(Не)идеальный

Они не сбегают – шагают навстречу себе желанным и до одури необходимым. Нет разговоров о доме, семье, детях. Есть только Тэхен и Чонгук. Есть только одна любовь, неделимая на части. Как можно измерить чувства? Да это же невозможно! У Чонгука сердце заходится каждый раз, стоит только уловить сладость родную, взгляд небесный, пророчащий ему погибель из-за них. Но музыкант не страшится смерти. Она ему медовой благодатью кажется, вселенским спасением. И если ему суждено умереть из-за Тэхена – он готов. Ради Тэхена – безоговорочно. Познать радость обручения с единственным любимым – билет в бесконечное странствие в одиночестве после. Знает, но держит холодную ладонь. Знает, но сжимает ее с трепетом и вечным недостатком. Не ощущает на пальце возлюбленного кольца адского – обручального. Мурашками покрывается тело, Чонгук не может противостоять внутреннему восторгу. Его Тэ – его. Полностью, без остатка. — Сыграй только для меня. – вдруг просит Тэхен, ответно сжимая теплую ладонь. Чонгук продолжает согревать его, когда-то холодную, но теперь горящую им одним, душу. — Я играю только для тебя, Тэ. Усилившийся ореховый аромат учащает биение в груди. Чонгук видел в зале лишь одного зрителя, но почему-то Тэхен осознает это только сейчас. Четыре месяца скрипачу сносит крышу от медового художника его любви. И Тэхен, в свою очередь, покоряется похитителю своего сердца. — Тэ, я хочу, чтобы ты был целиком мой. – ему сносит голову от своих же мыслей, где Тэхен – муж его, с кольцом от Чона на пальце, который Чонгук сейчас бережно поглаживает. Пустота заполнится их общим обещанием вечности. — Но я уже твой. И этих слов достаточно, чтобы музыкант заскулил внутри себя и прижал к себе парня, не отрывая взгляд от водной глади. В беседке, куда они пришли, есть только они и нежность объятий. Хмуро оглянувшись, Чонгук узнает улицу. Здесь за углом театр, в котором он несколько месяцев назад давал выступления и где повстречал его. Но сейчас им нужен совсем не он, а ресторан неподалеку, приглянувшийся музыканту еще в первый день приезда. Непонимающий Тэхен послушно следует за своим сердцем, не отпускавшим ни на мгновение. Чонгук же взволнованно свободной рукой нащупывает цепочку на шее, где висит два купленных им месяц назад кольца. Обручальные. — Чонгук, зачем?.. Но Тэхену не дают договорить, с хитрой улыбкой подталкивая внутрь. Свет люстр ослепляет парня, зажмурившегося на несколько секунд. Тэхен вопросительно на возлюбленного поглядывает, одаряя только его дрожащими губами в улыбке. Не скрываются. Не сбегают. Не врут самим себе, что чужие. И стоит только остаться наедине друг с другом и накрытым столом, позволяют слабость в виде голодного сплетения языков и вздохов. Им абсолютно все равно, что принесли официанты к такому долгожданному соитию супружеских душ. Важен лишь Чонгук, тяжело дышавший и спустившийся на колено. Важен лишь Тэхен, кивающий до боли в шее активно. Важен лишь вздох в соприкосновении губ. Важны лишь они. И кольцо, украшавшее нежную руку жениха. У Чонгука руки дрожат, да у него всё тело дрожит! Блеск голубых глаз мурашками по коже выталкивает любые другие мысли. Золотое кольцо смотрится так идеально. На своем месте. А ладони Тэхена на щеках – так правильно. Тэхен к себе тянет и с улыбкой целует искренне и трепетно. Чонгук плавится под этими руками, губами, глазами… — Я так тебя люблю… И Чон сквозь поцелуй и шепот своего жениха улыбки сдержать не смеет. Он же счастлив! Как никогда! Ему его любовь «да» сказала! Ему его любовь свое сердце даровала. Целуй, целуй, целуй, прошу… не отпускай… не теряйся в мире ложном… останься в нашем вечном. Вздох. Губы. Шепот. Снова губы. Снова. Снова. И снова… Время теряется, но не теряются они, держащие друг друга в мертвой хватке. Смешивают мёд с орехами и сходят с ума от вспышек перед глазами. Насытиться не могут. Да и не смогут никогда. Заходят в первый на пути бутик и с улыбками счастливыми друг другу одежду выбирают. У них