Цветы, что не распустятся завтра

Пощёчина была глухой. И оглушительной. Почти как гром за обтянутыми промасленной бумагой окнами. Хоть он старался сдержаться, ведь лишённый золотого ядра омега не смог бы выдержать, если бы его правда ударили со всей силы. Но сдерживать силу или гнев рядом с этим человеком всегда было чем-то невероятно сложным. Особенно сейчас. — Повторяю вопрос… — Тасянь-Цзюнь даже не говорил. Он натурально рычал, подходя к распластавшемуся на полу омеге. — Кто этот ублюдок? — М-мо Жань, я… я не… — Чу Ваньнин задыхался. От удара, от удушающих феромонов, от несправедливого обвинения. От… Очередной удар, на сей раз носком сапога в живот, заставляет омегу перекатиться несколько раз. — Врёшь! — выплёвывает альфа. — Ты правда думаешь, что я идиот? Что я не чувствую, как от тебя за версту несёт чужаком? Запах. Чудесный запах яблони в цвету, единственный запах в целом мире, который мог успокоить сознание, зажечь кровь и разогнать кошмары, теперь был осквернён… другим. Совсем слабая примесь. Он даже не мог бы сказать, что именно это было, словно бы след был оставлен очень давно. Но он был! Опустившись на корточки рядом с омегой, он поднял его голову за волосы. — Говори сейчас же! Иначе я убью сначала тебя, потом твоего любимого павлина Сюэ Мэна, а после и весь дворец вырежу под чистую, чтобы точно не упустить твоего любовника! — прошипел альфа, смотря в золотые глаза, что наполнялись слезами. — Не было… никого, кроме тебя… — практически хрипел омега. — Ложь! — отшвырнув от себя голову омеги так, будто она была самым мерзким предметом в мире, Мо Жань скрипнул зубами. А после… улыбнулся. Неосознанно омега выпустил феромоны, чтобы убедить пару быть нежнее. И это было так жалко. Так смешно! Бывший гроза его юности. Юйхэн ночного неба, самый молодой старейшина пика Сышен, сейчас был просто слабым, скулящим омегой у его ног! Заклинатель, который в восемнадцать лет заставил весь мир совершенствования смотреть на себя в восхищении, сейчас искал спасения в феромонах. Но это действительно заставило его сменить тактику. Тактику, но не намерения. — Чу Фэй, не плачь, — альфа протянул руку обратно к лицу омеги, стирая влажные дорожки с высоких скул. — Этот достопочтенный был неправ. Чу Ваньнин чуть вздрогнул от столь резкой перемены, и это заставило Мо Жаня улыбнуться чуточку искренне. Ведь разрастающаяся паника в раскосых глазах и вправду была… забавнейшим зрелищем. — Ведь если омега гуляет, то это всегда вина его пары, верно? — нежно интересуется альфа, наслаждаясь жалким видом своего бывшего учителя. — Я столько времени проводил в походах… тц-тц-тц. Недовольно цыкает Мо Жань и хватает другой рукой омегу за пояс, разрывая шёлк в лоскутки. — Вот мой Чу Фэй и заскучал, верно? — рука, что всего секунду назад нежно оглаживала щёку, впивается в горло омеги, пригвождая его к полу. — Но этот достопочтенный готов исправиться! «Хоть ты и говорил, что дурной характер не поддаётся исправлению». Этого вслух он уже не произносит. Но это и не нужно. Распахнув халат омеги, Мо Жань прошёлся ладонью по тугому животу и белому, словно мрамор, бедру. Мысль о том, что его омегу в таком же расхристанном, раскрытом виде видел ещё кто-то, ещё кто-то касался, ещё кто-то целовал и кусал, заставляет сжать молочную кожу. И на ней практически сразу распускаются бутоны синяков. Светлая мысль о том, что другие, уже практически увядшие бутоны на бёдрах омеги тоже оставил он, а прочих следов на теле нет, гаснет так же быстро, как и вспыхивает. Он в целом не сильно способен думать, когда его окружает чужеродный запах. На шее омеги его метка. Они поклонились небу и земле, а этот проклятый Чу Ваньнин всё