Цветы, что не распустятся завтра

Было холодно. Эта зима в целом была очень холодной. Настолько, что порой Чу Ваньнину казалось, что он просто замёрзнет заживо, несмотря на тлеющие по углам жаровни и то… как старательно его тело согревали. А сейчас он снова шёл по каменным дорожкам, накинув на плечи накидку из лисьего меха. Холодный ветер всё равно пробирался под капюшон, прижимая плотный красный шёлк к лицу. Какая нелепость! И почему он по-прежнему прячет лицо? Можно подумать, в его жизни ещё осталось хоть что-то или хоть кто-то, перед кем он должен сохранять лицо! Всё, что было — утрачено, а всё, что есть сейчас — даровано грубой альфийской рукой и может быть отнято в любую минуту. И всё же он всегда отворачивался от слуг. И всегда скрывал лицо вуалью, покидая своё убежище. И сейчас это даже имело смысл. Сейчас он шёл к Тасянь-Цзюню. Шёл, зная, что альфа уже ждёт его. Зная, что он уже… Жар кольнул щёки не хуже холодного ветра. Придержав капюшон, Ваньнин прибавил шаг. Не имеет смысла убегать, как и не имеет смысла хоть чего-то бояться. Он сам на это согласился. Он даже… (какой стыд!) нарядился для этой ночи! У него есть цель, и он её достигнет. Но сначала нужно достичь покоев его… мужа. — Ой, братец Чу, ты тоже здесь? — Сун Цютун, облачённый в изысканный шёлк цвета цин, смеялся, как перезвон серебряного колокольчика. Смеялся кокетливо, поправляя волосы в элегантной причёске. Смеялся, поправляя несколько небрежно завязанное ханьфу, от чего его вид становился более лёгким и соблазнительным. Смеялся — и Чу Ваньнин чувствовал запах… запах омеги, практически вступившего в эструс. Он ничего не ответил. За него говорил стражник: — Сун Гуйфэй, вы должны уйти, повелитель… — Мне требуется помощь моего супруга! — капризно взвизгнул Сун Цютун, не дав бедному стражнику продолжить. — Что значит я не могу пойти к своему мужу? Чу Ваньнин по-прежнему молчал. Молчал и просто наблюдал за развернувшимся перед ним балаганом. Сун Цютун стоял, топал ногами и махал руками. И его прекрасное лицо кривилось от раздражения. В итоге тяжёлые двери покоев с раздражённым скрипом отворились, и на пороге предстал сам Тасянь-Цзюнь. Судя по осоловевшему взгляду, тот был уже… — А-Жань! — Сун Цютун схватил альфу за рукав и отпустил все свои феромоны. Даже стража чуть дрогнула и отошла в сторону. — А-Жань, они не пускают меня к тебе, а мне так нужно… — с придыханием начал омега. И на секунду Чу Ваньнин увидел, как альфа дрогнул. Как его чуть поплывший взгляд задержался на пухлых губах в алой помаде… — Мо Вэйюй! — Чу Ваньнин не кричал. И не капризничал. Даже ногой не топнул. Ему это и не нужно. Одного его твёрдого голоса достаточно, чтобы с альфы словно спал морок. Тасянь-Цзюнь одним движением скинул с себя руку омеги и оттолкнул своего некогда главного супруга. А после понадобилось всего пару секунд, чтобы Чу Ваньнина затащили в покои и захлопнули двери с рычащим приказом никого не впускать. — Мой Чу Фэй заревновал? — насмешливо промурлыкал альфа, удивительно мягко развязывая завязки на плаще и стягивая его с омеги. Под белым мехом его ждал алый шёлк, расписанный золотыми бабочками. Наряд, столь сильно похожий на его свадебные одежды… Сработал превосходно! Огонь в глазах альфы, его руки, тут же прижавшие Чу Ваньнина к сильному, словно выточенному из камня телу. — Ревновал же, золотце? — продолжал с восторгом шептать Мо Жань, покрывая его лицо поцелуями. А Чу Ваньнин лишь замирал в его руках, подставляясь под ласку. Ревновал ли он? Он не имел на это права — ни как учитель, ни как наложник. Но ему было неприятно видеть эту картину. Какой альфа в гоне смог бы отвернуться от омеги в жаре? Какой не повёл бы носом? — Да… — шепчет он, когда губы альфы опускаются на шею. Шепчет, потому что это то, что он хочет услышать. Шепчет, потому что он пришёл сюда как раз для этого. Шепчет, потому