свадьба. Чонгук руки Тэхена не отпускает, тянет за собой и шелковую жемчужную рубашку к парню прикладывает. Оценивает. Но как оценить, если жениху его все подходит? Тэхен во всем прекрасен настолько, что сердце не выдерживает. А ведь оно и так еле функционирует. Тэ же, в свою очередь, смокинг для Чона высматривает. В голове представляет, как тот перед ним в нем стоит. Ослепительно. — Не могу дождаться. – тянет Чонгук, поглаживая палец с его кольцом. — Я тоже. Они игнорируют шептания со стороны. Им нет дела до других. Только они существуют в этом дне с зацелованными губами и счастьем в небесных и зеленых глазах. Только они живут в этот день ради их любви. Не трогайте же столь хрупкий мир! Не ищите виновных хотя бы сегодня! Забудьте о семьях, о какой-то морали. Оставьте в покое побитые сердца! Они же кровоточат, как же вы не видите? Как можете обвинять идеального мужа и папу ребенка в неверности, когда он не жил до сих пор, а выживал? Как можете вы, не зная его, желать ему смерти и божьей кары? Он и так трупом существовал в кукольном доме. А как можете бранить музыканта за любовь к замужнему? Как будто не ваши мужья в тайне от вас вдохнуть поглубже медовый шлейф пытались, стоило идеальному мимо пройти. Как будто не ваши мужья на чужого омегу сводили напряжение. Как будто не вы сами втайне от семьи любовались шатеном на сцене. Как будто не вы скупали журналы, чтобы выяснить – занят ли он. Так зачем вы разносите весть о неверном муже по городу, когда сами верностью не можете гордиться?.. — Тэ… В чаще леса находится поле, усыпанное цветами. И среди этих божьих даров идет он. Жемчужная рубашка развивается от теплого ветра, а русые волосы попадают в глаза, но не портят столь ценный момент. Жених в руках полевые цветы сжимает и голыми ступнями по траве ступает. Уголки губ тянет, смеется до мурашек на теле Чонгука. — Тэ, мне кажется, я умер. – на выдохе произносит, стоит только Тэхену напротив него встать. — Не говори так. – посмеивается и прячет смущенное лицо за букетом. У него у самого ноги еле держат. — Я влюбился в тебя еще раз. И Тэхен верит, ведь не может он врать с таким взглядом. У Чонгука глаза на мокром месте, он любит безумно сильно и дрожь унять не в силах. Тэхен за руку его берет и пальцы сплетает, наблюдая как те идеально подходят друг другу. В никаких других они так идеально не смотрятся. — Сегодня, в этот летний день. – начинает Чонгук, сжав руку жениха, – Я прошу закатное солнце и появляющиеся звезды стать нашими свидетелями. Тэхен замирает. Поднимает свой мокрый ясный взгляд на причину колотящегося сердца. — Воздух – нашими душами, что свяжутся навсегда. Чонгук касается щеки Тэхена и ласково проводит по ней. Стирает слезы, скатывавшиеся с румяного лица, с мягкой улыбкой и теплотой в глазах. Его нежный… — Я, Чон Чонгук, клянусь, даже если весь мир станет нотным станом, я буду играть только твое имя. Даже если струны порвутся – они зазвучат твоим смехом. Я не прошу вечности, потому что один твой взгляд уже остановил для меня время. Возьми мою душу, как скрипку – пусть она поет только тебе, даже когда пальцы онемеют, даже когда смычок превратится в прах. Нет ничего громче, чем молчание о моей любви к тебе. Сердце мое лишь тебе отдано, и я никогда не верну его назад. Я твой, Тэ. Где бы мы ни были. Твой. — Я, Ким Тэхен, клянусь помнить твои руки, твои губы, твой голос, шепчущий мне «люблю», даже когда всё вокруг превратится в прах. Я клянусь, что если когда-нибудь моя душа осмелится мечтать снова – она будет мечтать только о тебе. О нас. Даже если завтра мне придётся просыпаться без тебя – ты мой муж. И этого достаточно, чтобы моё сердце не остановилось от боли. Я люблю тебя. До конца. До последнего вздоха. И после… …муж. Они не обмениваются кольцами – они уже носят их. Вместо этого Чонгук прижимает ладонь Тэхена к своей груди, где под кожей бьётся сердце, готовое разорваться от переполняющего счастья и горечи. — Теперь ты всегда будешь здесь. – шепчет он. И