Юна

День Субона начинается не с кофе, и даже не с привычных утренних приставаний Намгю, который, по расписанию, вот-вот должен повернуться со спины на бок и обвить его своими бесстыдно длинными конечностями. Нет. Его день начинается с микроинсульта – потому что в шесть утра его будит резкое дерганье за руку и жаркий, напряженный детский шепот прямо в лицо: – Субон!.. Дядя Субон, я Джиёна потеряла.. Субон с определенным усилием открывает глаза – и почему дети вечно подрываются так рано? – и ему требуется пять секунд умственного напряга, чтобы понять, про какого Джиёна говорит Юна. Заяц, тигр? Сосед? – Тигра, что ли? – в концев концов уточняет он, стараясь подавить зевок. И что это за побочные квесты с утра пораньше? – Да! – шепчет Юна в ответ. Она выглядит настолько траурно, насколько может выглядеть шестилетний ребенок в пижаме с единорогом. Субон, между прочим, лично выбирал. Но у ребенка, кажется, мир рушится, пока он борется с остатками сна, поэтому Субон садится в постели, чтобы не отрубиться во-второй раз, и переспрашивает для уверенности: – Джиён – это же белый? – и тут же осознает свою ошибку, потому что Юна судорожно втягивает воздух перед тем как начать объяснять все эти плюшевые хитросплетения. Намгю, кажется, тоже проснулся, потому что он приподнимается на локте, пытаясь вникнуть в события.  – Сынхён – это белый, а Джиён – рыжий, – захлебывается словами Юна, параллельно цепляясь за чужую футболку и дергая ее, – У него еще пуговица вместо глаза, и мы его вчера брали на улицу, и мы гуляли, а потом пришли, а он где-то остался, или ушел, или..  – Шшш, сейчас разберемся,– старается сдержать этот поток детских эмоций Субон, не зная с чего начать. Ну не бежать же им на улицу прямо сейчас? Или бежать? В попытке получить хоть минуту форы для размышлений он обнимает Юну, чувствуя как маленькое тщедушное тельце дрожит от перенапряжения и всхлипов. Нельзя же детям так нервничать, ну ей богу.. Намгю, наконец, начинает шевелиться за спиной, что-то бормоча про яблоко от яблони и уточняя, у Субона, что же все-таки произошло.  – Потеря бойца, – шепчет Субон на грани слышимости, чтобы не добивать Юну, – Мы вчера тигра на прогулке прое.. потеряли.  Намгю выдыхает и, не меняя положения, бормочет Субону на ухо. – Мать у нее в детстве была такой же. Мы однажды ее медведя три дня искали, пока не оказалось, что она его в морозилку засунула, чтобы он “познакомился с полярными”.  Субон фыркает, но лишь на грани слышимости, чтобы не задеть, не дай бог, нежные детские чувства, продолжая поглаживать Юну по волосам. Она, вроде как, уже начинает успокаиваться.  Намгю за спиной зевает в, кажется, десятый раз, тянется за телефоном и бормочет что-то не вполне пригодное для детских ушей, когда видит время.  – Я – делать кофе, а ты уточни примерное место преступления. Без меня тигра никто не найдет.  – Идешь с нами? – с надеждой уточняет Субон. Он еще не научился справляться с детскими кризисами в одиночку.  – Я двух детей в город не отправлю, – пыхтит Намгю, заворачиваясь в одеяло, как в плащ, и гордо шествуя на кухню.  – Одень паникершу, – кричит он, копаясь в холодильнике, и Субон не смеет ослушаться приказа. Только вжимает голову в плечи, когда слышит:  – Где, чертями тебя за ногу, нормальное молоко?

