Цветы, что не распустятся завтра

Жар был болезненным и проникал практически во все уголки тела. Неужели меч был отравлен? В конце концов, если его братец был настолько подлым, чтобы ударить исподтишка, то и отравить оружие вполне мог? Путь до дворца он преодолел с помощью заклятья, а после… А дальше всё вокруг загудело, словно потревоженный пчелиный улей. Стража, слуги, лекари. Сознание начало медленно уплывать, хотя он и не хотел его терять, боясь предателей в ханьфу прислуги. Но горький запах лекарств и болезненный жар окутывали, словно морок. В итоге он моргнул и больше не чувствовал сил открыть их снова. Только гул в ушах, похожий на ветер, когда он летит на мече. Однако, когда тонкого слуха коснулся до боли знакомый голос (пусть он слышался словно через толщу воды), он ощутил, как сознание проясняется, хоть он всё ещё не мог открыть глаз. — Уходи, твоя помощь не требуется. Кто-то что-то отвечает, но разобрать слова не получается. — Как только он очнётся, он сам навестит вас, если сочтёт нужным. После этого послышался какой-то малосвязный визг и звук закрытия дверей. Тасянь-Цзюнь приложил все имеющиеся силы, чтобы открыть глаза, но получилось только выдавить из себя приглушённый стон. — Мо Жань! Обеспокоенный вскрик — и что-то холодное и влажное ложится на лоб. Холод немного сбавил болезненный жар. Через пару минут он ощутил достаточно сил, чтобы наконец открыть глаза. Туман в глазах начал медленно рассеиваться, вырисовывая знакомый резко расчерченный силуэт. — Вань…нин… — язык не слушался, а горло горело. Только сейчас он понял, как сильно пересохло во рту. И словно по волшебству губ коснулся край пиалы, а чужая рука приподняла голову. Если бы это был кто-то другой, он бы ни за что и глотка не сделал, но это был его человек. Его омега. Поэтому он выпил. Вода или лечебный отвар? Вкуса он всё равно не ощутил… Это помогло. Не настолько, чтобы перестать тяжело дышать или чтобы болезненный огонь перестал разливаться от раны на животе по всему телу. Но всё же достаточно, чтобы туманный силуэт приобрёл больше чётких линий. И первое, что он сделал, — это опустил взгляд. Ему было страшно это сделать. Страшнее, чем получать мечом по животу от собственного брата. Страшнее, чем отправлять в бой с очередной школой. Страшнее, чем… Но живот всё ещё был на своём месте, так бесстыдно и так правильно натягивая белый шёлк, что даже широкий пояс не мог бы его скрыть. Все силы, которые у него ещё были, он направил в руку, чтобы дотянуться и ощутить… Это было реальностью. Шёлк одежд, уверенные толчки в ладонь и даже холод чужих пальцев поверх ткани. Это позволило дышать чуть легче. — Всё хорошо, — чужой тихий голос действует умиротворяюще. — Поспи, всё будет хорошо. И он действительно позволил себе снова закрыть глаза. *** Когда болезненный жар отступил, внутри разгорелся жар совершенно другого рода. Лезвие меча без имени сражает людей направо и налево. Ещё после прошлого восстания его гнев легко вспыхивал, стоило ему только заподозрить что-то со стороны генералов или министров, а теперь кровь рекой лилась по мраморным ступеням. Разумеется, он не собирался просто терпеть это! Он и без того слишком долго терпел этих тараканов — и в итоге они потеряли всякий страх! Поэтому по дворцу он ходил мрачнее грозовой тучи. Слуги, завидев такого своего повелителя, не то что глаз не могли поднять — натурально разбегались, только бы не попасть под горячую руку. Даже Сун Цютун, что первые дни докучал ему попытками прорваться в покои и проявить «заботу и почтение» своему супругу, сидел теперь у себя как мышь амбарная и носа не показывал. — Мо Жань! Знакомый голос заставил замереть на полпути. Чу Ваньнин стоял чуть поодаль и выглядел так, словно этот достопочтенный освежевал его любимого кота. — Какого чёрта ты стоишь здесь, продуваемый всеми ветрами? — уже привычно возмутился альфа. Хоть у него и не было реальной злости на омегу, но после собрания, где ему доложили о результатах расследования относительно очередного предателя и казнокрада… — Мо Жань, что ты собираешь делать с Сюэ Мэном? — придерживая одной рукой живот, омега неуверенно начал приближаться. — Мо Жань, ты же не… Ярость, что до этого тлела углями, сейчас вспыхнула в разы ярче. И теперь причиной этого был сам Чу Ваньнин. Рана, что ещё не до конца затянулась под одеждой, словно снова закровоточила. — Сюэ Мэн, Сюэ Мэн, Сюэ Мэн! Только о своём любимом павлинчике и беспокоишься! — поспешил выплюнуть весь яд в лицо омеге Тасянь-Цзюнь. — Так боишься, что я убью его и тебе будет некуда идти? Боишься остаться нищим на улицах? Чем больше он говорил, тем сильнее в нём разгоралось тёмное скользкое чувство. Сердце болело так, словно его зажали в железных тисках. Лицо омеги напротив, что всегда напоминало непроницаемую фарфоровую маску, сейчас искажалось, словно тому было физически больно слышать такое в свою сторону, но останавливаться он и не собирался. — Вечно беспокоишься о всяком сброде, но как насчёт этого достопочтенного? — спросил альфа и распахнул расшитые золотом одежды, демонстрируя свои раны. — Как насчёт ран твоего мужа, твоего альфы, Чу Ваньнин? Он шагнул навстречу, хватая омегу за руку и прижимая холодные пальцы к своим совсем свежим шрамам. — Мо Жань… — голос Чу Ваньнина дрогнул, но он всё равно продолжил. — Мо Жань, если ты убьёшь Сюэ Мэна, то у тебя совсем не останется людей, с которыми ты мог бы поговорить о прошлом. Поговорить о прошлом? Это что ещё за ерунда? О каком прошлом он должен говорить с павлином? О том самом, когда баловень судьбы был всеобщим любимцем и лучшим учеником своего учителя, в то время как Мо Жань всего лишь бедовым племянником главы? То время, когда он постоянно