Тюль

      Когда дождь настолько лёгок, как сегодня, всегда хочется залюбоваться им. Сейчас нет грозы, нет тяжёлых тёмных туч, после которых под вечер выходит радуга. Сегодняшние облака белы и достаточно тонки — через полчаса снова будет слепящее солнце и перенасыщенное яркостью небо. Именно поэтому такой дождь и не отягощает. Он мимолётен.       Сырости, правда, в этом году многовато. Дороги сюда и так никудышны, а теперь, после стольких дней дождя, почти невозможно выехать.       — Опять сарафаны. Птички милые, но слишком пёстро, — Дана держит ядрёно-синий рукав кончиками пальцев. — Ты всё возьмёшь?       — Раздам.       — И бесплатно такое не захочешь.       Раньше её мнение было противоположным. Как и моё.       Я не хочу таскать горы одежд, переносить стопки потрёпанных книг и решать, что делать с игрушками. Как поступить с сервизом.       Хотя сервиз жаждет крёстная. Значит, именно Дана и заберёт — ничего решать не надо.       Печаль в том, что сервиз я бы и предпочла забрать как раз — только он напоминает о бабушке. Как напоминают скатерти, прохудившийся дом и запах клёцок. Лишь когда вижу расписные кружки, я представляю, что бабушка подносит их ко рту с тонкими губами, чтобы чаем запить вафельные конфеты. Именно с посудой образ столь чёткий.       И ведь я могла вспомнить бабушку глядя на платки — она ведь рано вставала, чтобы накормить и кур, и хрюшку, который был очень ласковым, и собаку, и корову. Или могла бы посмотреть на сарафаны в горошек, фиолетовый или синий — и вспомнить её силуэт, какой она была низенькой. Могла бы взглянуть на калоши — и вспомнить, как она могла целый день копаться в огороде. Могла бы поглядеть на помятую алюминиевую посуду — и найти в памяти моменты, как бабушка кашеварила.       Но вспоминаю не бабушку. Платок завязывала Дана, чтобы солнце не напекало — обязательно беленький, как и советовала крёстная; крёстная же и учила нас обвязывать голову. И мы, защитив макушки от солнца, вместе выходили из дома, чтобы помочь по хозяйству. Толкаясь и соперничая понарошку, мы всё время пытались любые занятия превратить в игру, даже когда стали подростками, — и бабушка каждый раз на нас кричала. Хоть голос её к концу жизни не охрип, но в моменты срывов истерические нотки проскальзывали и у неё.       И я помню, как облегали сарафаны фигуру Даны — как раз когда уже подходило время первых экзаменов. Я помню, что смотрела, как образуются складки при каждом её движении, как обтягивает ткань изгибы тела — и тогда терялась. Мой взгляд намертво прилипал, пока в голове становилось пусто. Я любовалась, и меня было не оторвать.       Даже сейчас мало что изменилось. Я до сих пор обожаю любоваться. И до сих пор при взгляде на Дану меня не окатывает мгновенно возбуждение — я могу даже в очередной раз обмануться о том, что Дана меня не привлекает.       Впрочем, когда мы разъедемся, она отправится в магистратуру на противоположную точку города, я — буду работать по десять часов как раньше. Стоит ли терзаться?       Вся проблема в доме бабушки. В её неизбежной смерти, что настигла нас. Если бы не этот дом, не эти ящики с игрушками, с сарафанами, с потрёпанными советскими книгами, которыми мы, отлучённые от интернета, вдвоём развлекались, разве я стала бы рефлексировать?       Когда мать говорит о крёстной в нашей городской квартире, я никак не реагирую. Это просто подруга матери. Безусловно, в юности за словом «крёстная» стоял конкретный образ, и это был образ Даны. Но спустя столько лет, в которые мы общались редко и сухо, всякий образ затрётся. Рано или поздно.       Это в детстве для меня всё было ярко. Это в детстве я вцеплялась намертво — и получала то, что хочу. В детстве я ещё не износилась — во мне было полно энергии, полно сил и мало кто сумел бы меня переспорить.       Дана радовалась моей неуёмности, моей непрошибаемости. Она следовала за мной — а я прокладывала дорогу именно ради неё. