Цветы, что не распустятся завтра

Когда лето приходит, наполняя всё вокруг ярким светом, душным воздухом, сочной зеленью и стрекотанием цикад, жизнь дворца Ушань успевает устояться во всех новых обстоятельствах. Даже начинает наполняться новыми ритуалами, одним из которых стали частые совместные дни и ночи. Когда первые, самые опасные месяцы миновали, Тасянь-Цзюнь словно бы задался целью проводить всё возможное время рядом со своей парой. Будто если омега не будет сопеть у него под боком, то тот не будет спать вовсе. А если не покормить его с рук — останется голодным. Поэтому после заседания с министрами альфа уже привычно спешил в павильон Алого Лотоса на встречу с наложником. Настроение у него было просто отвратительным. Проклятые старикашки пытались заискивать, поздравляя со «скорым появлением наследника», да и новости о кучкующихся по всем углам империи повстанцах лучше ситуацию не делали. Наложника Чу он застаёт на террасе за низким столиком с кистью в руке и задумчивым выражением на лице. Омега даже не замечает своего повелителя, занятый каллиграфией. И идеалистическая картина одухотворённого омеги, что тонул в солнечных лучах, облагораживая бумагу своей рукой, сделала его настрой только хуже. Тёмным, склизким клубком в груди что-то шевельнулось. Было время, и, застав так же учителя за написанием писем, он преподал хороший урок — на пальцах (и на члене) объясняя, почему наложнику не следует писать кому попало (разумеется, под категорию «кому попало» попадали все, кто не являлся этим достопочтенным). А что же теперь? Опять за старое? Ещё и про него говорил, что обучению не поддаётся! — Что пишешь, Баобей? — с тёмной весёлостью в голосе Тасянь-Цзюнь упал руками по обе стороны от учителя. Буквально зажав его между собой и исписанным чернилами листом. И едва не заставляя его прижиматься грудью к свежим чернилам. — Мо Вэйюй, что ты..! — омега шипит, как потревоженный кот. Но Мо Вэйюй не слушает, лишь вырывает лист, по пути неплохо его помяв. Но вместо письма в его руках… список. Каллиграфическим почерком выведенные иероглифы складывались в очень поэтичные и благозвучные… имена. — Это… — наступающий на бессмертных император стоит с листком в руках и ощущает себя просто глупым, потерянным щенком. Он переводит взгляд на своего омегу, и тот… просто очаровательно смущён. Хоть и хмурится строго, но розовинка на скулах и отведённый взгляд говорят больше слов. Неловко откашлявшись, Мо Жань сел рядом и с видом провинившегося ученика вернул лист на место. Даже постарался разгладить его. Хоть и… безуспешно. — Продолжай, — он подталкивает под руку омеги кисть и всё так же неловко опускает взгляд. Извиняться он, разумеется, не собирался. Не по статусу ему такие штуки! Хотя, впрочем, едва ли Чу Ваньнина можно было бы задеть чем-то подобным. Особенно после всего… — Почему не продолжаешь? — раздражение начало возвращаться. Впрочем, со стороны он скорее выглядел как капризный ребёнок, с которым отказывались играть. — Не… — собирался возмутиться наложник, но вовремя прикусил язык. — Не могу больше ничего придумать. Такое оправдание Тасянь-Цзюнь счёл… сносным. И вместо того чтобы дальше требовать новых имён, решил обратить свой взор на уже написанные. Каллиграфия учителя действительно была достойна восхищения. Аккуратные, плавные линии ещё в соплячьем щенячьем возрасте завораживали его, заставляя хвататься за длинный белый рукав и умолять «господина бессмертного» научить его так же. Теперь этот «господин» сидит подле него и расписывает имена для их будущего принца. Самодовольство этого достопочтенного взлетело практически до Девятых Небес. И, наверное, стоит поблагодарить эти самые небеса за то, что этого славного собачьего императора не посетила мысль, что занимается всем этим омега только из нежелания доверять столь ответственную миссию своему достопочтенному альфе. В самом деле, у него ещё не перестал дёргаться глаз от мысли о девизах правления его бывшего ученика. — Юйлун звучит как вполне подходящее имя для будущего принца, — с видом избалованного ребёнка на ярмарке Мо Вэйюй тыкает пальцем в иероглифы яшмового дракона. — Лэнгфэнг тоже подходит, он же родится в ноябре. — Цинвэй… — подал голос Ваньнин, кладя руку на заметно округлившийся живот, который он стыдливо прятал за широкими поясами. — Звучит как подходящее имя для… для наследника… Голос подводил некогда уверенного в себе и своих словах наставника. И всё. Абсолютно всё — от смущённого румянца на скулах до нервно теребящих край рукавов пальцев, от робких предложений до самого факта, что Чу Ваньнин придумывал имена — всё приводило альфу в невероятный восторг. Ему хотелось схватить омегу, усадить себе на колени, вдохнуть аромат весны и молока. Хотелось замурчать, держа свою пару в руках, и, возможно, даже… Но вместо этого он опускает глаза снова на список. Всё прочее они ещё успеют сегодня… — Баобей, ты и для омег выписал имена, — Тасянь-Цзюнь улыбается искренней, почти мальчишеской улыбкой. — Ты же сам говорил, что… что не будешь не рад сыну-омеге, — горделиво вздёргивает подбородок омега и кладёт руку на живот. Рот наполнился слюной. Маленький принц ещё ни разу не пинался. Сколько бы этот достопочтенный ни клал свои руки и зубы поверх — и ещё кое-что незаурядное внутрь… Терпение. Ему так не хватало терпения. Так хотелось поскорее ощутить уверенные толчки под упругой тёплой кожей. Почему-то ему казалось, что если он ощутит это, то всё станет… реальным? Словно, отследив эти движения, он получит подтверждение тому, что это не сон, а реальность. Что очень скоро на свет появится его щенок. Что очень