получал золотой лозой по спине и ногам? То время, когда сколько бы ни тянулся, сколько бы ни хотел, не мог бы дотронуться до… — Мне не нужно это прошлое, — с этими словами Тасянь-Цзюнь отбросил чужую руку. — Сейчас же возвращайся в павильон, пузо уже на нос лезет, а всё ещё шляешься тут, как младший слуга. Отдав свой последний приказ, Тасянь-Цзюнь поспешил покинуть место незапланированной встречи. Теряясь в коридорах своего мрачного дворца и в собственных мыслях. В прошлом и настоящем одна тьма. А в будущем… Будущее всего мира теперь в руках этого достопочтенного! И в его будущем нет места мятежникам и прочим тараканам. Он достаточно долго давал им всем поблажки — больше такого не повторится! Теперь Чу Ваньнину действительно будет некуда уйти от него. А маленький принц, который должен появиться уже совсем скоро… Ему будет принадлежать целый мир. Он никогда не узнает ни голода, ни холода, ни неуважения. Разве жизнь не забавна? Этот достопочтенный родился на улице и просил милостыню, а его сын родится во дворце — по праву рождения держа под пятой тех, кто когда-то плевался вслед его отцу. Улыбнувшись своим мыслям, Тасянь-Цзюнь сел за стол и принялся писать распоряжения. Необходимо решить все важные вопросы до рождения принца. *** Было тревожно, хотя всё шло по плану. Морозный воздух обжёг лёгкие, а алые блики зарницы ещё даже не появились на горизонте. Всё шло, как и планировалось. Армия была наготове, он отдавал последние указания слугам и стражам о том, чтобы с его омеги не сводили глаз. И чтобы лекари продолжали дежурства. Но было тревожно. То густое и липкое за рёбрами, что обычно появлялось, когда он замечал взгляды, брошенные на его человека, или когда на очередной подарок получал только холодный взгляд. Что-то с длинными путами, что-то терзающее сердце раз за разом. Оно снова шевелилось, заставляя гулко сглатывать и тяжело дышать. Но всё шло по плану — от переправы до движения войск. От предсказуемых действий противника до собственных, попадающих точно в цель ударов. Было тревожно, хоть всё и шло по плану. И даже проклятый братец со своим слащавым прихлебателем уже были примотаны к столбам, в ожидании своей участи. И лёд озера Цзычэн исходил паром от потоков духовной энергии и горячей крови, пролитой на него. Всё шло по плану, но было всё равно тревожно. Словно что-то, какая-то невидимая нить оплела его руку, не давая нанести последний удар. Заставляла слушать поскудное кукареканье павлина, обещающего все небесные кары. Но это тоже было по плану. И это, правда, уже стоило закончить. — Мо Жань! Окрик, заставляющий замереть. Голос человека, которого не должно быть здесь. Голос… Чу Ваньнин выглядел словно небожитель, спрыгивая со спины дракона. И откуда только тот появился? Но куда большее удивление у него вызвал появившийся в руках великолепный гуцинь. Иссиня-чёрное дерево, расцветающее ветвями божественной яблони, — а стоило изящным пальцам коснуться серебряных струн, как по всему озеру прошла волна духовной энергии. Слабой на самом деле, Мо Жань мог бы развеять её одной рукой, если бы в целом мог ожидать от давно потерявшего золотое ядро учителя таких фокусов. Однако этого оказалось достаточно, чтобы вервие бессмертных лопнуло, освобождая заклинателей. И блондин тут же помог куда более сильно раненому товарищу убраться. Точнее, едва ли не волоком его потащил. Кажется, он снова что-то кричал, но Тасянь-Цзюнь не слушал и не слышал. Перед ним был его человек. И это был не наложник Чу и даже не Чу Гуйфэй. Это был тот мужчина, которого он когда-то встретил под пагодой Тунъян. И уже много лет не видел. Его учитель, его Ваньнин… — Мо Жань, подойди! — командный голос, каким учитель в былые времена отчитывал его за плохо выученные уроки. И он был слишком ошарашен, чтобы не подчиниться. Цзюге растворился в серебряном свете, а на кончиках пальцев появилось мягкое свечение. Чу Ваньнин дотронулся до его груди, и словно всё тело наполнилось чем-то очень светлым и тёплым. — Ну вот, теперь твои раны излечены, не держи зла на брата, — совсем мягко произнёс омега. Тасянь-Цзюнь поднял взгляд от собственной груди и посмотрел на омегу перед собой. Губы омеги были совсем белыми, но лицо было невероятно спокойным и даже преисполненным. — Ах! Но тут же это лицо дрогнуло, и он схватился за живот. И тут же, словно морок спал с альфы, он схватил свою пару за плечи, придерживая от падения. И тут же на него нахлынула и злость. — Чу Ваньнин, какого чёрта ты здесь… — договорить он не успел. Чуткого носа коснулся тёплый запах. Опустив голову, он увидел, что снег под ногами омеги был мокрым от розоватой жидкости. Проглотив все слова, что рвались наружу, он подхватил свою пару на руки и, воспользовавшись заклятьем, тут же перенёс их во дворец. — Ах, Мо Жань… — Чу Ваньнин хватался за живот и прятал лицо в промокшем мехе его накидки. Хотелось кричать. Хотелось обвинять. Хотелось сказать, что всё это вина омеги, хотелось, но… Но он молчал, только спешил в павильон, на ходу призывая лекарей и слуг. Он ещё успеет сказать этому омеге всё, что думает об этом человеке и его мнимом благородстве, но сначала нужно позаботиться о другом. Сначала нужно позаботиться о юном принце и… Крик был оглушителен. Он сидел у изголовья кровати, держал его за руку и окутывал феромонами, но это, казалось, совсем не помогало. Весь мокрый от пота, Чу Ваньнин уже даже не был похож на себя. А тем более на того сошедшего с небес небожителя, каким он был на озере всего пару минут (или часов?) назад. Казалось, что каждая схватка, каждый натуженный крик забирает у него саму жизнь. Забирает, чтобы отдать маленькому принцу. — Ваньнин, держись, пожалуйста, я честно ничего не сделаю тебе или