И Насть знает. И только от одного этого за ним становятся — сзади него, в колонну, шагают словно заведённые солдатики за командиром. Он давит на них, потому что умеет — и физически, и психически. Я бы его назвала великолепным человеком, если не хлебнула ещё с самого детства это всё. Но, может быть, он всё же восхитителен — в своём каком-то изощрённом смысле, для других, кто не понимал ещё ничего, слепо преклоняясь пред господами, которые и вели их, лаская общие принципы и эго.

Чтобы дойти до крайней точки, чтобы решиться на месть и убийство, недостаточно иметь опору и уверенность, что всё пройдёт гладко. Чтобы зайти за грань, должно что-то подтолкнуть к этому краю. Для смелости нужно сломаться — уже окончательно. И ему необходима помощь, чтобы вырваться из чего-то непонятного, совершить то, что должен.

Она сидела чуть поодаль от нас, курила довольно дорогие сигареты. Помятый коричневый пиджак, серые спортивные штаны и тяжёлые чёрные ботинки — всё это так хорошо сочеталось с освещением бара, что я загляделась на неё подольше. Хотя дело было в том, что меня торкнуло на её взгляде. Она сидела в профиль, чёлка короткой стрижки, красно-коричневая, спадала совсем-совсем рядом с длинными ресницами. И огни в баре столь магнетически отражались в её зрачке, что я просто решила попробовать.

Дцегара пропадает в своём отчаянии. Каждодневно напивается, заваливаясь в просыревшую кровлю, что уже несколько лет как грозится развалиться, не выдержав высоких вод. Когда случается же отлив, её зовёт к себе морская нимфа, которой отчего-то так нужны с ней разговоры. Русалка упорно возвращается на берег, будто нуждается в их встречах. Дцегаре хотелось бы, чтоб та утащила её, потопив.

В девять лет мы впервые украли тюль. Накрываясь им, мы представляли, что видим всё сквозь сказочную завесу. Словно мы — мифические создания, чаще всего феи, которые живут в волшебном мире, веселятся, радуются, и законы того, «наружного мира», на нас не действуют. Спустя время эта игра нам надоела. Потом — мы повзрослели, и в нас, подростках, появилось слишком много злости и стыда. Впрочем, и стыд, и злость нам тоже надоели, как и когда-то тюль. А воспоминания остались.