скоро тёплое и мягкое, фыркающее и роняющее слюни на своего царственного папочку счастье появится на свет. Взмахнёт требовательно пухлым кулачком. Приложится к пахнущей молоком и цветами дикой яблони груди… — Так, посмотрим… — едва заметно охрипшим голосом Тасянь-Цзюнь принялся зачитывать. — Может, Джухуа? Мо Джухуа… — Шиюэ звучит лучше, — качает головой омега. — Хм-м, а что, если… — Главный императорский супруг Сун Цютун! — перебивает его громкий, звонкий голос слуги. Чу Ваньнин, напротив, вздрагивает и весь сжимается в клубок, обхватывая себя поперёк живота с бесполезной попыткой спрятать его. Но ни своё лицо, ни своё положение скрыть он, конечно, не мог. Поэтому Мо Жань сам подрывается с места, заслоняя своей массивной фигурой и длинными одеждами свою уязвимую пару — в каком-то первородном и древнем желании защитить и оградить. — Какого чёрта? Кто разрешил тебе сюда притащиться? — рычит он на вошедшего супруга, который по праву титула носил красный шёлк, расписанный фениксами, и царственные шпильки. Но яростное рычание, казалось, ни капли не испугало царственного омегу. Напротив — красивое и нежное лицо едва ли не лучилось от восторга. — А-Жань, — протянул он сладким, словно мёд, голосом. — Я не мог ждать твоего прихода. Мне нужно было скорее поделиться с тобой радостной новостью! Интуиция подсказывала, что ответ ему не понравится. Интуиция и торжество в персиковых, лукавых глазах. Интуиция и несходящая с лица улыбка. — А-Жань, у нас будет малыш! — Сун Цютун укладывает свои изящные ладони поверх совершенно плоского живота. — Небеса наградили нас, и теперь у империи будет законный наследник. Альфа смотрел на самодовольное лицо омеги напротив. И испытывал только одно — желание со всей дури врезать тому в живот. Чтобы стереть и эту довольную улыбку, и… Он сделал всего шаг вперёд. Не больше, ведь подол ханьфу натянулся, возвращая в реальность. Натянулся, оставляя край зажатым в нефритовой руке. — Убирайся, — цедит он сквозь зубы. — Сейчас же! — А-Жань! — вопреки приказу Сун Цютун хочет подойти к супругу, но успевает сделать только шаг. — Я сказал — убирайся! — крикнул альфа, посылая волну духовной энергии. Не очень сильную, но достаточную, чтобы до всех присутствующих дошёл смысл приказа. Охая и ахая, толпа быстро освободила павильон от своего присутствия. — Ваньнин, я… — он резко оборачивается к своему омеге. — Поздравляю, — перебивают его самым непочтительным образом. — Теперь у императора будет законный наследник. Если небеса будут милостивы — это будет альфа. — Смеешь издеваться? — Мо Жань резко дёргает омегу за руку, заставляя того подняться на ноги. — Ни в коем случае, — серьёзно глядя в глаза своему альфе и своему правителю, отвечает Чу Ваньнин. — Проклятье! — Тасянь-Цзюнь отпускает омегу и отходит на несколько шагов, боясь снова причинить боль. Вместо этого он начинает расхаживать из угла в угол и крушить всё, что под руку попадётся. — Проклятье! — повторяет он. — Это не моё! Это точно не мой щенок! — рычит он. И вообще-то… это имеет смысл. Главный императорский супруг не знал отказа ни в чём — от драгоценностей и шёлков до самых редких яств и развлечений. Единственное, в чём Мо Жань отказал супругу — это метка. Так что славящийся своей красотой Сун Цютун вполне мог бы завести интрижку. Тем более что сам альфа всегда проявлял максимальную осторожность в постели с омегой. Если уж он и решался навестить его покои, то всегда принимал противозачаточный отвар. И слугам приказывал заваривать специальный чай. Мысль о том, что если от него забеременел даже практически бесплодный омега, то молодой и здоровый Сун Цютун мог понести, просто отказавшись от чая, он старательно отбрасывал. — Ваньнин! — злость практически мгновенно сменилась какой-то странной виноватой плаксивостью. — Я не… я, честно, не… Ему хотелось сказать, что он не спал с собственным мужем. Хотелось, но под внимательным взглядом золотых глаз он не нашёл в себе сил врать. Хуа Бинань, этот хлыщ, так долго расписывал, что ни в коем случае нельзя трогать наложника, пока самый опасный период не пройдёт, что ему даже дышать в сторону омеги было страшно. Но он был так воодушевлён — так приподнят мыслью о ребёнке. И его глупое, похотливое тело, что так привыкло к постоянной разрядке, и не менее глупый похотливый разум привели его в покои супруга. Всего несколько раз. Несколько раз. И точно помнил, что предохранялся и не кончал в его податливое тело! — Одно твоё слово, — начинает он севшим голосом, рисуя в голове стены холодного дворца, — и я откажусь и от него, и от его щенка. Только он это договорил, как щёку обожгла пощёчина. В руках учителя уже не было былой силы, он едва ли заставил лицо отклониться. Но было больно. Не столько физически, сколько внутренне. Будто бы в груди что-то шевелилось и выкручивалось. — Смеешь делить детей? — почти рычит омега перед ним. И рычит так, будто это лично его оскорбили. Будто его обвинили в неверности. Будто от его ребёнка решили отказаться… Мо Жань лишь стыдливо закусывает губу, не отвечает ничего на непозволительную грубость в отношении императора. — Разве ты не обещал быть не таким плохим отцом? — продолжает тем временем отчитывать его омега. Словно они вернулись в старые времена, и теперь он снова просто нерадивый ученик своего прекрасного учителя. «Не таким плохим, как кто?» — вопрошает он сам у себя, пытаясь припомнить, как, когда и зачем он это говорил. И, словно слабый стук сквозь толстый лёд, начали пробиваться воспоминания. Чья-то высокая и массивная фигура в шёлковых одеждах. И презрительный взгляд, и высокомерно стиснутые губы. И даже… «Если