павлину, — не выдерживая вида всё более бледнеющего лица и всё более синеющих губ, уже совсем по-детски заскулил император. — Ты только держись… Заскулил, столкнувшись с тем, над чем у него не было власти. — Мо Жань… — выдохнул омега и откинул голову на плечо мужа. — Мо Жань… — Я здесь, всё будет хорошо, — промакивая покрытый испариной лоб, увещевал Тасянь-Цзюнь. Увещевал, хотя лица лекарей говорили об обратном. Хотя вода в тазах прислуги розовела и… — Мо Жань… — Чу Ваньнин схватился за его руку и заскулил от очередной особенно сильной схватки. — Мо Жань… В жизни и смерти я не обвиню тебя ни в чём… Только отпусти себя… Выдыхал слова из последних сил. А Мо Жань не понимал, зачем он это говорит. И почему даже в такой ситуации просит… — Сосредоточьтесь! — крикнул лекарь. — Головка уже прорезалась, ну же, тужьтесь! И Чу Ваньнин послушно напряг своё измученное тело. А дальше был целый калейдоскоп событий, запахов и слов. Кажется, всего за несколько мгновений в руках лекаря оказался крохотный комочек с чёрными волосами на макушке. Перерезание пуповины, шлепок и громкий крик малыша, который заставил одновременно замереть и выдохнуть от облегчения, обтирание того и закутывание в драгоценные шелка. — Поздравляю, ваше величество, это альфа! — один из лекарей торжественно вручил ему свёрток, в то время как другой всё ещё что-то делал между ног омеги. — Ваньнин, взгляни, это наш Лей! — Тасянь-Цзюнь упал на колени перед кроватью, протягивая свёрток омеге. И тот совсем обессилено улыбнулся и потянул руки навстречу сыну. — Мо Жань, я счастлив, — по высоким скулам побежали дорожки слёз, хотя Мо Жань мог поклясться, что действительно никогда не видел омегу настолько счастливым. А Лей, малыш Лей, словно почувствовав, что оказался в материнских руках, задёргал крохотным носиком, ища грудь. — Я счастлив, что смог хотя бы раз подержать на руках нашего сына. — Да что ты такое несёшь? — не выдержал Тасянь-Цзюнь, но его отповедь прервал новый крик лекаря. — Несите ещё полотенца и те зелья из Гуюэ, кровотечение не останавливается! Только сейчас Тасянь-Цзюнь посмотрел на покрывало под омегой, и оно всё было в крови. И все те тазы с водой… Мир начал сходиться на крохотных точках. На синих губах омеги, которые застыли в слабой улыбке. На том, как лекарь дёргано менял один инструмент на другой. На том, как прижалась крохотная головка к всё медленнее и тяжелее поднимающейся груди. — Заберите ребёнка и выйдите! — скомандовал лекарь, словно перед ним был не император всех смертных и бессмертных, а несмышлёный подмастерье. И он действительно забрал сына и вышел. Послушал, последовал, поспешил… выйти из пахнущей тёплой кровью комнаты. Снег кружился над дворцом. Прошло действительно много времени, потому что сейчас Тасянь-Цзюнь стоял в освещённом только фонарями дворе. Даже луны не было видно, оттого что небо затянули снежные облака. Он ближе прижал к себе свёрток, пряча сына от холода и от собственных страхов. — Всё будет хорошо, — качая сына, сбивчиво зашептал он. — Твой мама совсем не такой слабый, он справится… Непонятно, пытался он убедить ребёнка или самого себя. Он и сам, если честно, не знал, кого пытается увещевать больше. Но закончилось всё так же внезапно, как и началось. Двери за его спиной снова распахнулись. Пожилой евнух, еле переставляя ноги, перешагнул через порог. Его одежды были по локоть в крови, как и весь передник. Лицо было усталым и серым. Он тяжело опустился коленями на свежий снег и сложил руки в вежливом поклоне. — Мне жаль, ваше величество, — евнух упал лбом на покрытые снегом плиты. — Наложник Чу не пережил родов, этот недостойный… ничего не мог сделать. Это была морозная ночь. Пушистый снег медленно падал на землю. Но Мо Жаню казалось, что он услышал откуда-то раскаты грома, а после земля затряслась и ушла из-под ног, словно снова раскрылся разлом. Но ночь всё ещё была тихой и снежной. И только ворочающийся на его руках Лей не дал ему упасть. *** Мо Жань не мог и не хотел верить в то, как всё сложилось. Он смотрел на застывшее лицо с лёгкой улыбкой (только уголки губ подняты), тряс за плечи, тянул за волосы, кричал, угрожал и даже плакал. Но бессердечный омега продолжал неподвижно лежать. Он наполнял его тело духовной энергией, чтобы то не тлело, и каждый день приходил, чтобы узнать — пришёл ли в себя омега или нет. И каждый раз видел одну и ту же картину. Шёлк волос, разбросанный и запутавшийся в алых лотосах. Белое, словно из мрамора или воска, лицо. Руки, сложенные на груди. Совершенно неподвижная грудь… Он смотрел, и ему хотелось разорвать себя и целый мир в клочья. Он ненавидел этого человека, но это был его человек, и он хотел, чтобы тот жил! Жил! Только Лей удерживал его на краю бездны. Закрывая ночью глаза, утопив своё горе в очередном кувшине с вином, он не хотел просыпаться снова в мире, где больше не было его пары. Но продолжал открывать глаза — потому что в этом мире всё ещё был его сын. Лей же был очаровательным мальчиком, даже не ведающим о том, какая тьма и горе одолевают его царственного родителя. Он крутился в руках отца, стараясь ухватить бусины мяньгуана, зевал как котёнок, и с каждым днём узкие щёлочки глаз на пухлом личике всё больше напоминали материнские. А слуги и кормилицы наперебой хвалили маленького принца, говоря, как хорошо тот кушает и как практически не капризничает. Сун Цютун показательно горевал о «братце Чу», предлагал свою помощь в организации похорон и присылал всё новых кормилиц и слуг, чтобы те позаботились о принце. Разумеется, его щедрость не была оценена по достоинству. А, услышав про похороны, Тасянь-Цзюнь так рассвирепел, что едва ли на месте не прибил докучливого мужа. Того спасло только