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала — всё было ради неё. Может, часть моих поступков не всегда подходили под определение «хорошие», ибо порою моё сердце окрашивалось обидой, — но непрестанно я мыслила только о ней. Эгоистично и отчаянно, вдохновенно и тоскливо мои чувства всегда принадлежали только ей.       За эти годы я думала, что повзрослела. Наверное, дело в доме бабушки — можно обмануться тем, что для нас он всегда являлся волшебным местом, в котором исполняется всё. И хотелось бы заблуждаться, веря в сказку — или вовсе в ней жить.       Однако мы здесь вдвоём, одни. И что я, что она — абсолютно одиноки сейчас. Просто она живёт в будущем, когда уже вернётся домой — а я так и останусь в настигшем меня состоянии неприкаянности.       Впрочем, если вспомнить, как прошло наше детство, можно даже увериться в судьбе. Наши бабушки дружили вплоть до самой смерти. Наши мамы переняли эту дружбу — и мы вслед за ними. Ребёнком Дана приезжала к своей родственнице — до того, как Валентина Алексеевна ушла. И после её смерти моя бабушка упросила крёстную оставлять Дану со мной и с ней на каникулы.       Как бы у нас ещё появились эти летние вечера, разделённые только на двоих? Мы так давно вместе, что я не помню ни Валентину Алексеевну, ни жаркие вечера без Даны. Она всегда была со мной.       Даже когда мы возвращались в город и в холодные сезоны учились в разных классах — мы не забывали о нашей связи. Да, могли неделю не общаться — но возвращались же.       Хотя, может, раздельное обучение было первопричиной того барьера, что образовался меж нами в подростковые годы. Когда мы резво научились стыдиться всего, что положено и нет, а от стыда — злиться из-за каждой мелочи, выпадающей из наших фантазий.       Дане вечно хотелось во взрослую жизнь. Мне тоже — только не из-за мужчин ли женщин. Наверное, я с самого начала для себя предопределила неосознанно, в кого влюблюсь, поэтому меня подобные вопросы не заботили.       Однако и я, и она хотели свободы, хоть просили её по-разному. И тогда в нашу свободу, которой хотелось захлебнуться, не вписывалась дружба из детства. Дану она нервировала, меня — нервировала реакция Даны. И мы обе старались не думать.       Никаких больше игр. Никаких вдвоём разделённых фантазий — всякое веселье кончилось.       Я не знаю, о чём тогда думала Дана — и вряд ли когда-то узнаю. Зато я сама думала именно что о ней.       И в детстве, и в юности у меня было полно мечт. Даже сейчас они не изжились — пусть многое мне пришлось отбросить. И когда я грезила о своём будущем, в нём всегда присутствовала Дана — пусть то был образ, лишь отражение реальности в моём сознании, не она, живая и тёплая, но я хотела именно её.       И несмотря на то, что я хотела Дану, в нашей юности мы наломали немало дров. Она огрызалась, я не сдерживалась — и мы ссорились. Порой, обижаясь, мстили.       Обычно всё заканчивалось ябедничеством нашим матерям — ничего серьёзного, хоть наши юные девичьи чувства и задевались. Но бывало, что мы переходили черту. Иногда мы «случайно» портили друг дружке домашние задания, иногда — отзывались плохо, распуская сплетни.       Но однажды я подставила её с поездкой от школы — эта самая поездка намечалась на Байкал и брали туда только горстку тех, кто прошёл конкурс и занёс деньги. Дана деньги не успела занести и за неделю до окончания срока заболела — и доверила эти деньги мне. Я осознанно всю неделю не подходила к её классной. И врала Дане. Хоть внутри меня и жила тревога, и мучила совесть, но я всячески заглушала и то, и другое.       Мне не хотелось, чтобы Дана уезжала. Тем более без меня. Тем более — с тем выблядком, что успешно катил к ней свои шары.       Были плохие поступки с её стороны — которые я почему-то отпускала легче, чем её глупые слова. Обозлённые речи Даны застревали в сердце прочнее, чем действия. Один раз я серьёзно с ней поскандалила, обозначив её не иначе как «шлюхой» — тогда меня жгла ревность как раскалённое железо. Она в отместку решила меня проучить: убедила одного обалдуя, что я его хочу.       