тебе судьбой уготован только метр — то зачем просишь о трёх?» Альфа, что говорил ему это на мраморном пороге. Альфа, за спиной которого в таких же шёлковых, расшитых золотом одеждах стоял мальчик его возраста. А за его спиной тогда было только бесчисленное количество ступеней, в конце которых лежало замотанное в циновку тело единственного дорогого сердцу человека. Бессильная злость, раздирающая сердце. Безжалостная горечь, разливающаяся внутри. Сердце оплели чёрные путы. Почти так же, как тогда. Только теперь стыдно не за босые грязные ноги, что топчут белый мрамор, и даже не за грязь на лице. Стоя в самых дорогих одеждах, вымытый в водах с самыми редкими травами, он стыдился в сотни раз сильнее — своих отвратительных мыслей. Голова разболелась. А слюна стала вязкой, как смола. И проглотить её было трудно. — Верно. Этот достопочтенный не делит своих детей, — хриплым голосом признал Тасянь-Цзюнь, выдыхая слова вместе с воздухом. Мальчик в золотых одеждах из его воспоминаний… какой смысл вспоминать об этом? В конце концов, всех в той проклятой семье Наньгун и этой не менее проклятой школе он отправил на встречу с праотцами. — Но это первый и последний раз, когда я позволяю тебе тронуть дела внутреннего двора, — возвращая себе решительность в голосе, продолжил альфа. — Ты уже не учитель, чтобы читать мне нотации, Чу Ваньнин. Губы растянулись в обманчиво-нежной улыбке, а на щеках появились ямочки. Тоже обманчиво нежные. А руки ни разу не нежно притянули к себе, ухватив за острые локти. — Ты всего лишь наложник. Твоё дело — раздвигать ноги перед этим достопочтённым и дарить ему принцев! — рычит он, концентрируя всю свою волю на том, чтобы всё же не сломать сейчас омеге руку. — И если ты ещё раз попробуешь сказать мне, как я должен обращаться со своим мужем или выводком, то… Он выпустил феромоны. И смог воочию увидеть, как дрогнул омега. Как предательски начали подкашиваться колени. И как болезненно изломились прямые брови. — Мо Жань! — почти простонал Чу Ваньнин. — Я понял! Я не..! Договорить альфа не дал, впившись в тонкие губы. Их поцелуи никогда не были нежными. Это было актом силы. Жестом, единственный смысл которого был в том, чтобы показать омеге его место. Показать, насколько он слаб. Не только физически, но и перед собственной природой. И сейчас он тоже вгрызался и посасывал нижнюю губу. И совершенно неожиданно… ему ответили. Неуверенно и едва ли умеючи. Но это движение губами словно сбило с него спесь. На месте огня ярости зажглось пламя страсти. Пальцы, шёлк волос. И шея под его губами — что на вкус как рай и пахнет весной и молоком. — Ваньнин… — вдыхая феромоны полной грудью, протянул Мо Жань. — Я, правда, не настолько хреновый папаша. Если он мой — я не брошу его. И не лишу титула. Начал он причитать на розовеющее ушко. Если не вслушиваться в слова, то можно было бы принять этот горячий шёпот за признание. — Ты ведь тоже от него не откажешься же, да? Да? — спрашивает он с почти детским отчаянием. — Да… — тихо выдыхает Ваньнин. Выдыхает. Кивает. Сверкает увлажнившимися раскосыми глазами. И тянет руки. Тянет в ответ. Тянет, заставляя замереть в осознании и ощущении длинных пальцев в его волосах. В слетевшем на пыльный пол символе императорской власти. Но ему было плевать — и на символ, и на всё, что осталось за тонкими стенами. И звук упавших и разлетевшихся бусин так хорошо и правильно заглушает вздох омеги и рычание альфы… *** Сун Цютун становился всё невыносимее. Ранее, если омега и докучал своему повелителю, от него было достаточно просто избавиться. Стоило только глянуть на супруга чуть более хмуро, чем обычно, и тот спешил сбежать, поджав хвост. Теперь же омега будто смелой воды выпил! Каждый день он приходил под двери покоев и скулил, что ему нужно общество альфы. Что малыш требует запаха отца. Зачастую Тасянь-Цзюнь решал вопрос, швырнув в лицо своему главному супругу мантию или ещё какую-то вещицу, но иногда… Иногда омега оказывался слишком настойчивым. «А-Жань, это же наш ребёнок, почему ты так холоден со мной?» — роняя золотые слёзы на расшитые таким же золотом одежды, вопрошал омега. И… и он стыдился. Вспоминал сердитый взгляд раскосых глаз. Вспоминал гневное: «Смеешь делить своих детей?» Стыдился и позволял омеге устроиться подле него и замурчать, наполняя покои запахом камелий и молока. Очень скоро от этого сочетания начинала кружиться голова. Сун Цютун в эти моменты благоразумно молчал, но головная боль всё равно только усиливалась. И даже мурчание вскоре начинало раздражать. Даже спертый летний воздух казался более предпочтительным, чем запах камелий и молока. «А вот Чу Ваньнин мне не…» — проскальзывает раздражающая мысль. Всё не! Не мурчал. Не приходил. Не просил. Будто ему не нужен запах альфы. Будто ему не хочется общества мужа. Будто всё это — от бесстыдно выпирающего живота до запаха молока — лишь досадное неудобство, с которым омега мирится, как смирился со всем во дворце Ушань. И это тоже злит. Грёбаный Сун Цютун готов повиснуть на нём, как обмазанная смолою обезьянка. Притом что шея омеги всё ещё чиста! А помеченный им Чу Ваньнин даже с его плодом в чреве никак не сподобился на ласку! Да что ласку — приветливости от него не дождёшься! Становилось снова зло. И Мо Жаню понадобилось некоторое усилие, чтобы просто отдать главному супругу приказ выметаться, а не выволочь его за шкирку. Но хоть и раздражающая проблема скрылась с глаз, легче не становилось. Его всё ещё давил и запах беременного омеги, и собственные мысли. Отдав приказ как следует убраться в покоях и вытравить тлетворный запах, он поспешил за пределы