то, что на руках у альфы был младенец. Тасянь-Цзюнь был в ярости ещё долго. Как можно похоронить того, кто очевидно жив, просто… просто… просто не открывает глаз. Просто не слышит слов. Просто… не… дышит. Но ситуация, конечно, требовала решения. Поэтому, положив в гроб свадебный наряд, он всё же воздвиг наложнику могильный камень. Но в момент, когда нужно было написать эпитафию, он задумался. Какие слова он мог посвятить этому человеку? Бессердечный учитель? Гнусная мать? Сейчас у него была возможность выплеснуть в последний раз всю свою боль и всё своё негодование по этому человеку. Но вместо этого его меч вырезал не очень ровные иероглифы: «Нравственная супруга Чу». В самом прямом смысле он своими руками отказался от посмертного поругания имени своего мужа. Что, впрочем, не помешало ему тут же пойти в павильон Алого Лотоса и долго смаковать рассказ о том, какой же посмертный титул получил его драгоценный учитель. Он ждал, что бледные скулы вспыхнут румянцем от гнева, что густые брови сойдутся на переносице, как в былые времена. Он был бы рад даже брани. Но получал только молчание. Молчание — и снова не тающие на лице снежинки. *** Свою первую весну маленький принц Лей встречает окрепшим, розовощеким карапузом, уверенно держащим свою головку. И не менее уверенно старающимся стянуть с головы отца символ царской власти. Он с любопытством следит за миром вокруг себя: за распускающимися почками, за пахнущей прелым теплом землёй, за весело скачущими по веткам птицами и за красивым мужчиной, что лежит в пруду. Едва улыбаясь и роняя слюнки на отцовский рукав, Лей тянет ручки к матери, а тот… — Чу Ваньнин, у тебя действительно нет сердца? — тихо шепчет он, сидя на коленях, словно бы весенняя грязь его совсем не пугает. — Твой сын тянется к тебе, открой глаза, ты, проклятая деревяшка! В конце он всё же чуть повышает голос и, неосознанно выпустив феромоны, видит, как Лей вздрагивает и, начав нервно крутиться в его руках, заплакал. Тасянь-Цзюнь сразу же подобрался, успокаивая сына. — Тсс, Лей, прости, папочка не специально. Он снова отпускает свой запах, но уже не подавляющий, а мягкое облако, которое успокаивает принца. — Ты доволен, Чу Ваньнин? Твой сын плачет, а ты никак не помогаешь его утешить! — снова чуть рычит в сторону своей пары альфа. — Посмотри, какой он пухленький! — он демонстративно подкидывает карапуза, показывая, как тот вырос. Лей действительно мог похвастаться правильной детской пухлостью: его щёчки были круглыми и румяными, а животик мягким и круглым. — Ты обещал кормить его, обещал, что проведёшь с ним эти три месяца! Глаза щиплет, а голос становится докучливым, но он не позволяет себе ни проливать слёзы, ни позорно всхлипывать. Как и не позволяет сыну дотянуться до щупалец волос своей матери. Павильон он покидает, не добившись ничего, кроме начавшего недовольно сопеть и вертеться сына. А ночью был уже практически позабытый срыв. Начавшийся, как обычно, вечер с кувшинами вина закончился разгромленной комнатой. Он даже не помнил, в какой момент в глазах потемнело, а в груди зажёгся тёмный огонь. Он даже не был уверен, какие мысли были у него в голове в тот момент. Всё, что было, — это лишь жаркая тьма, а после тягучая пустота среди обломков. Время шло. Ветви, недавно покрытые лишь зелёной дымкой и цветами, покрылись мясистыми яркими листьями. Воздух становился всё более тёплым, дрожащим от стрекотания цикад и пения птиц. Но Лей, уже бодро ползающий и активно агукающий на всех вокруг себя, согревал замёрзшее сердце куда лучше, чем летнее солнце. И тем страшнее становились дни, когда солнце меркло. Лей заболевал. Лекари и няни наперебой старались убедить его, что ничего страшного не происходит, что дети часто кашляют. Но это только злило. Вернулось то же беспокойство, какое охватывало его каждый раз, стоило непокорному белому коту заболеть. История циклична. И вот снова в его руках его золотце, которое не хочет пить горький отвар, а он снова уговаривает его всеми возможными способами, обещая, что оно не горькое, а очень даже сладкое. Сун Цютун снова воркует рядом с ним, словно райская птица: — А-Жань, ты устал, — печальный вздох и нежное касание к плечам. Трогал бы он его так же смело, если бы знал, как сильно тому хочется отрубить эти руки? — Ты должен хоть немного поспать. Позволь этому недостойному Цютун позаботиться о маленьком принце. Подобострастно, словно вымаливая великую милость, омега тянул руки к нему. Тасянь-Цзюнь отвернулся и взглянул в медное зеркало. Отполированная поверхность явила ему мрачного жнеца: высокая тёмная фигура с осунувшимся лицом и тенями под глазами. Словно лютый мертвец, что пришёл навестить собственного сына. Настолько иррационально в его руках смотрелся завернутый в шелка малыш. — А-Жань, а если ты уснёшь и не удержишь малыша? — Сун Цютун в истинном ужасе прикрыл рот рукой. Будто его действительно до ужаса пугала мысль о том, что этот ребёнок может пострадать. — Убирайся. Тасянь-Цзюнь говорил тихо, не решаясь пугать криком только-только притихшего сына. Но тон его от этого не казался менее угрожающим. — А-Жань… — Сун Цютун снова собрался что-то сказать, но ему не дали такой возможности. — Убирайся, — повторил Тасянь-Цзюнь, укладывая сына в колыбель, что когда-то была вырезана его матерью. — Убирайся, если всё ещё дорожишь своей жизнью. Своей жизнью бывший главный супруг действительно дорожил, поэтому покои покинул быстро и без лишних церемоний. Разумеется, Мо Жань не мог знать о том, какую безобразную сцену в своих покоях устроил Сун Цютун: как летали предметы и сколько мальчишек-слуг ушло с красными от пощёчин лицами в этот вечер. Но его это и не волновало. Его не волновали даже