что это правда было проявлением жалкой омежьей ревности. Выходкой. Совсем как тогда, когда он сказал Сун Цютуну доносить ребёнка до срока. И разумная часть мозга говорила сейчас, что ему это (как и тогда) аукнется. Что омега не стерпит такого унижения. Но с другой стороны, Ваньнин понимал, что теперь статус Сун Цютуна изменился. Между ними больше не было такого разрыва. Первый муж императора больше не носил шпилек с фениксом. И на его шее не было метки, а значит… Ваньнин главней! Но и страхи, и беспокойства он сейчас откладывал подальше. Ведь довольный его ответом Мо Жань подхватил его на руки и понёс в сторону ложа. Укладывал бережно, словно выточенную из самого тонкого хрусталя статуэтку, и освобождал от одежд, словно разворачивал драгоценный подарок. Цеплял ногтем бусины сосков, сжимал бёдра в плотной хватке, словно примеряясь, покусывал ключицы… — Мой Чу Фэй… Ваньнин… Золотце, — Мо Жань захлёбывался словами, покрывая нефритовую тёплую кожу под собой поцелуями и укусами. — Ты был таким требовательным всего пару минут назад, так от чего ты сейчас так дрожишь и робеешь? Снова усмехнулся альфа, стягивая с наложника последний лоскут алого шёлка. — Как я могу что-то требовать от тебя? — глотая ставшую горячей слюну и собственный стыд, проговорил омега. — Разве мне не положено лишь принимать то, что мой супруг готов дать мне? Чу Ваньнин сам не верил, что говорит это. Называть собственного ученика мужем! Где таких бесстыжих видали? Но Тасянь-Цзюнь доволен его ответом. Он рычит и снова прижимается всем телом. И животные поцелуи, похожие на попытку забрать себе весь чужой воздух, заставляют голову кружиться, а низ живота — потяжелеть. — Опустите полог, мой повелитель… — шепчет он, стараясь отдышаться. — У нас впереди вся ночь. Альфа усмехается и действительно отстраняется, чтобы опустить полог и скинуть с плеч свой халат. У них впереди не только эта ночь. И он должен быть сильным, должен вынести и принять всё, что ему даст его муж. Должен, да… *** То, что семена, посеянные той ночью, дали плоды, он узнает гораздо раньше, чем пальцы евнуха лягут на запястье. Узнает по учащающемуся головокружению и слабости. Лишившись золотого ядра, ему часто приходилось испытывать на себе… неприятные последствия. Частые простуды были обычным делом. Но когда в один день он почувствовал приближение лихорадки, а на следующий был в полном порядке… Он испытал лёгкую меланхолию. С одной стороны, он должен был радоваться. Ведь всё вышло так, что он на шаг ближе к свободе, но в то же время сердце тяжелело. На поляне, недалеко от дома, стоит могильный камень. Камень без имени. Камень, посвящённый ребёнку, который так и не успел сделать даже вздоха. И он не мог не думать о нём. Не мог не бояться. Не мог не думать о том, что сейчас… Сейчас, если бы он родился как положено, ему было бы всего четыре месяца. С его глаз бы уже спала муть, он бы уже достаточно окреп и даже сам бы держал головку. Наверное, и к лучшему, что он не родился. Если бы он был омегой, то… то, вероятно, был бы крайне несчастен. Верно! Несчастным. Чу Ваньнин не был родителем, от которого он мог бы получить красивую и нежную внешность. Он бы не мог подарить ему даже безопасность в этом проклятом дворце! Но самое главное — это то, что он всю жизнь боялся бы, что его сын проживёт жизнь, так похожую на его… *** Было жарко и одновременно холодно. Чу Ваньнин не мог бы сказать наверняка, чего было больше. Но было плохо. Знакомое чувство. Интересно, что на сей раз его подкосило — тот лёгкий дождик, под который он попал, возвращаясь с поляны, или всё же дело было в том, что пару дней назад он задремал в беседке прямо на каменном столе? Он не знал. А гадать не было ни сил, ни желания. И вообще мысли сейчас в голове шевелились с трудом, как детали заржавевшего механизма. Он пребывал где-то на грани между беспокойным