Эхо любви

Я не помню тебя, извини! Я забыл твои губы и руки. Обрываются в памяти дни, Заостряясь на вечной разлуке.

Жизнь столкнула и жизнь развела, Перепутала наши дороги. Все прошло — разметалась зола, И смеются жестокие боги.

Я не помню тебя, извини!.. Тяжело привыкаю к разлуке, Только все эти серые дни Я ищу твои губы и руки…

В. Тушнова       

             Дмитрий проснулся, как обычно, с ощущением пустоты. Не физической: желудок был полон, тело — отдохнувшим. А пустоты внутри, в том месте, где когда-то билось что-то важное, горячее. Как будто кто-то вынул важный механизм из часов, оставив лишь красивый корпус, тикающий по инерции. Он встал, подошёл к окну. Город за стеклом был серым, влажным, дождливым. Таким же, каким и вчера, и позавчера. Таким же, каким и все дни после… После чего?       Он моргнул, пытаясь поймать ускользающую нить. Обрывок лица? Шелест голоса? Звук смеха? Ничего. Только тупая, ноющая боль где-то за грудиной, знакомая, как собственное дыхание.       — Я не помню тебя, извини… — прошептал он в тишину квартиры. Слова родились сами, откуда-то из глубины этого зияющего провала. Перед кем он извинялся? Кого не помнил? Знакомое чувство вины, беспричинное и гнетущее, накрыло его. Он забыл. Забыл самое главное. И этот факт был мучительнее любой ясной памяти.       Работа не спасала. Цифры в отчётах плясали перед глазами, слова коллег доносились, как сквозь вату. Он выполнял действия механически, точно запрограммированный автомат. В обеденный перерыв вышел на улицу. Дождь превратился в мелкую морось. Толпа на тротуаре была безликой рекой. И вдруг — резкий толчок в сердце. Он замер. Впереди, у витрины книжного, стоял парень. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, знакомый изгиб шеи, когда он наклонился, рассматривая что-то… Сердце забилось бешено, в висках застучало. Он сделал шаг, потом ещё один, почти бегом.       «Это он?!» — пронеслось в голове, дико, иррационально. Он схватил парня за руку выше локтя. Тот резко обернулся, испуганно. Совсем незнакомое лицо. Красивое, но чужое. Ничего общего с тем призраком, что мелькнул в сознании.       — Извините… — пробормотал Дмитрий, отпуская руку, чувствуя, как горит лицо. — Я… спутал…       Парень фыркнул, брезгливо поправил рукав пальто и быстро зашагал прочь. Дмитрий стоял, прислонившись к холодной стене.       «Я ищу твои губы и руки…» — эхом отозвалось в нём. Он искал. Бессознательно, отчаянно. В каждом силуэте, в каждом повороте головы. И каждый раз — обман, разочарование, новая щемящая боль. Кого он искал? Кто был тот мужчина? Имя, лицо, голос — всё растворилось во времени, как та зола из стихов, что разметал ветер. Осталось лишь чувство потери, острое, как нож. И вина. Страшная вина за то, что забыл.       Вечером он нашёл коробку. Старую, картонную, пыльную, задвинутую на антресоль. Внутри — хаос: открытки с неразборчивыми подписями, билеты в кино, чей-то засушенный цветок, несколько фотографий. Он взял первую. Молодой он, улыбающийся, обнимает… кого? Парня. Лицо его было аккуратно вырезано ножницами. На месте головы — дыра. Он лихорадочно перебирал снимки. На всех — он, иногда с друзьями, и зияющая пустота там, где должно было быть Его лицо. Кто сделал это? Он сам? В приступе боли? Он? Уходя?       На дне коробки лежала пачка писем, перевязанных выцветшей лентой. Его почерк. Адресованных… Адрес стёрт, зачёркнут так яростно, что порвалась бумага. Он развязал ленту дрожащими руками, вытащил первое письмо.       «Родной» — начиналось оно. И дальше — поток нежности, страсти, планов на будущее, смешных бытовых деталей, упоминаний мест, которые он не мог вспомнить, событий, стёртых из памяти. Он читал, и слова жгли пальцы. Он узнавал свой слог, свои шутки, свою любовь, излитую на бумагу. Но для кого? Кто был этот «Родной»? Почему «жизнь столкнула и жизнь развела»? Что за «нелепость и странность» произошла? В письмах не было ответов, только любовь и ожидание встречи, которые теперь казались издёвкой.       Он читал письмо за письмом. Чувства были живыми, яркими, как пламя. Он помнил эти чувства — их отголосок всё ещё тлел в той пустоте. Но лицо, имя, голос, вызвавшие этот пожар, оставались за чёрной завесой. Он знал, что любил безумно. Знал, что потерял. Знал, что боль от потери не утихает, хотя причина стёрта. Но не знал — кого.       Последнее письмо было неоконченным. Всего несколько строк: «…не понимаю, что происходит. Твои слова вчера… как нож. Это конец? Не может быть. Мы же…» — и обрыв. Больше ничего.       Дмитрий сидел на полу среди рассыпанных воспоминаний-призраков. Стихи, вертевшиеся в голове месяцами, обрели жуткую конкретность. Он действительно не помнил Его. Извинялся в пустоту. Обрывы в памяти были не пробелами, а глубокими ранами, заострившимися на вечной разлуке, смысл которой был утрачен. Жизнь действительно столкнула их и развела, перепутала дороги так, что он потерял даже путь назад, в прошлое. Всё прошло. Зола разметалась. И жестокие боги — или просто безжалостный ход вещей? — смеялись над его попытками вспомнить, над его поисками незнакомых губ и рук в толпе.       Он поднял фотографию с вырезанным лицом. Глядя на дыру, на своё собственное улыбающееся, потерянное лицо рядом, он наконец понял. Понял, что память не вернётся. Что рана, покрытая рубцом забвения, всё равно будет болеть. Что он навсегда обречён жить с этой фантомной болью по утраченному и забытому. Он искал не Его. Он искал утраченную часть самого себя — ту, что ушла вместе с Ним, чьего имени он не знал.       — Я не помню тебя, извини… — прошептал он снова, глядя в чёрную пустоту на фотографии. Голос сорвался. Слёзы, которых не было годами, наконец потекли по лицу, горячие и бесполезные, как эта вся бессмысленная, разъеденная забвением боль.       За окном по-прежнему моросил серый дождь. День за днём.