мраморных стен. И ему снова понадобилось приложить усилие, чтобы не… спешить так уж сильно в павильон алого лотоса. Признаться, в последнее время он не слишком частил с визитами. Его одолевал страх. Иронично, но бесстрашный император, способный наступить на любого бессмертного, боялся. И нет, не собственного мужа (вот уж чего не хватало!). Он боялся за собственного принца. И только за него. Кошмары в последнее время стали слишком частыми и слишком яркими. Засыпая в своей кровати, он мог проснуться в полностью разрушенной комнате. У него ушло… некоторое время, чтобы понять, что во сне он испускает волны духовной энергии, очевидно борясь с чудовищами собственного разума. Раньше он засыпал, уткнувшись в пахнущие хайтаном волосы, и этот запах позволял ему уснуть крепким и мирным сном. Теперь же он не решался оставить омегу в своей постели, боясь случайно ранить того. И хоть он по-прежнему приглашал Чу Гуйфэя в свои покои, всё, чем ему оставалось довольствоваться, — это шлейф, оставленный его супругом на простынях. Закрыв глаза, Мо Жань глубоко вдохнул и плавно выдохнул. Злость медленно, но отступала. Впрочем, он и сам не знал, сколько продлится это душевное равновесие. Не знал, но всё равно пошёл знакомой с юности дорогой. Чу Ваньнина он привычно застал за работой. В отличие от Сун Цютуна, который, казалось, мог целыми днями возлежать на шёлковых подушках, Чу Ваньнина застать в праздном безделии было практически невозможно. Если он не строгал дерево — он обтачивал металл. Если он не обтачивал металл — то изводил бумагу чертежами. Если же Чу Ваньнин не делал ни того, ни другого, ни третьего, то… плохо дело. Скорее всего, капризного наложника снова подкосила простуда, и теперь тот лежит в горячке и не способен даже руку поднять. — Опять занимаешься не пойми чем? — Тасянь-Цзюнь зашёл без приветствия и уселся рядом, не заботясь о том, что дорогой шёлк пострадает от пыли и опилок. — Пузо скоро на нос залезет, а всё дышишь какой-то пылью. Альфа недовольно кивнул на достаточно увесистое бревно, по которому старательно работали рубанком. — Лекари не запрещали работу, — флегматично бросил Чу Ваньнин, не отрывая взгляда от творения. «Даже чёртово бревно тебе дороже нашего ребёнка!» — зло цокает он про себя. И снова медленно выдыхает, чтобы не сорваться. — Ну да, ну да, кто же кроме старейшины Юйхэна позаботится о простых смертных? Кто соберёт ночных стражей… Но злую иронию в голосе остановить не получается. Ядовитые слова покидают рот быстрее, чем он успевает подумать. — Да прекрати ты уже! — не выдержав, альфа дёрнул омегу за руку, натурально отрывая того от занятия. — Твой муж прямо тут, чем ты занимаешься? — Делаю кроватку своему ребёнку! — злостно шипят ему в ответ. И гневный блеск в глазах феникса заставляет замереть на секунду в немом оцепенении. Альфа не отпускает его руки и всё так же тянет к себе. Но уже гораздо мягче. — Тебе… тебе не нужно так утруждаться, — он проводит большим пальцем по покрытой пылью и мелкими царапинами ладони. — Ты слишком небрежен к себе. Ему правда не нравилось видеть руки, которые были словно выточены из слоновой кости, — в следах тяжёлой работы. Будто перед ним не благородный наложник, а какой-то батрак. У того же Сун Цютуна даже прислуга с такими руками не ходит! Впрочем… держать эти ладони в своих всё равно было приятнее. — Мне нельзя сделать колыбель для собственного сына? — снова расфыркивается омега. — Этот достопочтенный может купить своему сыну колыбель даже из чистого золота, а ты предпочитаешь калечиться, копаясь в деревяшках? — Мо Жаню потребовалось приложить немало усилий, чтобы не сжать тонкую ладонь до хруста костей. — Две золотые колыбели обойдутся казне слишком дорого, — тяжело вздыхает Чу Ваньнин, положив свободную руку на живот. Жгучий стыд снова обуял альфу. Даже подумать страшно, какую истерику устроит Сун Цютун, если кровать его ребёнка будет менее роскошной, чем у наложника. Стыд быстро породил гнев. Тяжёлый и горячий, словно раскалённый камень, повисший в груди. — Состояние казны — не твоя забота! — рычит, снова дёргая наложника на себя. — Знай своё место! Разве я не говорил тебе, что дела внутреннего двора тебя не касаются? — Мо Жань! — вскрикивает омега, упираясь рукой, что до этого обнимала живот, в плечо мужа. На лице у него растерянность, смешанная со страхом в распахнутых раскосых глазах. И это… помогает на секунду очнуться. — Ваньнин? Что такое? — как и разозлился, так же быстро и угомонился альфа, меняя гнев на искреннее беспокойство. — Больно? Я сейчас же… От страха за своего наложника и ребёнка он даже позабыл своё любимое обращение. И сам стал, словно растерянный мальчишка, снова хвататься за белый рукав. — Нет! — неуверенно выдохнул Ваньнин. — Нет, но… но мне кажется… Ах! Он схватился за живот. Секунды, что казались вечностью бедовому собачьему императору. Секунды, что казались вечностью, отделяя испуганно-растерянный взгляд от… от невиданного до сих пор живого блеска в золотых глазах. И незнакомой до этого мягкой улыбки на тонких губах. — Мо Жань, он толкнулся! Голос. Такого голоса… такого счастливого, нежного, потерянного и вместе с тем предвкушающего голоса он от своего учителя ещё не слышал. И было… будоражаще. Даже более будоражаще, чем слышать стоны в жаре. В одно мгновение холодный, неприступный, далёкий, словно звёзды на небосклоне, омега стал совсем близким, тёплым и… Руки потянулись к животу. Стремительно, не грубо… не так, чтобы навредить. А почти нежно, почти просяще. Почти… дрожа. Толчок повторился. Через слои одежды он не ощущался таким уж сильным. Но был полон