Его звали Миша, и он успел меня облапать практически везде, невзирая на мои громкие протесты. Дело было в девятом классе — после него он ушёл. Но все месяцы того учебного года я в стенах школы представляла, как убиваю его — протыкаю ли ему загорелый живот в области печени или срезаю ему кожу с лица для начала, чтобы помучился, или избиваю каким-нибудь металлическим стержнем — я старалась злиться на него, выдавливала из себя агрессию. Хотя на деле меня трясло и хотелось расплакаться — но в школе это было бы позорно.       И тем не менее, никогда всерьёз я Дану не обвиняла. Она не исчезла для меня, я от неё не отвернулась, и даже её образ не омрачился тем случаем. Да, я обижалась — но я осталась с ней.       И до сих пор остаюсь, что бы наш город ни сделал с нами.       — Ксюша, здесь ещё коллекция носков, — упирается в меня взглядом. Её голубые глаза настолько светлы, что кажутся блеклыми. — Их ты тоже возьмёшь?       — Возьму.       Чёрная кофточка на мне слишком лёгкая. Сегодня утром мне после сна было жарко — отогрелась под одеялом. Захотелось свежести.       Теперь моя кожа покрывается пупырышками. Я вижу родинку на груди, что на одну ладонь ниже ключицы — и она меня раздражает. Практически каждый день своей жизни я видела её — и из-за этого чересчур много воспоминаний, чересчур много чувств, в которых теряюсь.       Ярче всего — как эта родинка пропадала под пальцами Даны, когда она меня гладила — нарочно или нет. Как её цепкие пальцы, за которыми я так часто наблюдала, прикасаются ко мне.       Хотя я не вспомню, чем тогда всё закончилось.       — Такие не отдашь сироткам. Все в дырках, — хмыкает Дана.       — Это на память.       Она уже не слушает меня. Вновь зарывается во всякий хлам.       В юности мы много чего натворили. Однако сейчас это уже не имеет значения — тогда мы скрепя сердце извинились, а сейчас и подавно не будем ничего подобного совершать. Нам надоели и стыд, и злость.       Как надоели и тюль, и все наши сказочные игры, в которых мы о стольком фантазировали.       В детстве я не представляла своего будущего без неё — пусть оно и было абсолютно фантастическим в грёзах. В юности моё будущее обрело больше осмысленности, но всё равно осталось наивным. А сейчас, когда в нас обеих одна усталость, я всё равно вижу её рядом с собой.       Сказка, что она в данный момент действительно рядом со мной. Я бы умирала из-за исполнения своей мечты, справедливо рассчитывая, что за этой мечтой, за её претворением, ничего более не будет. Что я навсегда застряну в этом моменте — в своём счастливом конце.       Теперь, конечно, в такую фантастику веры нет. Однако до сих пор наивно поверить в неё подспудно жажду.       Бабушка оставила нам множество вещей. Мы в последние годы её не навещали — хотя даже будучи подростками, обозлённые, не чурались провести с ней лето и радоваться все дни напролёт — будто мы вернулись в беззаботное детство, где не существует печалей, и снова оказались в сказке. Снова мы остались лишь вдвоём — и каждое слово друг друга мы предугадываем, и с желаниями не спорим, и всегда — рядом.       В настоящее время мы, конечно, порознь. Да и лета больше нет — Дана всё время готовится к учёбе, а мне никакого отпуска не дадут. А даже если и дадут, то урежут копеечную зарплату.       Мы воссоединились только для того, чтобы похоронить бабушку. Воссоединились в её доме, в котором мы и создавали сказку. Тогда мы так тесно переплелись, что казалось — кислотой не разъест.       Город со своим грузным течением всё-таки доказал, что даже единое целое распадается.       Дождь почти закончился — осталась только морось. Дороги переполнены водой. Огромные лужи, омывающие грязь, мрачно отражают куски солнечного пейзажа. Мне хочется спросить у Даны, как же мы поедем, как мы оставим бабушкин дом — но если я задам такой вопрос, внутри разгорится надежда. И будет ещё хуже, чем в одиночестве.