Чонгук тянется к мокрому от слез лицу, накрывая губы мужа своими. Тэхен целует его в ответ – долго, отчаянно, словно пытаясь вдохнуть в этот поцелуй всю невысказанную боль и всю невозможную любовь. Вот только любовь эта возможная и незнающая конца. Самая правильная. Два сердца разрываются от чувств и незаживающих ран. Вечность принадлежит им, и созданная ими иллюзия брака – самая настоящая правда, которую они когда-либо знали. Единственный грех друг друга и единственное спасение. И этот момент навсегда останется священным. А вокруг них падают лепестки, унесённые ветром – будто сама природа благословляет их запретный союз. Хотя бы на этот один день. Ноги дрожат настолько, что пара оседает на траву. Пальцы Тэхена зарываются в волосы мужа и сжимают те у корней. Углубляет поцелуй, сплетаясь с языком Чонгука и отвечая горячим касаниям. Чон задыхается мёдом и одним человеком. Гладит любимую шею, куда метку поставить до покалывания в пальцах желает. Но нельзя. Злится, мечется, но гладит. Гладит, сжимает талию второй рукой и целует напористее. Ему мало. Им обоим мало. — Люблю… Сквозь поцелуй шепчет Чонгук и переходит мокрыми касаниями губ к шее. Ловит слухом тихие вздохи и стоны мужа, заводясь лишь сильнее. Освобождает любимое тело от лишней ткани и слабые укусы оставляет, после зализывая и зацеловывая. И как же больно от осознания, что они пропадут на утро. Что следы их брачной ночи исчезнут миражом, оставляя сплетенные души в постоянном трауре. Как же могла эта реальность свести их так поздно… — Мой Тэ… Тэхен с ума сходит и тянется ближе. Отдает себя всего и не просит возвращать. Не хочет, чтобы бросали, чтобы день заканчивался, чтобы настоящий муж Чонгук был не рядом. Ну почему он не согласился бежать вместе с ним? Селесте же он понравился, она не была бы против того, кого любит папа. Так почему? Почему… Тэхен корит себя за подобные мысли и скулит, плача в плечо мужа, сжимающего его талию под собой. Наслаждение смешивается с горечью скорой разлуки. — Чонгук… – тяжело дыша, проговаривает, – Я так люблю… что мне страшно… А Чон прижимается теснее, опаляя губы своим дыханием и заглядывая в плачущие глаза. Чонгуку тоже страшно. Трава под ними холодная, как невыплаканные слезы, но их тела горят так, будто способны растопить даже звезды. Они не отпускают друг друга, словно боятся, что стоит отпустить – и все рассыплется, как песочные часы, отмеряющие их последние минуты. Чонгук целует Тэхена медленно, с почти болезненной нежностью, будто пытается запомнить вкус его губ – медовый, с горчинкой запрета. Каждое прикосновение – это и молитва, и кощунство. Они грешат на этой земле, под этим небом, но разве может быть грехом то, что чувствует себя единственной правдой? У Тэхена пальцы дрожат – не от страха, а от осознания, что завтра этих рук на его коже уже не будет. Он целует его грудь, висок, запястья, как будто хочет оставить на нем невидимые метки – чтобы даже если мир разлучит их, тело Чонгука помнило его губы. — Ты мой… – шепчет Чонгук, и голос его звучит так, будто он тонет. — Только сегодня… – отвечает Тэхен, но в этом «сегодня» – вся вечность. Они сливаются в поле, под открытым небом, и кажется, будто сама земля под ними стонет от их боли. Каждое движение – это и блаженство, и пытка, потому что они знают: чем сильнее наслаждение, тем глубже потом будет рана. Тэхен плачет – не от боли, а от того, что никогда больше не почувствует этого. Они движутся в ритме, который скоро станет лишь воспоминанием, и каждый толчок как нож, режущий по живой плоти. Они не хотят заканчивать, потому что знают – после этого начнется «после». — Я не хочу уходить… – Тэхен хватает его за плечи, впивается ногтями, словно пытается удержать то, что и так ускользает. — Тогда не уходи… – но это ложь, и они оба это знают. Им придется оставить друг друга. Но сейчас, в этот момент, в этом своем мире, они вместе. Мужья. Семья. Единственные. До бликов в закрытых глазах и дыхания в шею, до вскриков и тяжелого