крайней мере, не явного. Ничего гротескного, ничего театрального — просто мужчина с бледной кожей, золотистыми волосами, собранными в небрежный хвост, и глазами, полными невысказанной истории. На мизинце — потускневшее кольцо с едва читаемым фамильным гербом. Бессознательным движением он коснулся его пальцем, словно проверяя, на месте ли свидетель прошлого.       Он не читал книгу, лежащую перед ним на столе. Не смотрел на людей, которые без умолку бубнили о чем-то своём, до тошноты человеческом. Ему было достаточно слушать, ведь он безраздельно знал, что на их лицах, изуродованных лицемерием, всегда отражалась она — скользкая тень насмешки.       Шёпот влюблённых за соседним столиком: «Он тебя недостоин, я же говорила!»; нервный перебор клавиш ноутбука («Чёрт, дедлайн через час»), лёгкий звон ложечки о фарфор («Сахар уже не помогает, надо бросать кофеин»).       Кавех брезгливо фыркает, понимая, что день бесповоротно испорчен — ему претит мысль о том, что он вынужден делить это кафе с такими ничтожествами. Он уныло потягивал остывший чай, как вдруг замер, поражённый — его слуха достигли едкие фразы:       — Вы не можете требовать от меня соблюдения этих… архаичных условностей! Я не намерен участвовать в этом фарсе только потому, что кто-то триста лет назад решил, что так должно быть, — голос резкий, сдавленный, будто говорящий с трудом сдерживает ярость. Кроме явственно читаемого гнева было ещё что-то, но оцепеневший Кавех так и не смог разобрать.       Нахмурившись, он начал прокручивать обрывки фраз в голове. Вампир чувствовал, что если не сделает этого сейчас, то представившийся шанс неуклонно ускользнёт.       «Архаичные условности, фарс»... Эти слова постепенно начали оседать внутри. Кавех понимал, что после их придётся «соскоблить», а затем выжечь алкоголем, чтобы наверняка избавиться от назойливых мыслей о прошлом, но сейчас он жаждал только одного — боли. Не своей.       Если подумать, он уже давно не становился свидетелем «семейных» дрязг, но сегодняшний случай неумолимо подтолкнул его к бездне. К его личному ящику Пандоры, вокруг которого были возведены неприступные стены, а может, они лишь казались такими. Было что-то забавное в том, как жизнь, поверхностная и предсказуемая, играючи преподносила сюрпризы. Видимо, Кавех был баловнем судьбы, не иначе.       Эти слова...       Их использовали только тогда, в XVII веке, когда говорили о чести, долге, семейных устоях. Когда юных аристократов заставляли жениться на нелюбимых, когда дочерей отправляли в монастыри за непослушание, когда сыновья сбегали из дома, потому что не могли дышать под грузом ожиданий.       Чем дольше Кавех думал об этом, тем отчётливее понимал, что собственноручно вгоняет себя в могилу. Судорожно вздохнув, он нехотя перевёл взгляд на мужчину, у которого разгорячённо вздымалась грудь — видимо, он всё ещё не пришёл в себя после ожесточённых дебатов.       У стойки стоял молодой человек — высокий, с пепельными, и слегка бирюзовым оттенком, волосами, резко очерченным профилем и холодными, как сталь, глазами. Одет безупречно: тёмно-зелёное пальто, чёрный джемпер, кожаные перчатки. Но поза выдавала напряжение: плечи чуть напряжены, пальцы сжаты в кулак, челюсть подрагивает.       И запах.       Кавех, сидящий на значительном расстоянии от стойки, всё же уловил его. Собравшись с мыслями, вампир втянул воздух глубже, надеясь докопаться до сути. Запах коснулся носовых пазух, а затем проскользнул в лёгкие — секунда, вторая и... ничего. Ни узнавания, ни отторжения — только бездонная пустота. Однако замешательство длилось мгновение, и он уже готов был мысленно отмахнуться: «Да ну, не стоит этот человек таких усилий...», но вдруг, прежде чем успел до конца оформить мысль, внутри что-то встрепенулось:       «Этот запах! Что-то… знакомое».       Не духи, не одеколон — что-то глубже. Лёгкий оттенок старого дерева, сухих трав, чего-то, что он когда-то знал, но не мог вспомнить.       Откуда?       Кавех, сам до того не замечая, прождал прислушиваться к словам незнакомца.       — Нет, я не приду. И не звоните мне больше, — выплюнул мужчина. Едва повесив трубку, он раздражённо затолкал телефон в карман пальто, а затем, чуть загодя, рваными движениями принялся поправлять воротник.       Он заказал эспрессо «с собой», даже не присаживаясь, и через минуту уже держал в руках бумажный стаканчик.       Кавех продолжал буравить его взглядом до тех пор, пока мужчина не повернулся в его сторону — кажется, он всё-таки почувствовал на себе цепкий взгляд. Вампир, не желая быть пойманными, мгновенно вооружился книгой, которая до этого лежала мёртвым грузом на столе. Делая вид, что очень увлечён чтением, он то и дело чуть опускал её, чтобы полноценно наблюдать за «протестантом».       Тот, в свою очередь, резко развернувшись, вышел из кафе. Дверь захлопнулась за ним, впустив порыв холодного воздуха.       Кавех остался сидеть, неподвижный и обескураженный. Где-то глубоко внутри клокотала фрустрация — он должен был знать этот запах! Навязчивый зуд в памяти, бесплодные попытки ухватиться за ускользающее... Сжав веки, он ощутил ком в горле — проклятая память предательски молчала.