увещевания министров, просящих аудиенции, что уж говорить о слугах? Весь его мир сошёлся на круглых щёчках, что горели от болезненного румянца. На янтарных глазках, что прятались за длинными ресничками. Той ночью он не спал. Было страшно уснуть и проснуться у остывшей колыбели. Однако даже самый могущественный заклинатель с самым сильным ядром не мог обходиться без сна и отдыха. Он отдал сына в руки евнуха Лю (единственного человека, которому доверял во всём дворце) и, отправив за Хуа Бинанем, позволил себе провалиться в глубокий липкий сон. Врачеватель снова оправдал своё имя. Лихорадочный румянец сменился здоровым. Вместо слёз и капризов вернулись улыбки и активное гуление. Тасянь-Цзюнь готов был осыпать золотом как самого врачевателя, так и всю секту Гуюэ. Чего, впрочем, не потребовалось. За свои услуги лекарь попросил лишь список ингредиентов — редких, трудно добываемых, многие из которых были дороже того самого золота. И дела во дворце медленно начали налаживаться. Кормилицы и прислуга снова наперебой хвалили Лея, который уверенно рос и набирал вес. А Тасянь-Цзюнь наконец занялся делами двора. Настроение императора было настолько благостным, что он даже позволил Сун Цютуну подбирать прислугу для принца. Хоть он и не хотел подпускать омегу слишком близко к сыну, но тот отлично справлялся со своей ролью: одной рукой направляя прислугу, а другой тряся над колыбелью погремушкой. Но радость была недолгой. Не прошло и месяца, как маленький принц снова захворал. На сей раз Мо Жань решил не ждать и снова вызвал Хуа Бинаня. Снова он уговаривал сына не выплёвывать горький отвар, снова не спал ночами, ловя каждый всхлип и тяжёлый вздох. Но, несмотря на быстрое вмешательство Хуа Бинаня, болезнь отступала медленнее. Сам лекарь объяснил это тем, что малыш ещё не успел окрепнуть. И велел сократить количество прислуги, обозвав всех «источником тлетворных миазмов». Нервы были на пределе. Днём он не спускал с рук сына, ночью, словно стражник, не отходил от колыбели. Если бы не старик Лю, он бы просто упал от изнеможения, потому что даже про еду и воду забывал, пока сыну не становилось лучше. Но фестиваль середины лета маленький Лей всё же встречает здоровым. Тот самый фестиваль, на который он так и не сходил с Ваньнином… Сменив царственные одежды и взяв повозку, в которой в своё время часто ездил учитель, он поднял сына на руки и начал медленно курсировать по украшенным фонариками и цветами улицам. Лей внимательно следил и приветливо махал кулачками многочисленным встречным. Парочка пожилых лавочников даже позволили себе несколько комплиментов, а один предложил карапузу ягодку танхулу, чем вызвал невероятный восторг у альфочки. Новые игрушки и вертушки — ему так хотелось бы подарить сыну целый мир. Но пока что альфочку куда больше интересовали фейерверки, что отражались в янтарных глазах. Он так надеялся, что в этот момент они будут втроём. Но… Уложив уставшего после долгой прогулки сына спать, он сам надеялся уснуть, но вместо этого снова открыл кувшин вина. Сон не шёл абсолютно. В итоге, прихватив ещё один кувшин, он снова отправился в павильон Алого Лотоса. Длинной дорогой… Он задержался у могильного камня с аккуратно вырезанными словами «Драгоценное дитя». У Лея мог бы быть сейчас старший брат — омега. Мысль, от которой он так долго и так старательно убегал, резанула словно ржавый нож. Их могло быть двое… Нет! Их могло бы быть трое! Их первенцу уже было бы около пяти лет. Он бы бегал по дворцу, наполняя мрачные своды звонким смехом, и весело лепетал бы обо всём на свете. И омега… Если бы он появился, то стал бы самым драгоценным цветком в империи. И он бы ни за что не был тем отцом, что выдаёт омегу замуж ради выгодного союза! Ни за что бы не был… Удержав просящиеся слёзы, он погладил холодный камень и двинулся дальше. Чу Ваньнин привычно встретил мужа холодным молчанием. Звёзды путались в щупальцах длинных волос. А алые лотосы, словно стараясь прикрыть своего хозяина, раскинули лепестки. — Чу Ваньнин, ты не пошёл с нами на фестиваль, — тяжело вздохнул он, садясь рядом. И хоть он снова «ругал» омегу, в голосе не было привычной злобы и отчаяния. — Ты отвратителен в роли матери, а я думал, что хуже, чем с ролью учителя, ты справиться ни с чем не сможешь. Он даже позволил себе лёгкую улыбку, опрокидывая в себя порцию сливового вина. Ветер качал деревья, а кваканье лягушек и стрекотание сверчков заменили рокот цикад и пение птиц. Тихая летняя ночь. Кажется, в его жизни уже были похожие ночи, когда он мог так же прийти сюда с вином и разделить выпивку и печали с омегой. Когда мог упасть головой на чужое острое плечо и позволить себе дышать спокойно, не ожидая удара в спину. Давно ли они прошли? — Знаешь… — нижняя губа дрогнула. — Знаешь, ты всё же бессердечен. Ведь если ты правда… ты правда мёртв… Последнее слово он произнёс совсем тихо, будто если скажет громче — оно станет слишком реальным. Всё станет реальным. — Ты ведь даже ни разу не приснился этому достопочтенному! — бросил он как обиженный ребёнок. — Почему ты ни разу не пришёл? Почему не навестил? Почему не спросил про Лея и ничего не сказал про… Предательская слеза всё же скатилась по бледной щеке. Но он не утруждает себя тем, чтобы стереть её. Вместо этого просто снова отпивает вино. И сладкий вкус испорчен солью в горле и горечью где-то в душе. — Я ведь скучаю… — произносит он, позабыв об обращении к себе в третьем лице. — Ненавижу тебя. Но слёзы его падали всё горше и горше. *** Густеющий от холода осенний ветер приносит вести о новых восстаниях. Собираться в новый поход невероятно трудно. Стратегии и собрания каждый день, а мысли только о том, как оставить сына во дворце одного. В