решительности. И даже требовательности. Словно заявление о том, что он уже здесь, что он окреп и уже скоро… Пояс он развязал, хотя хотелось снова разорвать в клочья. Хотелось поскорее коснуться натянутой, тёплой кожи, которую, словно тигриные, украшали розоватые полосы. И он касался. Не руками — прижался щекой, словно маленький принц мог что-то ему сказать. И он просто обязан это что-то услышать. Но в ухо ему прилетает только хороший такой удар. От неожиданной силы он даже отрывает своё лицо от кожи. — Какой сильный! — искренне восхищаясь, Мо Жань потер пострадавшее ухо. — Наш сын уже такой сильный! Голос сам по себе повышается на октаву. А в носу как-то само собой начинает щипать. И дышать… становится трудно. — Мо Жань, ты… ты плачешь? — неуверенно спрашивает омега. И, вообще-то, он уже собирался возмутиться такой несуразице. Что значит — «император плачет»? Где такое вообще видели? Но раньше, чем с губ срывается хотя бы один звук, он, наконец, втягивает воздух. Через нос. Шумно. И даже… постыдно. Слишком постыдно для императора, что наступал на бессмертных. И так же постыдно по щеке прокатилась первая холодная и юркая предательница-слеза. А за ней вторая. А за ней третья. Чу Ваньнин снова протянул к нему руку. Как делал это совсем недавно. Отодвигая стукающиеся друг о друга бусины, он хотел стереть пальцами влагу с чужих щёк. Но, видимо, вспомнив про пыль на руках, дотронулся до императорской щеки рукавом. Мо Жань схватил руку омеги и, наплевав на грязь, потерся щекой об вечно холодное запястье. — Спасибо, — прошептал он. Хотя и не совсем понимал, за что благодарил. — Спасибо. — Останешься… — Чу Ваньнин смущённо спрятал взгляд за веером ресниц. — Сегодня… здесь? Только поистине императорская выдержка не дала ему вздрогнуть от этих слов. Никогда ещё до этого наложник не предлагал своего ложа добровольно. И никогда не просил остаться. Но сейчас перед ним правда был не… не Юйхэн Ночного Неба. Не Бессмертный Бэйдоу. Не старейшина пика Сышэн. Не опальный учитель. Не пленник. И даже не наложник. Перед ним сидел его омега. Его муж. Мать его будущего ребёнка. И эта просьба… она была не про болезненное принятие. Не про смирение. Не про вину. И не про наказание. Естественная и честная. Она ощущалась лучше весеннего солнца после долгой зимы. И была ценнее кусочка льда в жару. И пусть он всё ещё боялся… он согласился. Согласился, будучи не в силах отказать. Согласился, потому что вся его душа молилась о том, чтобы уснуть, утыкаясь в шёлковые волосы; уснуть, положив ладонь поверх большого округлого живота. Согласился, боясь утром найти омегу пострадавшим. Но утром, когда непочтительное солнце проскользнуло по подушке к императорскому лицу, когда заставило поморщиться и открыть глаза, всё было… в порядке. Чу Ваньнин рядом спал абсолютно целый. И голова, впервые за очень долгое время… не болела. *** Звуки циня, мерные и умиротворяющие, наполняли комнату. Под такую мелодию можно было бы выпить вина, любуясь луной, а вот работать под неё было практически невозможно. Поэтому император откинул очередной доклад о передвижении повстанцев и устало потёр виски. С тех пор, как наложник снова начал проводить ночи в его постели, его сон кратно улучшился. Но голова почему-то болела по-прежнему часто. И он никак не мог найти причину. Мелодия, что лилась аккуратным, словно горный ручей, потоком, резко обрывается фальшивой нотой и тихим «ах». Оглянувшись, Тасянь-Цзюнь увидел нахмурившегося наложника с рукой на животе. Эта картина заставила растянуть губы в улыбке. — Снова пинается? — интересуется альфа, поднимаясь со своего места. — Наш принц такой беспокойный. Чу Ваньнин же в ответ только сильнее хмурится и явно проглатывает «весь в тебя» прямо сейчас. — Скоро праздник летнего солнцестояния, — усаживаясь рядом, на редкость мягко начинает Тасянь-Цзюнь. И уже привычно укладывает свою руку поверх живота, отмечая про себя, как правильно и хорошо ощущается это движение и решительные толчки под слоями шёлка. — Ты постоянно сидишь взаперти, может, хочешь пройтись? Глаза омеги заинтересованно блеснули. Но всего на секунду. После взгляд опустился на тяжёлый крупный живот. — Я… не думаю, что смогу долго ходить, — грустно вздыхает омега. — Если мой Чу Фэй устанет, он всегда может попросить своего мужа понести его на руках, — усмехается альфа. — Мо Жань! — возмущённо и смущённо вскрикивает Чу Ваньнин. Чем вызывает только заливистый смех у своего супруга. Не сказать, чтобы их отношения в последнее время стали совсем как у счастливой влюблённой семейной пары. Но ругаться они стали в разы реже, а подобные разговоры случались всё чаще. Порой, смотря на играющего подле него на цине омегу или укладывая на растущий день ото дня живот ладонь, или вспоминая запах цветущей яблони, смешанный с запахом молока, он ощущал… очень странную гамму чувств. Ему и раньше было трудно назвать одним словом всё то, что просыпалось у него при взгляде на учителя. Вся эта яростная страсть, глубокая обида, нужда, ненависть, желание сжать в своих руках, не отпуская. Практически безумная жажда видеть страдание и боль на вечно холодном лице. И собственная противоестественная скулящая и зудящая боль, которую он испытывал, когда страдания всё же искажали прекрасный лик. Он не мог описать всего этого даже себе. Но если он не мог описать даже этого, то как он мог бы дать определение этой животной потребности постоянно вгрызаться в холку и вбиваться в упрямое тело? Как описать то, что его бестолковое собачье сердце заходится детским восторгом, когда рука ощущает уверенные толчки маленького принца? Как он может знать, откуда