***

      Наша с мамой машина доверху забита. Хорошо, что она не смотрела на красоту, а выбирала исходя из практичности — и поэтому приобрела универсал. Тем более, это и так машина для семьи.       Отец любил более вычурные автомобили. И до того, как его не стало в мои двенадцать, они с мамой вечно страдали из-за его любви к прекрасному. Поэтому мама, наученная горьким опытом, купила более удобную машину для хозяйственных нужд.       Отец в принципе всегда стремился выпендриться — впрочем, я скорее симпатизировала этой его черте. Он никогда не пытался возвыситься по-злому — за счёт унижения других. Мой отец только красовался тем, чего достиг. Например, покупкой красивой машины. Да и все его выкрутасы были до нелепого смешны — так что он меня скорее веселил своим выпендрёжем.       Авто у Даны тоже красивое. И не особо практичное — мало того, что в нём особо и не разместишь ничего, так и крыша ещё низкая. Это неудобно не только для водителя — но и для всех остальных.       Сексом, во всяком случае, нам было удобнее заниматься именно в моём универсале. Не было такого, что резко дёрнулась — и уже набила себе пять шишек. В моём авто посвободнее. Семейная машина всё-таки.       Да и пробовали мы сначала именно универсал. Дане родители позже отдали машину — она слишком затянула со сдачей на права. Мне мама особо раздумывать не позволила — ей нужно было, чтобы хоть кто-то помогал ей заниматься домом, и мне пришлось взять на себя часть — поездки в магазин в том числе. В восемнадцать у меня уже были права и я неделю через одну закупалась в супермаркетах. Мы с мамой так и чередуемся до сих пор: в одну неделю езжу я, в другую она.       Дана иногда тоже со мной ездила за продуктами. Хоть и не сразу мы с ней испытали мою машину для секса, но часто всё заканчивалось именно им.       В университете тоже не сразу сошлись. Что чудно — поступили мы на одно и то же направление в одно и то же заведение — и попали в одну и ту же группу. И тут мы, подуспокоившись после подросткового периода, начали сближаться.       И большую роль в нашем сближении сыграла общая квартира. Дана давно хотела сбежать от родителей, что вечно её контролировали — но даже аренду она бы не потянула одна. У неё была только стипуха — всегда ведь хорошо училась. Я на бюджете не находилась и вряд ли когда-нибудь перевелась бы на него, но подработка у меня уже была. И когда Дана мне предложила, я не отказалась.       Хотя на тот момент уже прекрасно осознавала, что же к ней чувствую. Я бы и не смогла отказаться.       И мы были только вдвоём в однокомнатной квартире. Делили быт, постоянно находились рядом — и моё желание сильнее распалялось. С желаниями всегда так: получишь пару крох — захочешь ещё больше, хотя до сего клялась, что этих крох будет достаточно.       Мне не было достаточно. По прошествии лет вообще кажется, что я бы никогда и не насытилась.       Очевидно, что именно я первая начала сближаться. Порою намеренно её поддразнивала, пытаясь раззадорить, а порою мне попросту срывало башню. Дана никогда не давала чёткий ответ. Даже если я требовала от неё определённости со всей наглостью, которую могла в себе найти, Дана всё равно оставляла пространство для манёвра. И я, как бы ни мучилась от её полутонов, всё равно соглашались на них. Каждый раз я сдавалась.       Вероятно, уже тогда было понятно, к чему всё идёт. Но, даже осознавая очевидное, я бы вряд ли остановилась. Вряд ли бы мне хватило сил.       В пустом доме бабушки сыро и пыльно. Мы всю неделю растапливали печку как могли, но влажность это вряд ли уберёт.       Прихожая выкрашена красно-коричневой краской. А вот основная комната, где все как раз обедали, обклеена зелёно-голубыми обоями, с блеклым сюрреалистичным рисунком. Раньше мне такое сочетание казалось кричащим, но волшебным — в особенности обои. Сейчас же внутренности дома кажутся мрачными.       Хотя снаружи тона поприятнее. Там только белый, голубой и самую малость желтоватый цвета — и они, нежные, не стараются привлечь внимания. В сочетании с природой, что окружает домик, глаз на таком пейзаже отдыхает.       В нашей столовой, где мы и обедали, повсюду тюль. Тюлем завешаны окна, тюль лежит на скамейках, на которых сидели за огромным столом во время приёмов пищи, тюлем завешаны иконы в углу. Он как паутина оплетает всё вокруг.       Мне так хочется вернуться в детство. Когда моя жизнь была беззаботна. Когда ничего не предвещало подобного моего будущего — и всё было целое, внутри разливалась настоящая гармония. Не грызла никакая мерзкая разбитость.       С Даной я всегда была беззаботна. Она удивлялась моей уверенности, завидовала ей и благодарила меня за неё, следовала за мной. Но эта уверенность во мне произрастала из убеждённости в постоянстве Даны. Дану я всегда видела как константу своей жизни.       