равно ищет способы уйти от него. Ищет способы показать, насколько он презирает своего бывшего ученика! Кровь шумела в ушах, подавляемой яростью. Ему не пришлось прикладывать много усилий. Лишённый духовных сил, Чу Ваньнин перед ним был всё равно что курёнок против волка. Это было почти как детская считалочка. Раз. И он коленом разводит ноги омеги. Два. И он извлекает своё пульсирующее естество из-под слоёв мантии и штанов, пододвигаясь к проходу. Природной смазки у омеги всегда было мало, но сейчас он не собирался заботиться об этом. Три. Одним рывком проникнуть в тело. Ощутить то, как болезненно сжалось тело вокруг него. Как в грудь упёрлись руки, не имеющие сил его оттолкнуть, а под собственными пальцами на шее жилка забилась как раненая птица. Услышать первый болезненный стон. Сжать горло сильнее, не давая дёрнуться или вздохнуть полной грудью. Податься немного назад. И снова. Раз. Два. Три. Снова и снова. Проникая всё глубже. Выбивая болезненные стоны, сжимая трепещущее тело в своих руках. Вгрызаясь в надплечье и основание шеи. Чтобы он запомнил, кому принадлежит. Чтобы больше не… Мысль прервалась ощущением влаги. Слишком избыточной, чтобы это было естественной смазкой. И поэтому на секунду Мо Жань даже радуется. Неужели это течка? Три года, как они женаты. Три года, как уничтожено ядро Чу Ваньнина. И за всё это время у омеги ни разу не было течки. Его губы уже сложились в блаженную улыбку, а рот уже готовился извергнуть очередную грязную подколку в сторону бывшего наставника на тему того, что у него началась течка прямо на члене альфы, но всё это… И восторги, и грязные словечки застряли у него в горле, стоило чуткому носу уловить запах. Металлический и тёплый. Слишком знакомый. — Что за?! Он отсаживается и смотрит на собственный янский корень, который весь покрыт кровью. Такое уже бывало, всё же его размеры не каждый омега мог принять. А учителя он растяжкой или маслами не баловал, если только это не были масла с афродизиаками. Но сейчас… сейчас дело было не в какой-то трещинке. Сейчас по бедру омеги, медленно вырисовывая алые паутинки, струилась кровь. — Ваньнин! — в панике альфа встряхнул омегу за плечи. Но добился только устало упавшей головы. — Ваньнин! Чёрт!.. Внутри словно оборвалось что-то. Что-то очень хрупкое. И важное. И сердце, что до этого терзали тёмные путы ревности, словно облилось кровью. Такой же яркой и горячей, как та, что текла по стройным ногам. Страх. Почти детский. Он на поле боя, стоя в одиночку против армии, ничего не боялся. А тут… Руки тряслись. И когда он заворачивал обмякающее тело омеги в простыню, и когда он нёс его к лекарю, чтобы не тратить драгоценные минуты на беготню туда-сюда. И когда он стоял в углу, словно неприкаянный призрак, наблюдая за тем, как суетятся евнухи и омеги-слуги. Нося туда-сюда лекарства, тазы с алеющей водой и тряпки. Похожую беспомощность он испытывал, когда заболел мама. Он мог только стоять и смотреть. Сидеть и молиться. Лежать и прислушиваться к слабеющему дыханию. И только в эту минуту он понял, что же за запах так терзал его. Молоко! Ну конечно же, его омега пах молоком. Едва уловимо, лёгкий молочный аромат, который он… — Прошу прощения, ваше величество, — старый евнух упал перед ним на колени. — У наложника Чу случился выкидыш. Выкидыш… Нет. Это был не выкидыш. Этот ребёнок мог родиться! Он был способен жить. И это не тело омеги отвергло плод. Всё это. И кровь на белых бёдрах, и синие губы. И то, что его первенец теперь просто алые разводы на белых полотенцах. Всё это его вина! — А Ваньнин… — собственный голос подводит. Сипит, как будто он готов расплакаться прямо сейчас. Разреветься как маленький