итоге на полпути к цели он даёт распоряжения генералам, а сам с помощью пространственного заклятья возвращается во дворец. И возвращается очень вовремя. — Ваше величество! — слуги падают ниц и боятся поднять голову. Бестолковый лепет и просьбы о помиловании. Его сын на руках у лекарей, что втыкают в маленькое тельце серебряные иглы. И снова только дядюшка Лю находит в себе силы сказать, что же произошло. — Няня кормил принца, дал ему буквально две ложки каши, прежде чем серебро потемнело, — спокойно вещал он. — Он тут же вызвал лекарей, стражу и дал принцу как можно больше воды. Говорят, это помогло, юный господин выплюнул съеденную кашу. — Кто? — спрашивает он, едва сдерживаясь, чтобы прямо сейчас не убить всех, кто прислуживал его сыну. — Пока что стража допрашивает поваров и слугу, что принёс обед принцу. Няню тоже допросили, но… если позволите, господин, мне кажется, он бы не пытался спасти принца, если бы желал ему зла. Тасянь-Цзюнь только улыбнулся на это — совершенно не весёлой улыбкой. Ему в целом и не нужны доказательства. Не нужно ЕЩЁ доказательств. Каждый раз, когда он покидал дворец, происходили страшные вещи, и каждый раз в центре был один и тот же человек. Отдав напоследок лишь приказ молчать о его присутствии во дворце, он покинул покои и направился во владения своего бывшего главного супруга. На сей раз он не нёсся впереди себя. И не украшал стены разводами крови. Прислуга, что встречалась, лишь почтенно склонялась, молча выражая почтение. У самого входа в покои он на секунду замер: у неплотно закрытых дверей — звонкий омежий смех, такой странный и иррациональный во всём этом ужасе… Ведь не мог же омега, который так рвался выполнять роль матери, не знать, что его пасынок сейчас борется за жизнь. — Ах, ну правда, разве молочное имя этого несчастного совсем не работает, — Сун Цютун праздно возлежал на шёлковых подушках, качая чашку чая в изящной руке. А его прислужники, словно райские птицы, вились вокруг него, причёсывая его длинные волосы и подавая сладости. — Его мать передал ему не только свою неказистую внешность, но ещё и своё никудышное здоровье. Только этого должно быть достаточно, чтобы войти и вырвать язык, что мелет эту грязь. Но что-то заставило его остаться на месте ещё на пару мгновений. — Наследный принц-то часто болеет, — со вздохом сказал слуга, что причёсывал волосы омеги. — Точно, точно говорю — это из-за никудышного имени! — продолжил Цютун. — Его следовало бы назвать Сыэр или Бинъэр. Сдобрив свои слова ещё одним звонким смешком, он отпил из пиалы чай. И этого было вполне достаточно. Достаточно, чтобы молча распахнуть двери. Чтобы увидеть ужас в чужих глазах. В красивых персиковых глазах, так похожих на… Чем ближе подходил он, тем дальше в угол забивалась прислуга, и даже сам Сун Цютун словно с каждым шагом становился меньше. — А-Жань, ты… Когда ты… — быстро заблеял омега, поправляя одежду и волосы. — Мой супруг недоволен выбором своего мужа? — он наклонил голову чуть вбок. Так спокойно, будто спрашивал о цвете шёлка для нового наряда или фарфора для чая. — Я… я… Этот Сун… этот недостойный Сун… Как же я могу… — путаясь в словах и в длинных рукавах, он выглядел словно запутавшийся в занавеске воробей. Красивое лицо исказилось от страха и растерянности. — Я слишком долго спускал тебе всё с рук, — тяжело выдохнул, словно вина омеги была в том, что он изрезал платье соперника или отхлестал его личную прислугу. — Стража! И этот окрик заставил задрожать даже стены, не то что хрупких омег в комнате. Стража, повинуясь зову своего повелителя, сразу же наводнила богато украшенные покои. — Сун Гуйфэй замёрз. Согрейте масла и искупайте его в них, чтобы ему больше не было холодно, — усмехнувшись, произнёс император, будто отдавал не приказ о казни, а просил принести чай и закуски. — А-Жань, А-Жань, умоляю, это не я! Этот недостойный Сун совершенно не виноват в хворях принца! — Сун Цютун упал на колени и, хватаясь за полы мантии, принялся умолять о пощаде. — А-Жань, разве я бы мог навредить твоему сыну? А-Жань, этот Сун ведь тоже терял детей, умоляю, помилосердствуй, ведь тогда первый принц останется совсем без матери! Эти слова, что отлетали от стен, походили на стук гвоздей в крышку гроба. И Сун Цютун сам себе их забивал, даже не подозревая об этом. — А-Жааань… — золотые слёзы текли по красивому лицу, смешиваясь с тушью и белилами. — А-Жань, почему ты мне не веришь? Тасянь-Цзюнь лишь отдёрнул полы одежд из рук омеги и рявкнул на стражу: — Исполнять! И стража послушно подобрала растрёпанного и разбитого омегу с пола, уводя его. В тот вечер задний двор был наполнен запахом прогорклого масла, горелого мяса и коротким, но отчаянным вскриком боли. А маленький принц Лей уже к вечеру открыл глаза и снова пытался оторвать бусины с отцовского мяньгуана, чтобы попробовать их на вкус. *** После смерти Сун Цютуна и завершения следствия прислугу снова перебрали и сократили. Каждый претендент рассматривался так, будто ему предстояло работать с государственной тайной. Впрочем, на самом деле ответственность была куда больше. Нужно было не только присматривать и заботиться о юном принце, нужно было ещё и выносить постоянное присутствие Тасянь-Цзюня. Но несмотря на столь крупные перемены, в целом жизнь казалась всё той же. Со своей рутиной. И даже Тасянь-Цзюнь не изменял своим привычкам: днём занимался государственными делами и заботился о сыне, а вечерами с кувшином вина навещал своего учителя. — Он пошёл, — произнёс он несколько лениво, даже устало. — Так уверенно зашагал, прямо ко мне, представляешь? День был правда длинным и утомительным, однако он впервые за очень долгое время пил не от горя, а от радости. — Наш