Все четыре курса маркетингового бакалавриата мы были рядом друг с другом. Она находилась только со мной и, несмотря на все неопределённости, не заставляла меня делить её с кем-то. Я ведь поначалу боялась, что Дане потребуются более свободные отношения — ей всегда было необходимо много общения и с одним человеком она редко когда задерживалась надолго.       И тем не менее я солгу, если скажу, что не надеялась на её особое отношение. На её чувства. Ведь почему-то она оставалась со мной — даже если не все четыре курса, а хотя бы три.       Как я могла не надеяться? Я всю жизнь жаждала сказки. И большую часть своих прожитых лет я в неё отчаянно верила — и, на самом деле, об этом не жалею.       Реальность всегда воспринималась мной как некая скверна, что разъедает сознание и погружает его в грязь. Только сказки мне и оставались.       — Ксюш, ты всё собрала? — выкатывает небольшой чемоданчик. Он бьётся о шкаф, но Дана тянет и тянет.       — Всё, что было.       — Надо будет во второй раз заехать. Может, прихватится ещё, — оглядывается через плечо. — Или ты всё собрала?       Её светло-голубые глаза всегда особенно яркие. И при этом в них трудно смотреть — возникает странное чувство, что глаз что-то упускает и никак не может это нечто уловить. Зрение напрягается всё сильнее, когда заглядываешь прямо в них, но — тщетно.       — Наверное, уже не надо.       Дана издаёт неопределённый звук. И с грохотом затаскивает за порог чемоданчик.       Когда мы были вместе, я накрывала нас одеялом словно тюлем. У меня всегда были лёгкие «летние» одеяла, потому что я ненавижу жару, поэтому мы не задыхались. Закрыв глаза, я растворялась в том, как мы нежились друг с другом, как оглаживали кожу, изредка и абсолютно непринуждённо целуясь, никак не распаляясь на большее. И каждый раз, как я накрывала нас одеялом, в моей голове мелькал образ тюля. За этим словом у меня стоял конкретный образ. Образ нашего единения с Даной.       После бакалавриата я ушла из университета. Учёба никогда меня не влекла, а Дана сменила направление на более учёное, ушла в искусствоведенье и внезапно решила переехать обратно к родителям. Я обиделась и закатила огромный скандал, но тоже вернулась к маме в итоге — пустая квартира была ни к чему, остановить Дану я не смогла. Да и маме всегда нужна помощь, так что теперь не надо мотаться туда-сюда.       Дана стала часто пропадать. Только чуть позже от крёстной я узнала, что она теперь живёт не с ними, а со своей хорошей подругой из университета.       Это оказалась её преподша, что помогала Дане со многими проектами. Вместе с ней она ездит на какие-то конференции, вместе с ней она путешествует по миру, вместе с ней появляется на людях.       На тот момент мы давно уже не встречались вживую. Но я затребовала всё-таки ответы — и на сей раз Дана не стала никак увиливать. Просто взяла и призналась, что ещё когда была со мной изменяла.       Когда-то я думала, что мы с Даной навсегда. Мы давали столь детские наивные клятвы, но моё убеждение в них было непогрешимым. Таким же невинным. Моё будущего всегда было связано только с ней.       Хотя, возможно, мне полюбился лишь один образ.       Дана таки вычеркнула меня, как и хотела в юности. Теперь она делает вид, что я — пустое место, поэтому меж нами ничего и не могло быть.       В университете я думала, что моя мечта наконец-то воплотилась в реальности и теперь я буду наслаждаться долгой и счастливой жизнью, как и пророчила себе всегда. Возможно, наше сближение стало началом конца.       Теперь мы практически не видимся. Нет уже бабушки, нет нашего совместного с Даной лета, нет нашей дружбы, наших общих мечтаний. Дана теперь с незнакомыми людьми в далёком от меня мире, в который я и сама не захочу прорваться.       Дом впредь будет стоять заброшенным. Порою его кто-то будет проведывать, но вскоре всё здесь покроется пылью — и никто не станет здесь жить. Никто больше не встанет рано утром, чтобы наготовить всем еды, никто не пойдёт в огород работать до позднего вечера — и не будет здесь ни собаки, что доживает свою старость у соседей, не будет ни кур, ни ласковой хрюшки. Не будет здесь и нас, что разделяли жаркие вечера.       В детстве мне казалось, что наши детские игры навсегда. Но в итоге нам надоели и они, и тюль — и за всё, что было в прошлом, мы стыдились. Потом мы переступили через тот несуразный стыд, ибо он тоже перестал нас привлекать. Мы позволили себе опробовать то, что давно хотела каждая — я в этом уверена, — из нас.       Может, когда-нибудь мне надоест и привязанность к Дане. Ещё мне надоест бежать от воспоминаний — и невольно погружаться в них. Надоест надеяться. Надоест верить. Может, однажды я найду новую забаву. Но это в реальности прошлое скрывается или вовсе исчезает бесследно, жестоко оставляя в одиночестве. Внутри меня всё, что с нами случилось, останется навсегда.