ребёнок. Впрочем, это недалеко от истины. — Наложнику Чу больше ничего не угрожает, но мы всё равно будем приглядывать за ним, — затараторил евнух, складывая руки в вежливом поклоне. Но Мо Жаню уже было плевать и на евнуха, и на его страх остаться без головы. Он обошёл альфу, что больше альфой не являлся, и пошёл прямо к постели омеги. Вокруг него суетились слуги, вытирая липкий пот с лица и кровь с бёдер. Всегда ли кровь так тошнотворно пахла? За годы, которые он держал меч в руках, она перестала иметь для него и значение, и запах. Но в день коронации, когда на кресте его бывший учитель своей кровью отсчитывал минуты и секунды до его коронации, она словно впервые врезалась в нос. И пахла так же тошнотворно. Он остался. Остался до самого утра. Сам вливал в омегу горькие лекарства, сам вытирал с его лба испарину, прогнав всю прислугу. Он не позволял себе сомкнуть глаз в эту ночь. Почему-то ему казалось, что если он уснёт, то забудет что-то очень важное. Первые лучи холодного осеннего рассвета забрезжили на горизонте, путаясь в обнажившихся ветвях деревьев. Рассвет — это всегда новое начало. Но в его груди всё ещё была ночь. Тёмная и холодная. Для него ещё ничего не закончилось. Ваньнин разлепил веки только через пару часов и с огромным трудом. Мо Жань без лишних слов помог ему сесть и протянул пиалу с лекарством. Оживший омега так же молча принял лекарство. — Скажи, — подал он голос первым. И едва ли узнал его. — Ты знал? Омега молчал, только покривился едва заметно. Не то от горечи лекарства, не то от вопроса. — Ты знал?! — повторил свой вопрос альфа, на сей раз он звучал уже привычно. Требовательно и чуть рыча. — Я не знал даже, что это вообще возможно, — сиплым голосом ответил омега. Это было правдой. В храме Убэй, где все шли по пути очищения сердца, и альфы, и омеги принимали практически ядовитые отвары, чтобы заглушить природу. Да и школа Жуфэн, хоть и принимала в свои ряды омег, сильно их не жаловала. Даже убитый им Е Ванси… Сильный, отчаянный и преданный (своей школе и ею) глава теневой стражи. Омега, что полжизни выдавал себя за альфу. Мо Жань мог очень легко представить, как глава этой чёртовой школы протягивал юному заклинателю миску с отваром — наверняка он улыбался своей сальной и сахарной улыбочкой… И то, как спокойно это принимал Чу Ваньнин. Принимал и лекарства, и улыбки. Ведь идущий по пути очищения души и сердца заклинатель и думать тогда не думал, что когда-нибудь заведёт ребёнка. Что от него потребуют ребёнка… Что захотят… Становилось снова зло. Зачем принимал это? Почему не беспокоился о своём будущем? Однако вслух он ни один из вопросов не задал. Как смешно. Вечно требующему ответа от бывшего учителя императору больше нечего спросить. А есть ли что ему ответить? В тот день он… не остался. Позволил омеге погоревать хотя бы день в одиночестве. Ушёл, дав строгий наказ беречь покой пострадавшего наложника. И сам горевал в одиночестве. Не пуская к себе ни прилетевшего на запах крови и сладко щебечущего главного супруга, ни слуг с донесениями. В тот день только кувшины грушевого вина видели его слёзы. Но мир так устроен, что всё проходит. И хорошее, и плохое. Как закончилось вино — закончились и слёзы. И даже холодная осенняя ночь, раздираемая сожалениями и метаниями, сменилась рассветом. Всё проходит. И когда первая волна горя отступила, он смахнул с себя траур. И наложнику долго его носить не дал. Пусть его и гложила вина за то, как закончилась первая, чудом наступившая беременность, он старался думать о том, что если один раз омега принял его семя, то и во второй раз это не будет проблемой. Хотя, разумеется, без проблем с таким человеком, как Чу