сын уже такой большой. Почему ты не хочешь встать и взглянуть на него? — он снова начинает канючить и отпивает из кувшина. — Ты скучаешь по нему? В ответ только холодное безмолвие и упавший с ветви усохший лист, что спланировал прямо на лицо омеги. Тасянь-Цзюнь поспешил убрать его, на секунду опаляя руку холодом чужого тела. Раньше он был тёплым. Даже горячим в его руках. Он думал, что так будет всегда, что у него будут силы и средства, чтобы навсегда оставить учителя подле себя. Но он ошибся… — Я… — он не произносит, что скучает, лишь отдёргивает руку от обескровленного лица и поднимает взгляд к небу. На редкость чистому для осени. С яркими звёздами. И ярче других — Юйхэн… *** В честь первого дня рождения сына Тасянь-Цзюнь организовывает грандиозный праздник. На улицах раздаются подарки для простого люда, а холодная мраморность дворца согрета светом фонариков и разогнана звуками музыки. Красные яйца и золотые украшения складываются в неподъёмные кучи. Лей в золотом шёлке уверенно хватает со стола кисть, и все, наблюдавшие за этим, заходятся восторгом и надеждой на мудрого правителя в будущем. Тасянь-Цзюнь с гордостью держит на руках сына, который уже потащил в рот кисть. И впервые со времён юности ему приходится прикладывать так много сил, чтобы не разреветься самым позорным образом перед своими подданными. Его маленький сынок, его Лей — он взял кисть. И когда он станет старше, у него не будет таких проблем, как у его достопочтенного отца, с учёбой. Наверняка он с величайшей лёгкостью будет поглощать самые трудные трактаты. И создаст кучу самых невероятных заклятий. И весь мир будет смотреть на него с восхищением, точно так же, как он сам смотрел на его мать… Праздник продолжается. Вино льётся рекой, танцы становятся всё ярче, а музыка веселее. Но сам император всё глубже погружается в меланхолию. И вскоре и вовсе покидает собственный приём, чтобы пойти и уложить хныкающего от усталости сына спать. Этой ночью он снова навещает учителя. Навещает, чтобы сказать, что выбрал их сын на своём первом дне рождения. И наконец позволить себе уронить пару слезинок на покрытые изморозью берега пруда. — Он выбрал кисть, — слова вырываются с паром и горечью. — Ты, наверное, тоже выбирал её… Ответом его снова не побаловали. Только птица покинула своё насиженное место, сбросив в пруд горсть снега и приводя замеревшую в ледяном спокойствии воду в движение. — Я ненавижу тебя, — хоть слова и были жестоки, слёзы по его щекам катились горькие и жгли, словно металл на остывшем воздухе. — Ты всегда забирал у этого достопочтенного всё самое хорошее, но чтобы даже собственного сына оставить без матери… Но жестокие упрёки не достигают цели. Красивое лицо — мраморная неподвижная маска. Впрочем, как и всегда. — Ненавижу. Повторяет он, прежде чем уйти. *** Атмосфера во дворце становится всё более невыносимой. Маленький принц хворает всё чаще. Перерывы между болезнями становятся всё меньше, лекарства помогают всё хуже. Тасянь-Цзюнь ходит по дворцу, словно грозовая туча. Прислуга трясётся от страха и часто просто сбегает. Шёпотом в тёмных углах дворца друг другу передают истории о том, как император снёс голову кормильцу принца, когда тот неаккуратно чихнул рядом с наследником. Министры ведут себя не лучше прислуги. Каждый раз, приходя на собрание, могущественные альфы тряслись от страха и плакали в своих повозках, если им удавалось покинуть собрание живыми. Ведь однажды за совет одного нерасторопного альфы привести нового главного супруга, чтобы у императора было больше наследников, Тасянь-Цзюнь вырезал весь его дом. Начиная с детей и наложников, прямо на глазах «советника», а после сжёг его поместье, не оставив даже камня на камне. Но ни строгость, ни жестокость не помогали. Лею становилось всё хуже. Даже Хуа Бинань в какой-то момент просто развёл руками и сказал, что остаётся только надеяться на силы самого принца и милость небес. — Чу Ваньнин, ты бессердечная деревяшка! — Тасянь-Цзюнь держал на руках сына и, стоя на коленях перед спящим непробудным сном омегой, ронял слёзы. — Твоему сыну плохо! Открой глаза! Ты должен ему помочь! Губы дрожали, как дрожало всё тело. Но он только крепче прижимал к себе сына, что горел огнём. — Умоляю, открой глаза. Ты ему нужен! Этот достопочтенный подарит тебе свободу, подарит всё, только… только открой глаза… Умоляю… Но разве мольбы и слёзы могут заставить трепетать сердце, что уже давно не бьётся? Земля вокруг пахла талым снегом, а небо было светлым и высоким. Зима уже прошла, а весна ещё не наступила. В похожий на этот день они узнали о том, что у них будет Лей. Как давно и как недавно это было… А теперь он на коленях умоляет мать утешить своё дитя. Ведь нет в мире ничего сильнее материнского сердца. Нет одеяла теплее, чем объятия омеги, что носил тебя под сердцем. Мо Жань верил, что если бы Чу Ваньнин был сейчас здесь, если бы снова взял на руки Лея, утешил его, прижал к груди — это было бы целительнее, чем все снадобья из самых драгоценных ингредиентов этого мира. — Ваньнин, ты же тоже его любил. И защищал… Ты должен защитить снова! Но ответа он не добивается. И просто заходит в павильон. Он запретил тут убираться, чтобы не уничтожить запах омеги. Но это не помогло — со временем он всё равно практически полностью рассеялся в запахи пыли заброшенного жилья. Но Лей всё равно успокаивался здесь чуточку легче, чем в царских покоях, словно что-то неуловимое и бесплотное так и осталось в этих тонких бамбуковых стенах, обклеенных бумагой. Что-то, что мог почувствовать лишь ребёнок. Что-то, что было следом человека, который носил его и дал ему жизнь ценой своей. Мрачная тишина встретила его неприветливо, но данная