***

Ладошка Юны такая маленькая и еле теплая, когда Субон берет ее в свою, что его аж прошибает до мурашек этим периодически накатывающим осознанием: “у нас ребенок. ахуеть”, к которому он старается привыкнуть вот уже который месяц. Это не в первый раз. И даже не в десятый. Он старается не зацикливаться, но каждый раз, когда чужие маленькие пальчонки хватают его за руку или за подол футболки – оно происходит. Вот эта странная дрожь где-то у внутренних органов и железобетонная уверенность, что он порвет на британский флаг всех тех, кто посмеет ее обидеть.  Вообще-то, ребенок в их планах никогда даже не мелькал – ну потому что камон, каким образом он вообще должен был появиться, когда они еле с собой справлялись? То ремонт, то рабочие завалы, то Намгю забудет про ужин, потому что засмотрелся на свет сквозь занавеску. А тут – Юна. Маленькая девочка с огромными глазами – с красивым разрезом, совсем как у Намгю, между прочим – небольшой сумкой вещей и плюшевым одноглазым тигром. Все началось с письма счастья от соцработника, сухого и лаконичного: “мать – ваша сестра. суд по лишению родительских прав – на следующей неделе”.  Намгю тогда словно током ударило. Он в те дни с ног сбился, оббивая пороги – от адвокатов к психологам, от психологов в суд – собирая бумажки, документы, подписи. Рвал телефон в попытках достать хотя бы тень информации: кто с Юной жил, кто о ней заботился, где она сейчас, почему он ни о чем не знал. Дрожащим голосом рассказывал Субону о перспективах жизни в детском доме, хотя и не совсем понятно зачем. Субон для себя все решил еще с того письма. Потому что по-другому – нельзя. Потому что Намгю трясся, как лист осины на ветру, а чья-то маленькая жизнь балансировала на краю.  А теперь он повязывает шарф Юне поверх куртки – март в этом году прохладный – и поправляет чужую шапочку с помпоном, готовый выдвигаться в спасательную миссию по спасению Джиёна.  Во дворе прохладно, поэтому он слегка ведет плечами от предрассветного дубака. Намгю за спиной что-то неразборчиво фырчит и пихает Субона в лопатку, протягивая термокружку с кофе.  Юна, серьезная, как агент ФБР, светит фонариком по сторонам, не пропуская ни одной лавочки, и смотрит по сторонам, считывая все улики. На плече у нее висит рюкзачок, на случай, если Джиён все-таки решит вернуться в семью. Что будет в ином случае, Субон не хочет и знать.  – Он был тут, – шепчет она, светя на лавочку у песочницы, – А потом не помню.  Субон вглядывается во все кусты, благо, хоть опыт есть. И не такие вещи он в кустах находил, тигра там отыскать – как два пальца об асфальт. Но нет. Ни следов, ни улик, ни рыжих хитрецов. Только пистоны от пистолетиков и окурок, который он на автомате отбрасывает в сторону, чтобы Юна не увидела. – Мы потом гуляли туда, – показывает она маленьким пальчиком на выход со двора, – я, потом папа Намгю, потом ты.  “Папа Намгю” лениво волочится сзади, и Субон немножко жалеет, что не может поставить ему подножку. Он-то сразу “папой” стал, не ловя полумеры в виде должности “дяди”. Хотя, может, семейное сходство сыграло им на руку, черт знает их фамильные заскоки.  – Он скорее всего где-то в магазине остался, – предполагает Намгю, – Мы во дворе вчера недолго были.  Юна кивает со сосредоточенным лицом главного следователя и тащит Субона за руку в нужном направлении. Он даже не пробует возражать.  – Главное, чтоб его не спиздили, – шепчет Намгю Субону на ухо, подходя ближе.  – Кто?  – Не знаю, тот крысенок из 27-й, который песком кидается. Он-то мог бы.  – Не пугай ребенка раньше времени, – просит Субон, спеша за маленьким детективом и оставляя Намгю снова позади. 

***

К моменту, когда небо становится молочно-серым, а Субону приходится нести уставшую Юну на руках, Джиён все еще не объявляется. Кто бы год назад сказал Субону, что он будет готов надрать уши плюшевой игрушке, тот первым бы огреб по черепу, но что есть то есть. Улица постепенно оживает. Когда появляются первые прохожие, детские площадки потихоньку обрастают своим основным контингентом – нет, не торчками – а собачники начинают бродить вокруг, Намгю уходит в сторону булочной, оставляя их у качелей.  Юна бродит рядом, изредка пиная камушки, пока Субон разглядывает ее – съехавший шарф, крепко сжатые в кулачки маленькие ладони и упрямое выражение, которое он уже видел на лице Намгю.  – Иди поиграй с ребятами, – предлагает Субон, опускаясь на корточки и поправляя чужой шарфик, – Видишь, уже начинают собираться. Скоро вернется папа Намгю и мы осмотрим все еще раз, может, в темноте мы что-то пропустили.  Она молча кивает, разворачиваясь в сторону качелей. Дети быстро договариваются, начинают скакать вокруг, и Субону остается только изредка проверять, не убился ли кто.  Мальчик, которого Субон видит в первый раз, пытается разговорить Юну, и спрашивает что-то про старшего брата.  – Какого брата? – хмурится она, не понимая.  – Ну, с фиолетовой головой, – важно объясняет ребенок, тыкая в Субона пальцем. И кто этого малого вежливости учил? – Аа-а, – тянет Юна понятливо, – Это не брат. Это мой папа, – говорит она, и продолжает болтать о чем-то с мальком, но Субон уже ничего не слышит, от грохота собственного сердца в ушах.  – Чего лыбимся? – спрашивает знакомый голос сбоку, но Субон отмахивается, пытаясь обработать произошедшее, – В лотерею выиграл? Субон делает пару вдохов. Потом еще пару. Возможно, даже немного дрожащих.    – Папой меня назвала, прикинь? – наконец говорит он, оборачиваясь. Намгю стоит с подозрительно спрятанной за спиной рукой.  – Клево, – отвечает он, присаживаясь рядом, – А у меня вон что, – он достает из-за спины господина Джиёна – того самого, с пуговицей вместо глаза, – Она забыла его вчера в булочной, а госпожа Пак усадила его на витрину. Как царь нас дожидался.  Когда Юна оборачивается в их сторону, она замирает. Потом – срывается с места и бежит так, что Субон боится, как бы не расшиблась.  – Джиён! Вернулся! – кричит, цепляясь за тигра так, что был бы он живым – давно бы задушила.  – Поздравляю, папаша, у вас девочка, – щипает его за бок Намгю, передавая пакет с выпечкой и подхватывая обоих – тигра и ребенка, Субон бы при всем желании не поместился – на руки.  – Все, пошли домой, я голоднее тигра.