Ваньнин, быть не могло. Того же мнения был и хлыщ Хуа Бинань, которого он чуть ли не за шкирку притащил во дворец Ушань. Хуа Бинань бесил едва ли не сильнее, чем сам Чу Ваньнин. Альфу вымораживало, когда бета устраивал свои пальцы на нефритовом запястье, не потрудившись положить платка, когда постукивал лёгкие через тонкие нижние одежды. Когда подчеркнуто вежливо и доброжелательно переговаривался с наложником. И вообще-то даже первого пункта было бы достаточно, чтобы лишить наглого врачевателя сначала рук, после глаз, а под конец и жизни. Но у него имелся один жирный плюс (которым не мог похвастаться его предшественник Цзян Си, за что и лёг в сырую землю) — он был согласен с целями и планами альфы. Не кукарекал цзян-синовское «Невозможно», «Исключено» и «Отказываюсь». Предметно и обстоятельно он выкладывал список ингредиентов для отваров, сверялся с колеей своего повелителя и просил «не наносить наложнику тяжёлых физических повреждений и сильных душевных страданий» так, как можно было бы попросить в харчевне положить вместо курицы свинину в суп. Поэтому Мо Жань терпел. И пальцы на запястье, и елейный тон, обращённый к его человеку. Но процесс был долгим. Слишком долгим для нетерпеливого собачьего императора. Его раздражало буквально всё! И то, что природа дала альфам трёхмесячный цикл, и то, как едва заметно выдыхал омега, когда лекарь в очередной раз не находил «пульса счастья». Скандалы были страшными. Но физически страдала только утварь павильона и его личных покоев. И даже свои любимые наказания в постели Тасянь-Цзюнь был вынужден сгладить. Теперь у постели омеги всегда стоял флакон с маслом. Он даже потрудился пару раз отрубить руки слугам, которые забывали принести жаровни или еду наложнику. Одним словом, делал всё, что только мог. И однажды, переступив порог жилища своего дорогого супруга, он почувствовал запах. Запах яблони в самом цвету. Но это был не тот лёгкий, едва уловимый аромат, что исходил от кожи омеги и кружился в тонких стенах, смешиваясь с запахом пыли и машинного масла. Это был густой и тяжёлый запах вошедшего в эструс омеги. Разумеется… Разумеется, он сразу же кинулся к постели! Разумеется, он был счастлив освобождать своё золотце от одеял и одежды. Почти пять лет они женаты. Целый год он вливал в него всевозможные лекарства. И его упрямство было вознаграждено. Под его руками мраморная кожа горела, как раскалённое железо, а затуманенный взгляд раскосых глаз работал лучше любовных зельев. — Золотце, ты знаешь, что это значит? — томно шептал альфа, покрывая шею и плечи страстными поцелуями. — Знаешь? Восторг затапливал душу и тело, падая на дно живота горячим комком. Ему не отвечали. По крайней мере, не словами. Но к чему ему были слова, если омега сам тянулся за поцелуями, седлал, обнимал, царапал, прогибался, подставлял шею и… и принимал. Всё. От болезненного узла внутри до самого мягкого поцелуя в висок. От грязных словечек до жарких признаний. Три дня, как миг. Как один длинный весенний сон. В котором его драгоценный наложник, такой послушный и ласковый, что готов был есть с рук супруга, только бы не терять близости со своим альфой. Настолько податливый, что было достаточно лишь лёгкого касания, чтобы услышать сладкие стоны. На утро четвёртого Мо Жань проснулся и по привычке потянулся за поцелуем. Но сладостное видение растаяло. За окном белел свежий снег, холодный и безжизненный. И такой же холод вернулся в глаза феникса. Разумеется, он не показал своего разочарования, получив желаемое (как обычно), применив силу. В конце концов, если белому коту так нравится шипеть на хозяина, то винить в том, что его дёргают за хвост, он может только себя, верно? После