неприветливость никогда его не останавливала. Проходя мимо огромного запылённого медного зеркала, он мельком глянул на себя. Сколько он уже не спит? Щёки впали, а тени под глазами стали настолько чёрными, что казались нарисованными тушью. И сам он скорее напоминал тень самого себя. Если бы не горящий взгляд, то его легко можно было бы спутать с собственной марионеткой. Не снимая ни сапог, ни мантии, он забрался на кровать, сминая пыльное одеяло под собой. Он чувствовал, что его физические силы на исходе, но он не мог позволить себе сомкнуть глаз. Ему было страшно, что если он уснёт, то и Лей… Он не мог этого допустить. Его Лей, его сын, его золотце, всё, что у него осталось, всё, что ему оставил Ваньнин… Как он будет жить, зная, что не уберёг и его? Малыш словно почувствовал тревогу отца и снова завертелся в плотном коконе одеяла и начал тихо хныкать. — Тише, тише, папа здесь, — уже привычно начал он увещевать сына. Увидь кто его сейчас — и не узнал бы в кротком альфе императора, что наступил на всех бессмертных. Он достал из мешочка бутылочку молока, смешанного с лекарством, и попытался дать Лею. Но альфочка крутился, отказываясь принять хотя бы каплю, выплёвывая всё и отворачиваясь от соски. — Лей, пожалуйста, тебе нужно это, — увещевал он. И с горем пополам влил в сына пару ложек молока с сахаром и лекарством. Не то чтобы этого было достаточно. Но это было лучше, чем ничего. По крайней мере он мог снова прижать к себе сына и попытаться укачать его. За обтянутым тонкой бумагой окном разгорался закат. Алые лучи окрашивали редкие облака в ярко-розовые и оранжевые цвета. Дыхание малыша на его плече выравнивалось. Всё ещё чуточку свистящее, но спокойное. А ночь промозглого марта опускалась ещё медленнее, принося всё ещё по-зимнему холодный ветер, который свистел, как лёгкие его сына. Здесь не было жаровни или свечей. Мо Жань грел своего сына собственным телом, прижав к груди, впрочем, Лей в лихорадке был так горяч, что скорее он грел отца. На самом деле, Мо Жань мог легко позвать слуг, чтобы они зажгли свечи и принесли жаровни. Но почему-то этого не делал. Почему-то… Силы всё же подвели его. Больше десяти дней без сна, еды и отдыха. Больше месяца в страхе и попытках вылечить сына истощили даже сильнейшего из сильнейших. Его глаза всё же сомкнулись под мерное, чуть свистящее дыхание Лея. А когда утром непочтительное, жестокое солнце протанцевало к его лицу, заставляя зажмуриться и проснуться, он уже не слышал свистящего дыхания. И лихорадочного тепла тоже уже не было. *** Тасянь-Цзюнь открыл для себя новые уровни отчаянья и безумия. Каждый день он только и делал, что пил и плакал на берегу пруда, в котором теперь лежало два тела. Он уже не интересовался государственными делами, ему было плевать на новости о повстанцах. Плевать на всё. Ведь зачем ему переживать за империю, в которой больше не было ни его пары, ни их ребёнка? Кошмары преследовали каждую ночь. Но кошмар, в котором он просыпался, был куда страшнее. Однажды он даже решил нарядиться в одежды ученика пика Сышэн. Словно этот маскарад мог бы правда вернуть его в те времена, когда у него были и дядя с дядюшкой, и братец-павлин. И самый лучший шисюн, и самый любимый учитель в мире… Но он не мог даже заколоть волосы правильно. Рядом не было никого, кто бы мог сказать ему, как он делал это раньше. Рядом. Больше. Не было. Никого. Среди руин разрушенного им мира он остался один. И осознание этого одиночества грызло его изнутри, как трупный червь. Разрывало грудь тёмной яростью и болью. Он… уже не видел причин бороться хоть за что-то. И в один день, когда услышал про то, что все остатки уцелевших школ решили брать дворец Ушань штурмом, даже немного обрадовался. В конце концов это всё должно было закончиться, и давно. Отпустив прислугу, которая ещё не успела разбежаться, он выкопал себе могилу под раскидистой яблоней, положил рядом кувшин с вином и миску пельменей, привёл себя в порядок, а после просто пошёл в тронный зал. Яд, принятый им, действовал медленно, уничтожая внутренние органы один за одним. Но даже эта боль не могла сравниться с тем, что он испытывал, проживая дни без своей пары и сына. Переругивание с Сюэ Мэном, совсем как в былые времена. Его вечные попытки оправдать учителя. Того самого, что бросил и свою пару, и своего сына ради «долга учителя». Как смешно. Но ругаться сил не было. Последнее, что он сделал, — это отправил братца, что осмелился прийти к нему в одиночку, проститься с учителем, пока силы окончательно не покинули его. Откашлявшись тёмной кровью, ему пришлось хорошенько постараться, чтобы использовать заклятие и перенестись в собственную могилу. Всё тело горело болезненным онемением, в ушах шумело, а дышать было больно. Но если он о чём и жалел, наблюдая за тем, как ярко цветущие лепестки крабовой яблони кружатся над ним, так это о том, что за все свои злодеяния он даже в загробном мире не встретится со своей парой и детьми. Боль медленно отступала, уступая место тому самому шуму в ушах, а ясная весенняя ночь меркла в глазах… Но внезапно шум в ушах из ровного гула собственной крови превратился во что-то неоднородное и чужое. А нос уловил запах благовоний, которые он ненавидел. Скривившись и приложив немалое количество сил, Мо Жань распахнул глаза — и увидел… лицо. Симпатичный и совсем юный омега лежал рядом с ним. Неужели сон? И когда он успел притащить кого-то к себе? А Лей? Где Лей? Где Ваньнин? Оглядевшись, он понял, что это не его покои. И даже не павильон Алого Лотоса. Небольшая комната тонула в алом шёлке, а на спинке кровати шеями обнимались утки-мандаринки. «Что за чёрт?» — мелькнуло в голове прострелом боли. Сон? Или всё же сном было всё остальное?