сном и не менее беспокойной явью. Сейчас он не был бы способен даже поднять руку. А всё, что он ощущал — это сухость на губах и во рту. — Какая жалость, — голос, от чего-то знакомый, пробился сквозь пелену жаркого тумана в голове. — Тебе стоило умереть ещё тогда… Слова. Понятные по отдельности, но никак не складывающиеся в сознании в единую картину. Только ощущение приятно прохладных пальцев на лбу. И край пиалы, приставленный к губам. Живительная влага. Пару глотков он делает просто автоматически, даже не чувствуя вкуса, но уже третий сообщает ему, что пьёт он несусветную горечь. Это заставляет закашляться, выплёвывая остаток. Жидкость, какой бы дрянной на вкус она ни была, всё же приносит лёгкое облегчение. Не настолько, чтобы он действительно мог бы открыть глаза или поднять руку, но… — Ах, Чу Ваньнин… — разочарованно усталый голос звучит над ним мелодично. — В твоих же интересах не открыть глаза. Прохладные пальцы скользят по подбородку, собирая горькие капли. И Чу Ваньнин ощущает запах. Смутно знакомый. Но остатки сознания уплывают раньше, чем под веками нарисуется тонкий силуэт обладателя этого запаха. Раньше, чем обмякшие губы смогли выдохнуть имя. Имя человека, который никак не может сейчас находиться здесь, потому что уже давно… *** Всё было по-другому. Он сам не давал истории повториться, хоть это и было трудно. И больно. Больше на его коленях не засыпали, ища покоя и спасения. И он больше не играл бесполезных, без его духовных сил, мелодий очищения. Но это правильно. Он сам отрезал себе пути, отказавшись завершать колыбель из грушевого дерева и вручив бывшему ученику свиток с именами. Он сам не позволял себе иллюзий и надежд. Не позволял… забыть и забыться. В прошлый раз он был слишком беспечным. Позволил себе поверить в то, что… всё может быть по-другому. Быть по-настоящему. Глупец! И его глупость обернулась трагедией. Рука сама по себе легла на живот, только начавший округляться, но на его субтильном теле и это было заметно. Совсем недавно этот живот был плоским. Совсем недавно он раскрыл глаза в ужасе, смотря на то, как одеяло больше не… не натянуто бесстыдно и вульгарно высоко вверх. И та тяжесть, что он ощущал, что давила на все внутренности, исчезла. Оставив только пустоту и боль. Больше её не будет. Он так решил. Он долго плыл по течению. И заплатил за это слишком много. Больше он не позволит. Не позволит забирать у себя детей и забирать душу у любимого ученика. И если для этого ему снова придётся стать предателем в глазах Мо Жаня… пусть. К этой роли он уже давно привык. Так он думал. Но жизнь — любитель иронии. Каждый раз сталкивала лоб в лоб с препятствием. И из каждого столкновения он выходил с разбитым лбом. «Чу Ваньнин, у тебя действительно сердце из камня? Собираешься бросить собственного ребёнка? Впрочем, что стоит ожидать от человека, что однажды бросил умирать ученика!» Яд чужих слов обрушивался на него как град. Темно-фиалковые глаза метали в него молнии. Но он всё равно приходил. Приходил всё время. Приходил, как потерянный щенок, ищущий след матери. И всё, что оставалось Чу Ваньнину, — это каждый раз проглатывать яд с обидой и слезами и отворачиваться. Какая разница, если больно? В конце концов, Мо Жань уже привык его ненавидеть, это не что-то новое. Но если он снова позволит им обоим потерять себя в иллюзорном, тихом, нужном, нежном ожидании… всё будет напрасно. И всё же он допускает однажды ошибку. — Разве я не должен выкормить его? — вопрос иррациональный, ненужный, не… Мо Жань смотрит на него тем же растерянным взглядом, какой он видел ещё в бытность учителем. И Чу Ваньнин молится. Молится всем богам, чтобы растерянное выражение лица сменилось на другое. Он впервые жаждет увидеть лицо ученика перекошенным от гнева. Впервые жаждет оскорблений и яда. Хочет услышать рычащее, недовольное: «У маленького принца