тех головокружительных дней Тасянь-Цзюнь пребывал в исключительно приподнятом настроении, и ему даже не понадобился лекарь. Тонкий запах молока от кожи омеги сказал ему о том, что всё получилось раньше любых лекарей. Запах, что в прошлый раз заставил его стать зверем, в этот раз сделал самым счастливым человеком в мире — всех смертных и бессмертных. Настолько счастливым, что головы нерасторопных слуг и докучливых заклинателей перестали летать налево и направо. Император даже расщедрился на новый титул для омеги, что носил его будущего наследника (из Чу Фэй в один день в Гуйфэй — и чего он, собственно, такой недовольный?). И в целом Тасянь-Цзюнь делался очень ласковым со своим наложником. Настолько ласковым, насколько он вообще способен быть. И насколько ему позволяет всё ещё тлеющая в груди ненависть и жажда унижений. Он заходит в павильон алого лотоса с подносом, заставленным тарелками с османтусовыми пирожными и лотосовыми печеньями. И всё — дело рук этого достопочтенного! Он устраивает поднос на низком столике, совершенно непочтительно смахнув с него все чертежи и кисти. И даже свежерастёртая тушь улетает на пол, заливая всё — включая полы белого ханьфу — кляксами. — Ты слишком мало ешь, — недовольно отзывается он, словно это его лишили еды. — Собрался заморить голодом сына этого достопочтенного? Чу Ваньнин ничего не отвечает. Не жалуется на утреннюю дурноту, которая никак не отступит, сколько бы укрепляющих отваров он ни выпил. Как и не жалуется на устроенный этим достопочтенным альфой беспорядок. Он просто протягивает руку и берёт пахнущий цветами бисквит в глазури. Впрочем, даже любимый десерт жует не слишком усердно, прежде чем проглотить. Словно бы даже такое действие требует слишком много сил. — Хм, и где была эта покорность все предыдущие пять лет нашего брака? — словно бы у пустоты спрашивает альфа, устроив локти на столике. Но ему снова не отвечают. Чу Ваньнин занимает рот пирожными — не словами. И даже взгляд его не касается человека подле. Он смотрит на стол, смотрит на стену, смотрит в окно. Кажется, что даже если бы рядом сношались бездомные собаки, омега предпочёл бы созерцать их, а не лицо своего царственного супруга. — Знаешь, когда он вырастет, — Мо Жань хватает одно лотосовое печенье и рассматривает его так внимательно, словно хочет отомстить за невнимание к себе. — И решит найти себе пару, он подойдёт ко мне с вопросом: “Отец, как же выбрать себе омегу?” Озвучивая реплику “сына”, альфа специально повышает голос, подражая голосу неоперившегося юнца. И улыбка трогает плюшевые губы — не до ямочек на щеках, но заметно. — И тогда этот достопочтенный даст своему сыну наставления! — Тасянь-Цзюнь выпрямляется и улыбается шире, ему уже не получается так старательно игнорировать омегу. — С высоты всего своего опыта я хлопну его по спине и скажу: главное, чтобы не был занозой, как твоя мать! Ответив это и откусив, наконец, кусочек у залапанного печенья, Тасянь-Цзюнь перевёл взгляд на омегу, ожидая реакции на своё заявление. Он ждал презрительного фырканья. Или недовольно сведённых бровей. Ждал отповеди или попытки уйти (последнее особенно — ведь тогда можно было схватить омегу на полпути и в наказание усадить себе на колени, позволяя себе…) — Ты так уверен, что это будет альфа? Свое капризное молчание бывший учитель разрывает вопросом. Вопросом тихим, но твёрдым. Вопросом коротким, но колким. Словно игла, которой тебя укалывают, когда подшивают новые одежды. И этот вопрос заставляет императора всех смертных и бессмертных всего на короткое мгновение вернуться во времена ученичества. В то далёкое время, когда он не ведал о прилежании и любой вопрос