берётся влага на глазах и фейерверки в душе, когда он замечает поглаживание живота омегой. Всё стало слишком сложным. Но вместе с тем очень правильным. Но мирную и правильную атмосферу разрушил настойчивый стук в двери. И противный визгливый писк, который легко заглушал голоса охранников. Хорошее настроение словно ветром сдуло. Резко поднявшись с места, Мо Жань решительно двинулся в сторону. И единственная причина, по которой он не распахнул двери со всей силы, заставляя стены содрогнуться, была в том, что он не желал, чтобы кто-то видел находящегося в глубине комнаты омегу. — Какого чёрта тут происходит? — спрашивает он у растерянных стражников и пунцового от гнева супруга. — А-Жань! — тут же всхлипнул омега, прогоняя с лица все следы злости. — А-Жань, я так соскучился, а эти! Элегантный пальчик в хучжи указал на совсем растерявшихся охранников. — Они не пускают меня к тебе. А-Жань! — его лицо было таким очаровательно-плаксивым, что было невозможно не захотеть его пожалеть. И в иной раз он бы правда поспешил решить проблему, только бы не видеть, как золотые полосы разукрашивают прелестное лицо, но сейчас крокодильи слёзы вызывали только раздражение. — Если тебя не пропускают, значит, этот достопочтенный отдал такой приказ, смеешь не слушаться? — едва не рыча, он бросил на своего мужа холодный взгляд. И под ним омега правда дрогнул. Дрогнул, но не отступил. — А-Жань, я скучаю, малыш требует больше запаха отца, — продолжил Сун Цютун, обиженно теребя собственные длинные, расшитые золотом рукава. — Почему ты не позволишь мне немного побыть рядом? Это же ради ребёнка! Он потянул руку и ухватился за рукав своего царственного мужа. И до того его вид был жалким… Словно он действительно оскорблённая невинность, вынужденная терпеть притеснения от собственного мужа. Тяжело вздохнув, альфа уже собирался скинуть руку докучливого омеги и отправить его восвояси с новой мантией в довесок, но его опередили! Снова скривив губы, Сун Цютун принялся капризно причитать. — Почему ты так жесток к этому недостойному Сун? Разве я чем-то обидел тебя? Братец Чу Фэй проводит с тобой столько времени, а ведь это я… я… Я тоже жду твоего наследника! Не удержавшись, омега снова начал хныкать. И Мо Жаню хотелось дать пощёчину зарвавшемуся мужу. И за крокодиловы слёзы, и даже за постыдный старый титул, который явно намеренно использовали сейчас! Хотелось ударить. Хотелось схватить за шёлк волос с бесконечным количеством драгоценных шпилек. Хотелось отправить кувырком прямо по всем трём с лишним тысячам ступеней вниз из дворца. И он даже почти занёс руку, но его снова схватили за рукав. Обернувшись, он увидел уже успевшего накинуть вуаль Чу Ваньнина. — Прошу прощения, что не могу поклониться, живот мешает, — он специально говорил почти шёпотом, чтобы его голос был неразличим. Но в наступившей звенящей тишине его всё равно было хорошо слышно. — И за то, что краду внимание нашего мужа, тоже прошу простить. Но, когда вы доносите до моего срока, вам будет оказана та же милость. Решительные слова. Прямая спина. И то, как быстро альфу втянули обратно в покои и захлопнули двери. Всё это заставляло почти задыхаться от восторга. — А ты, оказывается, можешь быть ревнивым, — Тасянь-Цзюнь растянул губы в ликующей усмешке. — Я не… — постарался откреститься Чу Ваньнин, но ему не позволили, притянув к себе. — Будь таким почаще, — прошептал он, стягивая с головы омеги плотную ткань. — Мне нравится. *** Вместо подготовки к фестивалю приходится готовиться к военной вылазке. Это даже походом назвать нельзя. Но повстанцы, видимо, научившись на том, что грубой силой им не победить, решили сменить тактику. Восстания нельзя было назвать крупными. Но они вспыхивали часто в разных уголках империи, начали появляться диверсии. Разумеется, он находил и давил раздражающих букашек. Однако те плодились, словно вши на спине собаки. Не успевал он затушить один костёр, как разгорался новый в другой части империи. Поэтому последнее время ему приходилось проводить не в праздном блаженстве и запахе цветущего хайтана, а в разработке стратегий, совещаниях с генералами и сборах. План был в том, чтобы небольшими отрядами отправиться в разные эпицентры восстаний. Задавить сами мятежи, отследить пути передвижения и ударить уже более крупной армией по центру. Или… центрам. Тасянь-Цзюнь хотел рычать и выть волком одновременно. С одной стороны, при самом благополучном развитии событий он сможет вернуться во дворец не позднее, чем через месяц. А при самом неблагоприятном — через два. Но он всё равно должен был успеть до родов. Но собачья душа была не на месте. Интуиция или что-то ещё. Тихий, едва заметный голосок шептал ему из-за спины, что если он покинет дворец, то сильно пожалеет об этом. Но быть императором — это не только сидеть на золотом троне. Он не мог просто отправить генералов разбираться со всем, пока он будет наслаждаться спокойной жизнью в ожидании чуда. И это тоже злило. В ночь перед отправкой он был особенно жаден. И особенно беспокоен. Стоны, признания и заверения. Фразы, что покидали его рот, начинались со стражи, которой, конечно, теперь будет в разы больше, а заканчивались рыком, стоном и удивлением тому, насколько всё ещё узко нутро его человека. Но утром он уже не помнил, что говорил ночью. Или не хотел вспоминать (неважно!). Он смотрел на безмятежное лицо в плену предрассветных сумерек. На бесстыдно торчащий под одеялом живот. На ярко краснеющие следы на шее и плечах. В углу комнаты стояла практически завершённая колыбель. Покрытая искусным узором, в котором можно было угадать заклятья по отпугиванию