будут лучшие кормильцы, зачем ему молоко такой никудышной матери?» Ждёт, молится, надеется, но… как всегда напрасно. — Вот именно! Ты должен сделать хотя бы это для своего ребёнка, Чу Ваньнин! — словно очнувшись, кричит на него альфа. И это уже привычно. — Этот Достопочтенный запрещает тебе покидать дворец ещё три месяца после рождения принца, чтобы тот мог пить материнское молоко! Озвучив это как очередное наказание, Тасянь-Цзюнь покинул его скромный павильон. Покинул, дав выдохнуть на пару мгновений. Выдохнуть от чужих феромонов и ненависти. Впрочем, вскоре он всё равно вернулся… *** Чу Ваньнин с большим трудом разлепил глаза. В последнее время почти всё давалось ему с большим трудом. А после ночи с… супругом, ему и вовсе могло показаться, что последние силы и желание жить покинули его тело вместе с потом, слезами и спермой. Но позволить себе праздно валяться он не мог. Невзирая на… своё положение. Положение, которое вообще-то предполагало то, что омега должен проводить дни в праздности и радости. Но он бы не мог уважать себя, если бы правда позволил себе такой образ жизни. «Ты всё ещё способен уважать себя, Чу Ваньнин?» Простреливает голову вопросом. Он даже замирает всего на секунду дольше положенного, затягивая широкий пояс на быстро растущем животе. Прислуга уже принесла воду для умывания и завтрак… Смотря на своё отражение в зеркале, Чу Ваньнин… не то чтобы хотел расцарапать себе лицо (если бы действительно хотел, то просто бы открыл в очередной визит двери Сун Цютун), просто… просто с каждым днём он всё меньше узнавал в отражении себя. Резко расчерченное лицо в зеркале, которое природа не наградила ни должной мягкостью, ни нежной красотой, оставалось тем же. Его нос с высокой перегородкой, который всегда казался ему слишком длинным, тонкие губы, острый подбородок — всё это было бесконечно его. И бесконечно же чужое. Слишком многое произошло, чтобы он мог узнавать себя… Приятный аромат от стола вызывал лишь дурноту, но он должен был есть. И должен был пить лекарства. В последнее время его здоровье начало сильно сдавать. Хуа Бинань объяснял это сильным отравлением и наступившей практически сразу после первой — второй беременностью. Точнее третьей, после второй… Чу Ваньнин поджал губы и сел за столик, отправляя в рот клейкий рис. Он ел не сам — он кормил ребёнка. Он должен выносить и родить этого ребёнка. Да и лучше бы, чтобы он был альфой, потому что… Хоть Мо Жань и сказал, что не будет не рад омеге. Но омега не унаследует престол. И это может стать ещё одним поводом… его задержать. Рука легла на живот. Уже совершенно автоматически. Совершенно правильно. Мо Жань уже не первый год обвиняет его в бессердечии. Но если у него правда нет сердца, то что так сильно болит каждый раз? Впрочем… Мо Жань имеет право на любые оскорбления в его сторону. Имеет право на любые претензии в его сторону. Ведь в конце концов, разве не меняет он собственную свободу на собственного же ребёнка? Но… Какие у него ещё варианты? Когда он узнал про то, что его любимый (ох) ученик проклят, он только и делал, что искал способ избавиться от цветка в сердце, что отравлял душу и разум. Но у него не было даже духовного ядра! Мелодии очищения души и сердца были просто красивой музыкой без его духовной энергии. А старые пыльные трактаты были абсолютно бесполезны. К тому же за этими стенами он связан по рукам и ногам. Если же он больше не будет пленником, то там, за стенами дворца Ушань, возможно, если он найдёт Сюэ Мэна, то… Вряд ли тот его простит. Вряд ли хоть кто-то простит его. В конце концов, это не оправдание всем его деяниям. Но если не ради него, то хотя бы ради того, чтобы избавиться от тирана и прекратить кровопролитие… Это его последняя надежда. Последняя надежда спасти Мо Жаня… Но в последнее время всё стало таким сложным. Срок его отбытия уже увеличился. Сун