учителя на уроке ставил его в тупик. Годы прошли, и он больше не мальчишка, которого можно отхлестать по рукам за несделанное задание. Но поставить в тупик всё ещё можно. Можно заставить открывать и закрывать рот, словно выброшенную на берег рыбу. — Ты об этом думал? Тасянь-Цзюнь спрашивает с восторгом. Почти детским. Почти выкрикивая “попался”. И смотрит, смотрит, смотрит! Смотрит своими бездонными пурпурными омутами, в которых загораются весёлые искры. Смотрит на то, как дёргается чужая рука с печеньем, как испуганно распахиваются глаза и как медленно ползёт румянец от мочек ушей к скулам. — Я… я… Стыдливо пытается найтись с ответом омега. Словно бы думать об этом запретно и стыдно. Словно бы тот плод, что зреет у него под рёбрами, действительно не имеет к нему никакого отношения. Словно бы это не он в жаре и нужде кричал и извивался, и совершенно бесстыдно просил ещё, сжимал ногами чужую талию, отказываясь отпускать. Не он. Не с ним. Не для… — Разумеется, я думал о нём, — возвращает голосу максимально возможное самообладание Ваньнин. — Разве можно… не думать о таком… Тасянь-Цзюнь следит за тем, как руки омеги оказываются на животе. Широкий рукав почти защитно укрывает ещё пока что толком не округлившийся живот. За широким поясом и вовсе нельзя сказать, что омега в тягости. Такой естественный жест. Такой даже… привычный? Как часто он это делает? Касается, гладит, думает. Как долго скрывает? Зубы чуть скрипят. Этот проклятый учитель вечно так с ним поступает, всегда прячет всё самое хорошее и нужное от этого достопочтенного! Всем своим существом показывая своё пренебрежение. Своё нежелание делиться даже такой малостью. Демонстрируя, что даже с его меткой на шее, с его плодом в чреве он всё равно… Он делает рывок вперёд, едва не перевернув столик, и хватает омегу за руку. Сильно. Не настолько, чтобы сломать, как бывало в иные времена, но достаточно, чтобы услышать задушенный стон и… И сразу же ослабить хватку. Ослабить, но не отпустить. — Не смей прятать от этого достопочтенного! — он отшвыривает одну руку от живота. Вторая сползает сама собой. — Нет! Снова запрещает альфа. Чем вызывает недоумённый взгляд. Но сам себя он понимал едва ли не меньше, чем понимал его омега. Он не был в состоянии даже осознать, почему ему так нравится и так хочется, чтобы омега думал об этом плоде. Нравится и хочется, чтобы он касался своего пока ещё практически не округлившегося живота. Нравится и хочется… Там же, кажется, было что-то про месть? Что-то про унижение, разве нет? Принудить, обесчестить, повязать, бросить в грязь. Заставить некогда уважаемого наставника страдать от нужды и жажды. Заставить бывшего учителя искупаться в грязи, в которую он своим равнодушием бросил ученика. Заставить… омегу… носить его… щенков… Голова разболелась. — Ты можешь… — Мо Жань едва ли мог разомкнуть губы, но всё равно говорил. — Его трогать. Неотрывно следя за реакцией ученика, Чу Ваньнин вернул руку на живот. Тасянь-Цзюнь медленно подсел ближе. Откуда только такая деликатность? Подсел и положил свою руку сверху. Широкая пятерня рядом с тонкой и изящной ладонью омеги выглядела… удивительно хорошо. Правильно до неправильного. И хорошо до тошноты и боли за грудиной. — Если он будет омегой… — наконец произносит альфа. — Это будет неплохо. Произносит он и скользит рукой чуть ниже, а после вверх. Но этого недостаточно. Ткань пояса трещит, оставаясь лоскутами на деревянном полу. А его руки уже куда мягче распахивают тонкие нижние одежды. Чтобы дотронуться. Дотронуться до тёплой мягкой кожи… — Правда, тогда этому достопочтенному придётся завязать всем альфам в округе члены узлом. На грязную фразочку омега