Как мёд, только горько

Тем же ранним, до костей промозглым утром, Чуя вошёл в штаб Портовой мафии совсем другим человеком. Не прежним. Не тем, кто когда-то громко спорил, плевался ядом и верил, что всё можно решить силой. Теперь в его взгляде было только ледяное равнодушие. Без остатка ушла детская наивность. Без следа исчезла надежда. Он казался чертовски уставшим. Глубоко, до самого нутра. Его раны всё ещё не зажили — нет, они даже не начали заживать. Каждое движение отзывалось болью, как будто тело само не хотело больше двигаться. Несмотря на то что у него оставался ещё один день больничного, Чуя всё равно пришёл. Но не за вопросом. За ответом. Он уже знал его — внутри, где-то между грудиной и пустотой. Осаму ушёл. Не в отпуск. Не в командировку. Он ушёл навсегда. Ото всех. От мафии. От прошлого. А прошлое — это и был Чуя. И эта мысль жгла. Словно яд. Медленно, мучительно, проедая изнутри, пробираясь к самому сердцу. Он чувствовал, как гниёт внутри — от обиды, от бессилия, от того, что снова оказался не тем, кого держат. --- Дверь в кабинет босса он открыл без стука. Мори сидел за столом, как обычно — хладнокровный, идеально собранный. Взгляда не поднял. Пальцы неспешно перелистывали страницу какого-то документа. — …Вы знали? — голос Чуи прозвучал глухо. Мори промолчал. — Вы знали, чёрт возьми?! — голос сорвался. Еле-еле. Он попытался взять себя в руки, сглотнул комок в горле, который мешал дышать. Ноги будто налились свинцом. Внутри было чувство, будто всё сейчас треснет. Изнутри. Без шума. Мори вздохнул. Медленно. Отложил ручку, не торопясь. Наконец поднял взгляд. Холодный. Пустой. — Догадывался, — коротко сказал он. Одно слово. Сухое, как пепел. Цинизм — почти изысканный в своей жестокости. Без намёка на вину. Без даже притворного сожаления. — Почему вы его не остановили… почему… — Чуя говорил почти шёпотом. Почти к себе. — А ты бы смог? — голос Мори стал ниже. Твёрдый, как гвоздь. — Не думаю.. В этом не было смысла. Было больно признавать, что он прав. Но в этой жестокой, расчётливой логике… что-то щёлкнуло внутри. Что-то опустилось на дно. — Чуя-кун, — мягко, почти с усмешкой сказал он, — возьми отпуск. Две недели. Ты ещё долго не оправишься от взрыва.. На тебе лица нет. Каждое слово звучало, как тонкая пощёчина. Снисходительно. Профессионально. Почти по-доброму. Но без сердца. Без человеческого. Как будто его боль — просто симптом. Просто то, что надо временно "отлежать". — Как бывший врач, — добавил он, поправляя перчатку на руке, — рекомендую: сон, тишина и больше свежего воздуха. Чуя сжал кулаки. Сильно. Настолько, что ногти вонзились в ладони, оставляя следы. Его глаза, некогда тёплого, медового оттенка, потемнели — стали почти чёрными, как горький кофе. Он молчал. Потому что не было слов, которые имели бы значение. Потому что, что бы он ни сказал — это ничего не изменит. Он не мог ничего сделать. Только уйти. Но он не Дазай. Он не мог просто исчезнуть. Не мог бросить всё. Он не смог бы убежать. И тем более — забыть. И уж точно — не мог ничего исправить.