Цютун ошивается под его дверьми, словно один из стражников, а его собственный организм словно пытается уничтожить сам себя. А теперь ещё и… — Лей… — слетает с губ короткое и ёмкое имя, которое он сам вписал в тот свиток. И некто под слоями шёлка уверенно толкнулся на этот зов. Словно имя правда пришлось ему по вкусу. И это должно было добавить решимости. Ведь теперь у него есть имя. Теперь он защищает не безымянный плод. Он защищает сына. Лея… И ему чертовски страшно. Чертовски страшно, что его сил просто не хватит… *** Чу Ваньнин честно не знал, зачем он продолжает листать пыльные фолианты, которые не говорят ему ничего нового. Но это стало рутиной. Как и визиты Тасянь-Цзюня. Каждый день — на пару часов, чтобы принести сладости и прощупать толчки принца под кожей. Через день — чтобы устроить скандал. Раз в три дня — чтобы утолить свою похоть. Впрочем, если бы его похоть утолялась так просто, едва ли он бы понёс так быстро… Но думать об этом не хотелось. В конце концов, альфа сам сказал ему, что дела внутреннего двора его не касаются. Так почему он должен думать о том, кто греет постель императора в этот вечер? Но он думал. Видимо, за годы, проведённые в столь унизительном статусе, он правда стал наложником до мозга костей. Другого оправдания иррациональной ревности он не мог найти. А порой даже приходилось мысленно отвешивать себе пощёчину, когда он пытался учуять на одежде или на коже альфы чужие феромоны. Он не должен был тратить свои моральные и физические силы на бесплодную ревность, но… Но он продолжал метаться между жалкой сентиментальностью и попытками отгородиться от всего происходящего. И терпел поражение и в том, и в другом. *** Когда первые осенние дожди оросили землю, а холодный сырой ветер постучался в обтянутые тонкой рисовой бумагой окна, Чу Ваньнин снова заболел. Впрочем, в этот раз он болел не так уж сильно. Температура не поднималась так уж высоко, и он даже не проваливался в беспамятство. Хотя и спал большую часть дня, поднимаясь с постели разве что для того, чтобы принять горькие отвары и влить в себя жидкую кашу (ничего другого он есть просто не мог). Мо Жань всё так же приходил. Пожалуй, можно было бы сказать, что он практически поселился в павильоне Алого Лотоса, уходя только на каждодневные собрания, а иногда и их отменяя. Они не говорили. Чу Ваньнин понимал, почему, в конце концов, каждый второй разговор заканчивался ссорой, а у него правда не было сил, чтобы… скандалить с мужем на равных. Поэтому просто безропотно принимал из рук лекарей отвары, а из рук мужа — засахаренные фрукты, чтобы их заесть… — Почему ты такой слабый, Чу Ваньнин? — вопрошал Тасянь-Цзюнь, устроившись на краю кровати и мерно поглаживая выпирающий под одеялом живот. — Разве этот достопочтенный плохо заботится о тебе? Разве он не дарил тебе самый тёплый мех и не приказывал подносить самые питательные блюда? Разве твой муж не старался, чтобы у тебя всегда был доступ к самым лучшим лекарствам? Каждое слово он сопровождал мерным поглаживанием. И даже привычной насмешки в голосе не было. Казалось, альфа действительно искал ответа на эти вопросы. Дождь стучал по крыше — мерный и сильный, а в комнате было тепло от жаровен и пахло лекарствами из курильниц. В небольшой, полутёмной комнате, отделённые от целого мира стеной дождя… так мирно и уютно. Словно они оказались в совершенно другом мире. В мире, где между ними не пролегли годы непримиримых обид, боли и унижений. Сейчас в комнате не было опальных учителей, не было оскорблённых учеников, не было предателей и преданных тоже не было. Был альфа, что дрожа увещевал своего тяжёлого омегу в недуге. И Чу Ваньнин поверил. Поверил, что сейчас у него есть право протянуть руку и коснуться чужой бледной щеки, проводя по ней пальцами, словно он всегда был нежным и отзывчивым супругом. — Нет… — шёпот вырывается