реагирует только шипением и недовольной вознёй. За что его тут же притягивают к себе ближе, заставляя сесть на колени, и зажимают в кольце рук. — Мо Вэйюй, что за глупости! — расфыркивается Чу Ваньнин как потревоженный слюнявой собакой кот. Но Мо Жань только теснее прижимает к себе омегу, по-собачьи утыкается носом в основание шеи. Он отпускает свой запах, не столько подавляя, сколько расслабляя человека в своих руках. — Этот достопочтенный… — шепчет он в поалевшее ушко. — Будет не настолько хреновым отцом, чтобы не порадоваться омеге. Свои слова он, словно печатью, скрепляет поцелуем в крохотную родинку за ухом. И едва не мурчит, ощущая, как вздрагивает от этого жеста Чу Ваньнин. — Разве императору не положено желать наследника? Капризный наложник продолжает! Продолжает нести всякую чушь! От чего руки императора уже не желают быть ласковыми. — Твой рот не способен произнести вообще ничего хорошего? — грубо рычит альфа, сжимая нижнюю челюсть до синяков. Но не до переломов, и это… приемлемо. — Займи его делом, слова — это явно не твоё! Другой рукой он тянется к столу и хватает пирожное. Нежное и рассыпчатое всего секунду назад, а теперь смятое им в уродливый комок. И в таком виде пропихивает его в насилу открытый рот. — Вот! Лучше покушай… — с тёмной веселостью в глазах протянул Тасянь-Цзюнь. Его пальцы по-хозяйски проталкивали куски мягкого песочного бисквита и сладкого крема, давили на язык, почти вызывая рвотный рефлекс. Но омега уже был натренирован куда более… массивными проникновениями, поэтому хоть рот и наполнялся слюной, его не… — Ешь, я сказал! — гаркнул альфа, глядя прямо в подёрнутые слезами глаза. — Иначе я найду твоему рту другое занятие! Он зажимает непокорный рот ладонью, не давая выплюнуть угощение. Щёки грязные от крема и крошек. А Чу Ваньнин всегда следил за своим лицом — наверное, поэтому старается смыть это безобразие скупыми дорожками слёз. Тасянь-Цзюнь по-собачьи слизывает с щёк и соль, и сахар. И, будто этот вкус пришёлся ему по душе, неожиданно мягко обнимает наложника, возвращая свою бедовую голову на чужое плечо. Втягивает полной грудью аромат весны, к которому уже очень явно примешался запах свежего молока. Злость медленно начала затухать. Словно свеча в помещении, где заканчивается кислород. — В самом деле, буду не… настолько плохим. Проходит ещё пара мгновений, прежде чем на его плечи робко ложатся чужие руки. Внимательно следя за реакцией, ладони скользнули дальше. Отвечая. Обнимая. Почти ободряюще. И почти веря. Словно Чу Ваньнин действительно верит. Верит в слова. Верит в обещания. Верит в то, что альфа, который всего пару мгновений назад (о небеса, ведь и палочка благовоний не сгорела!) едва не задушил его пирожным, действительно будет ласков со своим ребёнком. Со своим щенком. Верит, что он от всего сердца порадуется, даже если его сын будет омегой. И вообще-то, это отличный момент, чтобы обвинить учителя в двуличии. Чтобы содрать с него остатки халата, перекинуть через низкий столик и в наказание воспользоваться… бёдрами. Конечно, бёдрами — чтобы беречь маленького принца. Но вместо этого Мо Жань выбирает тоже поверить. Или обмануться? Хотя, в целом, какая разница? Куда важнее лжи и истины запах цветов хайтана, что смешивается с запахом парного молока. И тепло прижавшегося к нему тела. Ему хочется остаться в этом моменте навсегда. Навсегда застыть в этом ощущении покоя и взаимности (и даже неважно — веры или лжи), хочется навсегда оставить в памяти то, как правильно ощущалось в руках стройное тело, и как лезли в нос чужие, пахнущие весной и покоем волосы. Но… Но когда он распахнул глаза, то стоял в своих покоях. Холодных и разрушенных.