злых духов. Всё в этом месте стало странно родным и необходимым. Ему не хотелось уходить. Но, мазнув на прощание по плечу губами, всё же ушёл. Ушёл, наказав страже у павильона меняться каждые два часа, а старику Лю — внимательно следить за тем, чтобы Чу Ваньнин не перетруждался и хорошо питался. И всё же доспехи почему-то всё равно были тяжёлыми… *** Он должен был понять, что что-то не так, ещё в тот момент, когда генерал одной из групп перестал выходить на связь. Все талисманы, посланные ему, вернулись обратно. У остальных отрядов всё было в порядке. И он начал подозревать, что тот отряд угодил в засаду. Но засада была уготована совершенно другим людям. Просьба о подкреплении поступила от группы, отправившейся в самую глубь страны. Всё, что происходило после получения им сообщения о нападении, причём своих же… было похоже на страшную мешанину. Из крови, чистого гнева и пепла. Разумеется, ни о каком выслеживании повстанцев уже и речи быть не могло. Тем более теперь, когда ряды были так прорежены (про доверие солдат своим командующим после того, как их товарищей подвели прямо под лезвие меча без имени, и говорить нечего). Так что возвращался он во дворец один, на мече и невероятно злым. Дел впереди предстояло не в пример больше. Нужно было разобраться со всеми заговорщиками, вычислить шпионов и, самое главное, всех обернуть в своих марионеток, раз те не хотят ему служить, будучи людьми. Но стоило ему шагнуть на затоптанные плиты двора, как его прострелило ощущением неправильности. Что-то изменилось. Что-то случилось, вот только что? Солнце светило всё так же ярко, а сочная зелень вокруг ни разу не меркла. Птицы щебетали в ветвях, а жирные стрекозы и мушки летали вокруг. Мирный и обычный пейзаж, ничем не отличающийся от того, что он оставил пару недель назад, но вместе с тем неуловимо другой. Даже чужой. Но мысли о схожести и чуждости были оборваны, когда он увидел робко покидающего ворота старика Лю с коробом для еды. — Ах, ваше величество! — испуганно вздохнул старый альфа, робко убирая явно тяжёлый короб за спину. — Он снова ничего не ест? — привычное раздражение закралось в голос. Ему даже не нужно было слышать ответ, потому что бегающий взгляд евнуха говорил куда больше. — Стоило этому достопочтенному сделать шаг за ворота, как он снова начал показывать свой вздорный характер, — недовольно нахмурился он. — Ваше величество, всё не так! Мастеру Чу сейчас… — Дай сюда! — Тасянь-Цзюнь грубо вырвал короб из рук старика. — Я сам накормлю его. И вели слугам приготовить горячую воду. — Ваше величество… — предпринял евнух ещё одну попытку что-то сказать, но его снова грубо оборвали. — Ты всё ещё здесь? Быстро выполняй приказ! — грубо рыкнул он и двинулся вперёд, за ворота. Привычно игнорируя все нормы приличия, он распахнул двери павильона и прямо в сапогах прошёл в и без того не очень чистую комнату. — Баобэй! Твой муж дома, можешь прекращать держать пост! — усмехается он и ищет глазами знакомую фигуру в белых траурных одеждах. Но не находит. Пыль клубится в падающих из окна солнечных лучах. Постель смята. По углам привычно разбросаны инструменты. И колыбель. Всё ещё незаконченная колыбель… Странное ощущение неправильности вернулось. Словно потерявшийся щенок, он походил из угла в угол, но своего человека так и не нашёл. Во дворе, в беседке у пруда. Его не было нигде. Беспокойство перемежалось со злостью. Он двинулся в глубь леса, намереваясь всё же найти строптивого наложника. Который даже после долгой разлуки не соблаговолил его поприветствовать. Нашёлся он удивительно быстро. Стоящим посреди поляны, словно в каком-то оцепенении. Тасянь-Цзюнь перешёл на цингун, чтобы подбежать к своему человеку. Он собирался привычно резко развернуть к себе омегу. А рот уже искривился, готовясь выплюнуть очередную претензию. Но… — Чу Ваньнин! — Он был бы омегой, — разрезал тишину голос наложника. Он говорил тихо. Тихо, но острый слух заклинателя всё равно уловил слова. И лёгкую дрожь в голосе. Короб, который альфа до сих пор зачем-то нёс с собой, выпал из рук. Мягкие паровые булочки покатились по траве. — Что? — он замер в шаге от своего мужа. Сердце словно пронзила стрела. Ядовитая и стремительная. — Он был бы омегой, а мне даже не дали взять его на руки, — тихо всхлипнул Чу Ваньнин. И Мо Жань потянул его к себе. Разворачивая и обнимая. Стараясь не обращать внимания на то, как удобно обнимать омегу. Как между ними больше нет большой и круглой преграды. Но у него не было и шанса спрятать голову в песок. Под ногами лежал огромный камень, и на нём аккуратными иероглифами была выточена надпись:

«Драгоценное дитя недостойного наложника»

Словно магма столетиями спавшего вулкана, внутри закипал… не гнев. Точно нет! Это нельзя было даже близко сравнить с теми вспышками, которые он испытывал раньше. Сейчас он ощущал себя так, будто мог сразить сами небеса, которые допустили это. — Кто? — спросил он, поглаживая чёрный шёлк волос. В отличие от тона, руки его были мягки, по крайней мере, пока что… — Я не… Договорить он не дал, оторвав от своего плеча и хорошенько встряхнув. Опухшие от явно не первых за сегодня (и не только сегодня) слёз. Осунувшееся лицо с белыми губами. Такой изнурённый, такой разбитый, такой несчастный. Были времена, и он желал видеть своего учителя именно таким. Так почему теперь собственное собачье сердце обливается кровью? — Сун Цютун? — вместо рассуждений вопрос. Внимательный взгляд. Он даже не моргает, пытаясь уловить всё, от самого незаметного движения реснички до вздоха из дрожащих губ. Чу Ваньнин тоже смотрит на него в упор. И вместо ответа