из тонких губ с горячим дыханием. — Мой муж хорошо обо мне заботится. Просто этот недостойный… слишком слаб. Он видит, как сверкают фиалковые глаза под мяньгуаном. Ощущает, как его ладонь накрывает чужая — широкая и тёплая, прижимая ближе к лицу. — Ты не можешь выдержать борьбу даже с осенним ветром, как же ты сможешь принести в этот мир маленького принца? — хоть в голосе и начала проскальзывать насмешка, он всё ещё оставался мягким, даже нежным. Чу Ваньнин мысленно усмехнулся. — Это бремя, которое должны нести все омеги, — только и вздохнул Чу Ваньнин. Мо Жань распахнул губы и тут же снова их сомкнул. Что он хотел сказать? Хотел выразить сожаление, что не может разделить эту ношу? А может, очередное ехидство, что омега заговорил наконец-то так, как и полагается благородному наложнику? Чу Ваньнин не знал, да это и не важно было. Пока их от мира всё ещё укрывала стена дождя, а жаровни дарили тепло, он просто позволил себе маленькую слабость и снова заснул в руках своего мужа. *** Сун Цютун больше не приходит сам. Зато присылает слуг. И обычно Чу Ваньнин просто разворачивает слуг с дарами, хоть это и неуважительно. Но он скорее откусил бы собственный язык, чем принял бы что-то от… от супруга своего мужа. И дело не только в личной неприязни. Этому омеге он доверял, как дремлющей на камне гадюке. А выискивать стекло в пирожных и проверять, не напитаны ли ядом шелка, он не имел ни малейшего желания. Зато подобное желание, судя по всему, было у Тасянь-Цзюня. По своему обыкновению тот был раздражён, но выплёскивать своё раздражение решил не на омегу или утварь, которая и так менялась слишком часто, а на незваных гостях. Прислуга Сун Цютун явно не ожидала, что их в целом пустят, а уж увидеть своего правителя… Чу Ваньнин даже искренне посочувствовал тому омеге, что был явно старшим в этой делегации. Потому что именно ему приходилось держать на лице почтительную улыбку, раскрывая один сундук за другим и разворачивая свёртки. — Эти погремушки сделаны лучшими мастерами из чистого серебра! — заливался соловьём омега, которому было сильно за сорок. Впрочем, возможно, он был моложе, просто приобрёл слишком много седых волос на этой службе. — Наш хозяин говорил, что только такой перезвон достоин слуха наследного принца! Элегантно похвалил он своего господина. Чу Ваньнин без особого интереса смерил набор из пяти погремушек, а вот альфа задержался и рукой, и взглядом на каждой. И, если Чу Ваньнин правильно понял действия бывшего ученика, явно пропускал сквозь тонкую вещицу духовную энергию. — А взгляните, какой тонкий рисунок на этом барабане! — на сей раз из нефритового ларца появилась вертушка, расписанная золотым карпом. — Наш хозяин лично вышивал не один вечер, чтобы рисунок мог радовать глаз принца! Барабанчик действительно был красивым. И золотой карп на нём горел ярче солнца. На первый взгляд игрушка была лишена всяких изъянов. Да и на второй тоже… Тасянь-Цзюнь тоже явно не находил ничего подозрительного в игрушках. Однако, несмотря на это, лицо его было по-прежнему хмурым. Чу Ваньнин только и мог, что вздыхать и закатывать глаза на это. Благо вуаль позволяла ему такую непочтительность. — А этот тончайший шёлк можно использовать и для пошива одежд, и для пелёнок для драгоценного принца! — уже более уверенно вещал слуга, разворачивая свёрток мягкой, словно паутина, материи. И цвет… Золото. Как и любит Мо Жань. Сам бы Чу Ваньнин ни за что бы не обернул сына в такую вульгарность. Но Сун Цютун словно знал, кто будет одобрять подношения. И не промахнулся. Мо Жань сначала на секунду застыл, после потянул руку к тонкой материи пальцами. На секунду даже складка между бровями самодержавного правителя разгладилась, будто бы он правда был восхищён тонкостью и мягкостью на своих пальцах. Но Чу Ваньнин слишком хорошо знал своего мужа. И интуиция подсказывала ему, что