Юна

Намгю смешным писклявым голосом переозвучивает поней в мультике – настолько фальцетно, что у Субона дергается глаз – и Юна восторженно заливается, цепляясь за его штанину и повисая на ней, как коала на ветке. – Я, принцесса Эквестрии, приказываю всем отдать всех своих первенцев, – пищит Намгю октаве так в третьей, пока Юна ничего не понимает, но восторженно поддакивает. – Режь зелень, принцесса Эквестрии, – фыркает Субон пытаясь замесить нормальное тесто по видеоуроку. Вроде как выходит терпимо, если исключить тот факт, что вся кухня теперь в муке, а футболка засрана так, что легче будет новую купить, чем отстирать налипшее тесто. Стол и часть пола так вообще напоминают преступление на мукомольне. – Щас пинка дам, сам все сделаешь, – кривится Намгю, пока Юна, наконец отставшая от него, добирается до куска соленого теста, которое Субон отложил для нее на побаловаться. Она лепит что-то неопределенной формы – между слоном и динозавром – когда раздается звонок в дверь. Обычный. Самый. Птичье чириканье, если быть точнее. Субон смотрит на часы. Начало девятого. Поздновато, если честно, но что уже сделать. Заказанную еще до начала лепки доставку еды они уже и не ждали. – Лисенок, все хорошо? – слышит он вдруг, и переводит взгляд на Намгю. Тот внимательно всматривается куда-то под стол, куда и Субон теперь переводит взгляд, чтобы разглядеть Юну. Ее лицо неприлично бледное для ребенка, который минуту назад заливисто хохотал, а глаза какие-то слишком перепуганные. – Не открывай, – шепчет вдруг Юна, забившаяся глубоко в угол, за самые стулья, - пожалуйста, не открывай.. Субон машинально вытирает руки, пачкая еще и полотенце, и делает было шаг к ней, но она тут же сжимается. – Юна? – вопросительно говорит он, но она лишь сильнее сжимается, натягивая рукава майки до самый пальцев и цепляясь за ножки стула. Намгю уже рядом с ней, скрючился в три погибели, пытаясь понять, в чем дело. – Не впускай их, – просит она со стеклянными глазами, взгляд направлен куда-то в пустоту, – Никого не впускай. Если мы будем сидеть тихо, они уйдут. – Кто уйдет? – Они. – многозначительно говорит Юна, глаза тусклые. Субон чувствует, как внутри что-то мерзко екает. Он кивает Намгю, бочком выползая в коридор и не спуская глаз с ребенка до последнего. Бедный курьер – хмурый парень в смешной шапке, которого Субон заказал еще несколько часов назад – протягивает бумажный пакет и, наверное, думает, что приехал на адрес психушки, когда Субон, растрепанный, наконец открывает ему дверь и оплачивает заказ. Где-то на фоне скулит перепуганная Юна, которую успокаивает Намгю. Субон оставляет побольше чаевых, надеясь, что на них сейчас не вызовут опеку. Когда он возвращается на кухню, Юна уже сидит у Намгю на коленях, свернувшись в клубок и цепляясь за чужую растянутую футболку. Он гладит ее по спине, покачивая. Мультик никто больше не смотрит. Субон ставит пропахший едой пакет на стол, присаживаясь рядом. Юна тут же тянется к нему. – Никого не было, – говорит он, – Только кимбап. У нас же был план: если не получаются пельмени, спасемся им. Юна хмурится, но не спорит. Только шепчет: – Не впускай никого.. Особенно ночью. – Хорошо, – шепчет он в ответ, – сжимая крохотную ладошку, – Никого-никого.

***

Темно. В квартире холодно – отопление отключили за неуплату еще несколько дней назад. Пахнет табаком и чем-то мерзким. Наверное, едой, которую мама так и не убрала со стола. Юна сидит в углу комнаты, сжимая в руках грязного тигра, который сверлит одним пластмассовым глазом потолок – второй давно уже оторвался. За дверью раздается громкий стук. Кто-то орет – “Открывай, сука, я знаю, что ты там!” – и Юна сворачивается в комок, желая стать совсем-совсем невидимой. Мама в ванной, не выходит, даже когда начинают громко стучаться. Иногда она так делает: запирается и долго не отвечает, а потом выходит какая-то серая-серая. Стук превращается в удары. Юна закрывает рот ладошкой, чтобы не закричать. Если кричать – точно найдут..

***

Субон трет стол с таким остервенением, что вот-вот продырявит лаковую поверхность. Или она, как минимум, начнет дымиться. Творческие муки Юны прошлись ураганом по всей квартире: фломастеры теперь на дверце холодильника, на худи Намгю и, очевидно, на столе. Ему, кстати, досталось больше всего. Эффект от влажных салфеток – чуть меньше, чем нихуя, поэтому Субон лезет в аптечку, находит старый бутылек со спиртом, который, кажется, еще батя его бухал, и щедро льет на ватный диск в надежде спасти мебель. Он морщится. Пфф, вот это и запах, аж глаза режет. Комната мгновенно наполняется этим медицинским морозом, словно он в операционной оказался. Субон лишь фыркает, продолжая ебаться с особо упрямым пятном на столе. Он не сразу замечает, как в дверном проеме появляется Юна. Сонная, растрепанная, в пижаме с динозавром, которую прикупил ей Намгю. Потирает глаза тыльной стороной ладони, зевает. Но через секунду детский взгляд меняется: она замирает оленем в свете фар. Вроде как, вообще от реальности отключается. Она втягивает воздух – и словно обжигается. – Юна? – мягко зовет он, но она уже пятится к выходу. Плечи у нее поднимаются, ладони – к лицу, словно прячется. Как будто здесь не он, а какой-то зверь. – Не надо.. не надо.. не надо.. – сбивчиво бормочет она. Голос срывается, ладошки дрожат. Спина прижимается к косяку, и она застывает. Субон замирает в оцепенении. Возвращает бутылек на край стола, словно там не спирт, а кислота. Медленно поднимает руки, чтобы она их видела. – Зайка, это просто спирт. Я оттираю пятно, все в порядке, хорошо? Но Юна его не слушает – дыхание у нее частое, короткое. Субон поджимает губы, возвращается к столу. Закручивает плотно бутылек и выкидывает к ебени матери. Хер с ним, с этим столом, у него щас ребенок в обморок упадет. Намгю выходит в коридор, когда Субон уже пытается обнять всхлипывающую Юну. Та почти не реагирует. Субон лишь мотает головой ему – мол, потом расскажу. И уходит в ванную отмываться, на случай, если к нему прилип запах спирта.