дыхания, до сплетения пальцев и холодного ветра по распаленной коже. Они рядом. Звездное небо становится свидетелем долгих объятий. Пара не спит. Они просто лежат, слушая, как бьются их сердца – в унисон, но уже на разных берегах. Такая горькая дистанция ощущается с каждой минутой все сильнее. И все чаще и чаще сжимаются сердца от боли, что усилится после. Чонгук пропускает волосы Тэхена сквозь пальцы, запоминая их мягкость. Тэ пахнет им. — Почему он не пометил тебя? – совсем тихо интересуется Чон. Его давно волнует этот вопрос, ведь Намджун не поставил метку на шее парня. А вот Чонгук очень даже хотел бы… — Решил не портить идеальное тело. – хмыкает Тэхен, он даже рад, что Намджун так решил. Чонгук хмуро сводит брови и пальцем по шее мужа ведет. Ему склонности Намджуна к какому-то идеалу непонятны. Для него в принципе Нам сумасшедший. Запер Тэхена в клетке и создает лишь образ семьи. А Чонгук выть готов от несправедливости. Он ведь желает Тэ мир к ногам преподнести, сердце свое его именем называет, семью до разрыва связок в отчаянном крике хочет подарить. Чон же кроме Тэ в роли своего человека никого не видит. Не ощущает… Чонгук – только его альфа. — Знаешь, я ведь с самой первой встречи тебе сердце отдал. – признается Чон, мягко поднимая лицо парня за подбородок. — Я, кажется, тоже. — Спасибо, что позволил быть твоим супругом, мой первый и единственный муж. — Я люблю тебя, Чонгук. Ленивый, но такой необходимый обоим поцелуй. Луна запомнит обреченных влюбленных и будет освещать их путь друг к другу в этом мире и во всех других. Ведь отдавая сердца, они не были готовы их возвращать, а потому расстанутся, не обернувшись, с дырами в груди.

***

Чонгук редко выходит из комнаты. Не выпускает из рук скрипку, играя снова и снова одну и ту же мелодию. Ее любил его муж. Воспоминания с того дня не покидают Чона. Тишина. Она давит на виски, проникает в лёгкие, обволакивает сердце ледяной плёнкой. Чонгук не дышит – он существует в промежутке между вдохом и выдохом, где нет ничего, кроме воспоминаний. Его пальцы скользят по струнам скрипки, но звука нет. Вернее, есть, но его слышит только он. Тот самый, последний, который Тэхен просил сыграть только для него. Комната пуста. Нет, она переполнена – призраками, тенями, обрывками «что если». Здесь, на этой кровати, Тэхен смеялся, здесь его губы шептали «я твой», здесь его тело плавилось под прикосновениями Чонгука. А теперь здесь только холод. Он сжимает скрипку так, будто она последняя нить, связывающая его с реальностью. Но реальность – это Тэхен, которого здесь нет. «Я клянусь, даже если весь мир станет нотным станом, я буду играть только твоё имя». Он играет. Играет до кровавых пальцев, до хрипоты в горле, до слепоты от слёз. Но зал пуст. Нет того единственного зрителя, ради которого стоило выходить на сцену. «Ты мой…» Но он не его. Тэхен принадлежит другому. Чонгук закрывает глаза и видит его – улыбку, взгляд, дрожь ресниц, когда он целовал его в поле под звёздами. Видит золотое кольцо на его пальце, своё кольцо. Он сходит с ума. Каждую ночь просыпается с его именем на губах. Он вдыхает, но в воздухе нет медового аромата. Он смотрит в зеркало, но его глаза больше не отражают счастья. Он пуст. Он живёт. Он любит. И это хуже всего. Потому что любовь не уходит. Она остаётся рваной раной в груди, бесконечным эхом в пустом зале, мелодией, которую никто не услышит. «Я так люблю… что мне страшно…» Теперь Чонгук понимает. Страшно – это когда ты готов умереть, но должен жить. Страшно – это когда твоё сердце бьётся только для одного человека, а он больше не может его слушать. Чонгук падает на колени, прижимая скрипку к груди. Он играет. Он скулит. Он помнит. А вокруг – тишина. И лишь топот детских ножек слышится за дверью. У Чонгука сын растет, изредка на шатающихся ногах подзывает ребенка и рассказывает о муже. А Ноа слушает, запоминает, считывает с отцовского лица муку вселенскую, одиночество ужасное, боль неизмеримую. Но не