это только затишье перед бурей. — Хм-м, — задумчиво протянул альфа и резко поднял тёмный взгляд на прислугу. А после — всего секунда, и тонкая ткань уже царапала лицо главы чужой прислуги. — Ах! Ваше вел… — всхлипывал омега, цепляясь за рукава своего повелителя. — Что такое? — с тёмной веселостью спросил Тасянь-Цзюнь, своей широкой пятернёй закрывая всё лицо омеги. — Это же просто шёлк, в нём нет ничего такого, разве нет? Так от чего ты так трясёшься? — Мо Жань! — Чу Ваньнин тут же подорвался с места (по крайней мере старался сделать это с максимальной возможной для себя скоростью) и схватил мужа под локоть. — Прекрати пугать прислугу! Тасянь-Цзюнь смерил мужа гневным взглядом, но слугу правда отпустил. Растрепанный, с размазанным по лицу макияжем, тот рухнул на колени, прося прощения. — Молю, простите, этот недостойный! Этот недостойный! — задыхался словами слуга. — Поднимитесь, — скомандовал Чу Ваньнин со всем спокойствием и достоинством, какое у него только было. Слуга покорно оторвал лоб от его ног, но с колен не поднялся и руки всё держал в вежливом жесте. — Передайте старшему братцу Сун, что я очень благодарен за дары, но принять их не могу, потому что… — Чу Ваньнин перевёл взгляд на альфу, что всё ещё стоял, сминая ткань в руках. — Потому что мой супруг желает сам одаривать своего наследника. Прислуга сразу же раскланялась и, захлопнув сундуки, удалилась с такой скоростью, словно за ними гнались бешеные собаки. Чу Ваньнин тоже поторопился стянуть с лица шёлковую накидку. — Ты слишком милостив с этими тараканами, — прорычал альфа. — Эта тряпка! Он протянул отрез драгоценного шёлка, который не решились забрать слуги. — Она вся воняет травами, вот увидишь, завтра всё его лицо будет в язвах! — Ты думаешь, Сун Цютун такой глупец, чтобы от своего имени послать такой подарок? — Чу Ваньнин вопросительно вздёрнул свою прямую бровь. — А если и так, то теперь у тебя есть доказательство. Почему ты всё ещё злишься? Вместо ответа альфа только пнул низкий нефритовый чайный столик и покинул павильон, явно опасаясь очередной ссоры. А Чу Ваньнин спокойно выдохнул. В целом две проблемы устранили друг друга, наверное, тогда можно считать день удачным? А через пару дней старик Лю посетовал на то, что Тасянь-Цзюнь извёл трёх дегустаторов каким-то отрезом шёлка, чтобы узнать, что травяной запах был всего лишь защитой от моли. О том, что тогда от ткани исходил запах не только трав, но и белых цветов — аромат Сун Цютуна, Чу Ваньнин решил промолчать. *** На самом деле Чу Ваньнин привык быть в изоляции. Не только от людей, но и от информации: всё, что происходило во дворце, доходило до его ушей с приличным опозданием, а что уж говорить про дела за каменными стенами? Но про то, что Тасянь-Цзюнь собирается в инспекцию, он узнал пугающе заблаговременно. После той диверсии и предательства одного из генералов он очень старательно перебрал своих служащих. Было трудно не узнать, сколько голов тогда улетело. Но так же началась и локальная чистка: органы местного самоуправления тоже подверглись жесточайшим проверкам. И теперь император собирался на инспекцию как раз в ту область, где, по слухам, чаще всего ошивались повстанцы. Как сказал сам Тасянь-Цзюнь: «Нужно разобраться не только с крысами, но и с котами, что не могут их поймать!» Чу Ваньнин старался не дрожать и вообще ничем не выдавать своего беспокойства — своего страха, что одним из «крыс» окажется его ученик. Просто разливал чай, как полагается самому порядочному наложнику. Но Тасянь-Цзюнь всё равно заметил его тёмную молчаливость. И сам замолчал. И всё внутри замерло в этом густом молчании с запахом бутонов роз под этим цепким взором. Он ждал. Ждал очередных жестоких слов, ждал новой вспышки ярости, ждал, что альфа вскинется снова, обвиняя его в бессердечии, в том, что даже сейчас его мысли заняты другим