лишь роняет острый подбородок на грудь. И альфе этого хватает. Хватает, чтобы отпустить острые плечи. Хватает, чтобы развернуться и зашагать прочь. Хватает, чтобы не слушать криков, летящих в спину. О чём он просит? Неважно. Старик Лю стоял там же, где он его и оставил. И на долгий, гневный, немигающий взгляд начинает быстро мямлить о том, что спустя неделю после его отбытия главный императорский супруг Сун Цютун и второй супруг Чу подверглись отравлению. Травы, вызывающие выкидыш, были обнаружены и в курильницах, и в чаях, и даже в водах для купания. Первым на самочувствие пожаловался наложник, но стоило лекарям перешагнуть порог, как пришла стража Сун Цютуна, заявив, что главному супругу, носящему наследника, помощь нужна больше. А когда лекари всё же вернулись к наложнику… Спасать оставалось только самого омегу. Первыми головы лишились стражники, потом — все, кого он нашёл на кухне. А после… После его путь лежал в змеиное логово. Он почти смаковал страдания личной прислуги своего главного супруга. Если стража и повара лишались головы сразу же, то этим евнухам и омегам он отрубал руки и ноги, оставляя истекать кровью, медленно умирая в агонии. Ох, если бы только у него сейчас были плоды линчи… Хотя бы один. Хотя бы для… Когда он ворвался в покои, Сун Цютун был неприбран, бледный, в окружении прислуги и лекарей. Лекари… Бросившие его Ваньнина лекари. Бросившие его хрупкого, истощённого Ваньнина загибаться от боли. Бросившие его Ваньнина один на один со смертью их… — Он был бы омегой, — произносит каким-то не своим, каким-то совсем уж севшим и замогильным голосом. Произносит слова, которые сам услышал всего палочку благовоний назад. Произносит — и одной волной духовной энергии подавляет злополучных врачевателей. — А-Жань! — Сун Цютун тут же падает в ноги своего супруга. — Прости, А-Жань, но я так боялся за нашего малыша, я ведь тоже был отравлен! Золотые слёзы ползут по белым щекам. Он картинно обнимает покрытые кровью и грязью сапоги мужа и отпускает свои феромоны, моля о пощаде. — Я рожу тебе наследника! Прошу, не злись, мой ребёнок точно будет альфой! Не в силах слушать этот бред, Тасянь-Цзюнь схватил омегу за волосы и потянул за них вверх, заставляя не только подняться на ноги, но и даже встать на носочки. — Родишь? Ты? Думаешь, мне нужен наследник от костяной бабочки? Нужен жалкий слабак, неспособный даже себя защитить? — А-Жань… — скулит Сун Цютун, хватаясь за держащую его руку. — Но это же твой ребёнок… Персиковые глаза сверкают… Не раскаянием, но страхом. — Молю, пощади хотя бы его… — кое-как оторвав одну руку, омега положил элегантную, но дрожащую, словно лист на ветру, ладонь на свой живот. И такая мука исказила прекрасное лицо, что… что само по себе в голове всплывает другое. Другое нежное лицо. Другое нежное лицо, на котором не таял снег. Навсегда закрывшиеся персиковые глаза… Нет, его ярость не погасла. Она стала словно магма за слоем льда. Однако этого оказалось достаточно. — Хорошо, — рычит он. Соглашается, как мог бы согласиться дракон не съедать ягнёнка за то, что тот приведёт ему всё стадо. — Пока он не родится, ты жив. Он разжимает пальцы, и хрупкое тело снова валится на дорогой и безнадёжно испорченный ковёр. — Не думай, что это пощада. Своё ты ещё получишь. Просто позже. Несмотря на желание ударить сапогом в живот, чтобы проклятый плод перестал быть такой проблемой, он этого не делает… В конце концов, разве он не обещал быть не настолько хреновым отцом? Вместо этого он обращает свой взгляд на скулящую и плачущую по углам толпу. — Но вас это не касается! «Наказание должно соответствовать проступку», — учил его в своё время Чу Ваньнин. Следуя этому учению, он медленно вырезал кишки лекарям, чтобы они на себе почувствовали страдания его мужа. Прислуга же Сун Цютуна получила куда более мягкое наказание. Изрезанные лица, отрубленные пальцы и порезанные низы животов. Изуродованные, неспособные ни родить ребёнка, ни работать, они кувырком летели со ступеней дворца, обречённые до конца своих дней скитаться по улицам и просить подаяния. Сун Цютуна, ставшего свидетелем всех расправ, он оставил в залитых кровью покоях, дав себе слово придумать, что с ним делать завтра. Идти обратно… было трудно. В разы труднее, чем когда он покидал павильон алого лотоса. Ноги словно наливались свинцовой тяжестью. А на плечах будто не броня, а гора. Даже дышать получалось с трудом. Похожим образом сдавливало горло, и лёгкие тяжелели, когда на поле боя он слишком долго дышал дымом от пороха. Или сожжённых им крепостей. Было тяжело. Хоть он и наказал виновных. Хоть он и выплеснул гнев. Хоть теперь никто и не осмелится даже посмотреть на его омегу. Было всё равно трудно. Совсем недавно он ждал появления чуда на свет. Выбирал имена, кормил сладостями, ждал, дышал, надеялся, сходил с ума. Был… был почти счастлив. А теперь… Наверное, небеса ненавидели его. Другого объяснения, почему они постоянно отбирали у него дорогих сердцу людей, он не находил. Во второй раз двери он открывал куда тише. Но в звенящей тишине даже это тихое шуршание казалось набатом. Чу Ваньнин стоял у большой лохани, от которой поднимался дымок и шёл запах лечебных трав. Увидеть омегу снова было… тоже тяжело. Тяжело настолько, что всегда твёрдые ноги подвели этого достопочтенного, и колени дрогнули, встречаясь с пыльностью и деревянностью пола. — Мо Жань! — голос омеги словно через толщу воды. Но твёрдый лоб столкнулся с твёрдостью чужого тела, а не пола. Тяжело. Тяжело! ТЯЖЕЛО! Но когда его лба коснулась холодная ладонь, а носа — знакомый запах яблони в цвету, стало чуточку легче…