знал мальчик тогда, что боль может быть еще хуже… что состояние отца усугубится до такой степени, что тот встать будет не в силах. По городу разносится весть, что этот мир покинул муж идеального Ким Намджуна. Чонгук онемевшими пальцами сжимает скрипку и пустым взглядом осматривает комнату для практик. Это не может быть правдой… — Нет… Картина Тэхена все еще стоит на мольберте, возле нее Чонгук проводит дни. А сейчас он смотрит и не может принять, что его нет. — Тэ… это ложь, правда же? – он улыбается, но криво. Из него легкие вытащили, он дышать не может, задыхается до покраснения глаз. А Ноа тихо дверь приоткрывает и за отцом посматривает. Его он пугает своей безжизненностью в лице, а после резко поднятой рукой и треском любимого инструмента – скрипки. Та разлетается по сторонам, струны разорваны, как разорвано сердце Чонгука. Из глотки вырывается отчаянный вопль, а слезы не перестают стекать по бледным щекам. — Ноа, иди ко мне. – тянет к себе ребенка Чимин и прикрывает дверь. Ему тоже жаль. Вину чувствует, но поддержать не может. Чонгуку не помочь. Уже никак. А Чон кричит, бьет уже сломанной скрипкой по стене, и не затихает в нем горе, не затягивается дыра. Не помнит он, как вышел из дома, не помнит и путь до поместья Ким и взглядов удивленных. Он бьет по воротам, но к нему не выходят. Он кричит, но не получает ответа. Тэхен не выходит к нему, не отвечает на зов! Зато Чонгук слышит детский плач. Девочка просит папу проснуться, да так громко, что Чон замирает сам. Осознает реальность. Что ребенок этот – дочь его Тэ. Селеста папочку зовет. — Тэ, ты… И пустота у ворот и вокруг теперь ясна. Здесь скорбят. Чонгук потерялся в днях. Алкоголь помогает лишь ненадолго, а беседы с сыном – оживляют воспоминания, коими он делится с ним. Внутри дыра расширяется в размерах ежесекундно. Но Чон все продолжает ходить на могилу и класть полевые цветы. Сидит часами. Молчит. Может бросить очень тихое «люблю» или же «скучаю». Чонгук больше не живёт. Он существует как тень, как эхо, как нота, застрявшая в горле. Его скрипка лежит в углу, разбитая, с оборванными струнами – точь-в-точь как его сердце. Пальцы сами тянутся к сломанному инструменту, скользят по острым краям, оставляя кровавые следы. — Тэ… Тишина. Она гуще, чем когда-либо. Чон закрывает глаза и видит его. Тэхен. Его Тэ. Тот самый, который смеялся, когда ветер трепал его русые волосы. Тот самый, чьи губы ласкал, чьи пальцы цеплялись за него, как за последнюю нить к спасению. Но теперь – ничего. Только холодная плита. Только имя, высеченное на камне. Только пустота. Чонгук рухнул на землю, придя на похороны тогда. Он умер в тот момент. Тэхен не должен был быть там. Он ведь выглядел таким… живым. Будто спал. Скоро открыл бы глаза и улыбнулся до мурашек по коже. Но этого не произошло. Лишь золотое кольцо на цепочке, повешенное на шее Тэхена, отрезвило Чона, сидевшего на коленях перед любимым. Дрожащими руками Чонгук одел на Тэ это самое обручальное кольцо. Тэхен ушел, будучи его мужем. Проходит год. Чонгук больше не спит. Он просто лежит в темноте, сжимая в руках свое обручальное кольцо. Чон сходит с ума. — Я не могу… – голос срывается, – Я не могу без тебя… И в этот день он засыпает впервые за долгое время. Утром Ноа неуверенно стучится в дверь комнаты отца. Мальчик, поджав губы, открывает ее и всматривается в темноту. Видимо, отец все же смог заснуть. С легкой улыбкой сын закрывает тихонько дверь и бежит к папе. Но Чонгук не просыпается ни к вечеру, ни к следующему дню. Чонгук лежит с легкой улыбкой на губах. В руке, прижатой к груди, где сердце, – кольцо. И никто не знает, что слетело перед добровольным уходом к мужу с потрескавшихся губ на рваном вдохе: «Ты всегда будешь здесь». По городу разносится весть, что знаменитый скрипач, оплакивающий каменную плиту Ким Тэхена, ушел вслед за ним. Душевная боль забрала и его. И где-то далеко, за гранью этого мира, луна указывает путь друг к другу, и два сердца все же бьются в унисон.