альфой. Но вместо этого… — Как думаешь, ты сможешь поехать со мной? Странный вопрос. Чу Ваньнин отвернулся, смотря в окно. Облетевшие деревья мрачными тенями окружили павильон в оцепенении, а низкое небо с тяжёлыми тёмными облаками обещало то ли скорый дождь, то ли первый снег. Рука сама собой легла на живот — теперь его не получалось спрятать ни за широкими поясами, ни за кучей слоёв одежды. И в ответ на это прикосновение он ощутил весомый толчок. Такой неугомонный — словно малышу уже было тесно в клетке материнского тела. Чу Ваньнин покачал головой. Сейчас ему было трудно даже встать с постели и сделать самые простые вещи. Там он будет только обузой. Не говоря уже о том, что срок подходил, а мысль о том, что ему придётся рожать где-то на постоялом дворе, в окружении чужих… Тасянь-Цзюнь поджал губы, но гневной отповеди не последовало. Вместо этого он только кивнул, и сам Ваньнин едва ли мог бы точно сказать — ему или своим мыслям. — Это ненадолго, — старался он уверить. — Весь путь проделаем на мечах, а если случится что-то экстренное… На стол опустилась маленькая тонкая подвеска из нефрита. — Если случится что-то… — голос альфы чуть понизился и замер, подбирая слова. Удивительная тактичность. — Что-то, с чем ты не сможешь справиться сам, то просто швырни это на пол или сожми посильнее: даже без духовного ядра не будет проблемой его сломать. И я… приду к тебе. Ощущение холодного гладкого камня в ладони было… приятным. Печать лежала в ладони так, словно всегда там была. — Спасибо, — практически шепчет Чу Ваньнин, прикрепляя подвеску к поясу. Мо Жань только кивает на сухую благодарность и отпивает чай. Перед отлётом прислуга получает ещё целый список распоряжений. Среди которых: обязательное дежурство хотя бы одного лекаря у павильона Алого Лотоса, полный запрет на посещения посторонними, обязательная дегустация всех блюд прислугой и строгое перечисление состава блюд перед лекарем, чтобы ни ингредиенты, ни их сочетание не навредили наложнику. В ночь перед отбытием Тасянь-Цзюнь, разумеется, навещает его снова. И на сей раз разговоров между ними не происходит. По крайней мере, Чу Ваньнин жаркий и едва различимый шёпот разговором не считал. И чужих слов не запоминал. А когда утром он, измученный и измождённый, открыл глаза… было пусто. В кровати, в павильоне, во дворце. Мо Жань ушёл. И после его ухода словно образовался какой-то вакуум, который начали заполнять лекари, суетливая прислуга, обычная рутина. Начали, но заполнить так и не смогли. И Чу Ваньнин честно старался не думать, не вспоминать и не… Всё — не! Не вспоминать чужие нахальные руки на собственном животе. Не думать о том, как ему не хватает свежего хвойного запаха кожи мужа. И не рисовать в голове совсем близкое будущее, где у него уже ничего из этого не будет. Честно старался, но как и всегда — у него ничего не выходило! Он скучал. И волновался. И не находил себе места, ходя из угла в угол. И рисовал в голове страшные картины. И сам же себя обрывал, запрещая себе такие… вольности. Сам себе твердил, что не имеет права так себя вести и так чувствовать. Будто между ними не было… Ничего. Ни метки, что ярко горела на шее. Ни беспокойного плода, что прятался под его рёбрами. Ни долгих лет подле друг друга. Запрещал, да. Но каждый раз начинал всё сначала. И так — день за днём. Сун Цютун снова начал оббивать пороги его укрытия. Но на сей раз ему хотя бы не приходилось самому отказывать «братцу Сун» — за него это делала стража и прислуга, ссылаясь на императорский приказ. И подарки, что оставлял после себя омега… он тоже не трогал. Только складывал по сундукам, чтобы свёртки не мозолили глаза. Спокойная рутина, к которой он начал медленно привыкать, закончилась внезапно и резко. Словно лопнувшая на цине струна. Дворец содрогнулся от новости: Тасянь-Цзюнь вернулся во дворец — и он был ранен!