***

Пластиковые стулья скрипят, ножки расползаются по грязному кафельному полу, пока Юна изо всех сил выкручивает себе пальчики, чтобы не заплакать. Медсестра рядом говорит кому-то по телефону: – Опять привезли. В отходняке. На полу валялась. И ребенок при ней.. Юна не знает, что такое “отходняк”, но, наверное, что-то плохое, раз об этом так говорят.. Там, за матовым стеклом, ее мама. На носилках. Она успела заметить мамино нехорошо белое лицо и закатившиеся глаза, когда ее везли мимо. На руке капельница. Трубки. И запах. Спирт. Такой сильный, что режет горло и щиплет в глазах. Смесь крови, лекарств и липкой стороны лейкопластыря. Он въедается в нос, в глотку, оседает где-то под кожей. Холодный, острый, чужой. С этим запахом могут быть связаны только плохие вещи. Юна закрывает лицо рукавом, зажимает нос, но это не помогает. Ее тошнит. Грудь ходит ходуном, в попытке захватить побольше воздуха. Она ищет за что схватиться – за майку, за край стула. Но не плачет. Только стискивает зубы, потому что если заплакать – опять придет та противная медсестра.

***

Субон сидит на крышке унитаза, мотает полотенце на руку, пока Юна плескается в ванне. Все спокойно – она пускает мыльные пузыри, топит утят и делает все возможное для того, чтобы Субону пришлось еще час убираться. Из кухни раздается голос Намгю – громкий, раздраженный. – Субон, ты научишься мыть за собой чашки? Обычное, бытовое раздражение. Даже не крик, если честно. Но Юна реагирует моментально. Застывает прямо с игрушечным китом в руках, секундой позже начинает дрожать и всхлипывать. Кажется, накатывает истерика, она прижимает уши к рукам, все стремится сжаться, стать меньше. Субон тут же бросается к ней вместе в полотенцем в руках, боится, как бы она не нахлебалась мыльной воды. – Эй, эй, все хорошо, это просто Намгю громко разговаривает! Все хорошо.. Он оборачивается к двери: – Намгю! Потише! Тот уже стоит в коридоре, виноватый. Были бы уши кошачьи, уже прижал бы. Взгляд у него испуганный. Он понижает голос. – Прости, я не подумал.. Субон выносит Юну из ванны, замотанную в полотенце, держит на руках, пока она не начинает просто икать. – Мне показалось, что он как тот дядя, – бормочет она в чужое плечо, – Я не хочу к нему больше.. Субон округлившимися глазами смотрит поверх чужой мокрой головы прямо на Намгю. Какой еще нахуй дядя?

***

Она сидит на грязном диване. За стеной – мужской голос. Хриплый, прокуренный, он не просто кричит, а орет, срываясь, швыряя что-то. – Ты, сука, опять притащила эту хрень в дом?! Где деньги, Сухён?! Что-то падает. Мама хрипло кричит в ответ. Шум. Рев. И внезапная тишина, которая почему-то оказывается еще страшнее. Юна сжимается у засаленного подлокотника, ждет, что сейчас кто-то из них войдет, накричит, поколотит. Свет от единственной целой лампочки вдруг моргает, раз-другой. Она сидит тихо, пока крики по-новой не взрываются на кухне. И тогда, в свете мигающей до тошноты и ряби в глазах лампы, Юна прячется за диван, зажимая голову между коленей..

***

В полчетвертого ночи в квартире тихо, как, очевидно, и должно быть. Ладно, только ветер шумит за окном и холодильник гудит. Субон просыпается сразу – еще даже не от крика, а от резкого движения. С тех пор, как Юна появилась у них, он стал спать чутко, даже слишком, просыпаясь от каждой мелочи. Но теперь, кажется, тревога оказывается не ложной. Юна начинает стонать сквозь сон, потом – кричать. Высоким, рвущимся голосом. Однажды на них точно вызовут опеку, думает Субон, мигом подрываясь в детскую, где Юна уже лежит вся перекрученная, запутавшаяся в одеяле. – Нет! Нет! Я не пойду! Не надо! Не надо!! Субон бросается к кровати, не включая свет. Касается ее плеча, в попытке разбудить, но та вмиг подскакивает и отшатывается. – Не трогай!! – орет она, – Ты не мама! Ты не.. Кажется, она даже не понимает, где находится. Смотрит сквозь него – глаза слишком затуманены слезами, чтобы что-то разглядеть. Субон резко одергивает руки. Чувствует, как у самого перехватывает горло. – Я не хочу! – Юна захлебывается слезами, падая обратно на подушку, дергается так, словно кто-то пытается ее схватить. – Мама, не отдавай меня!! Субон встает, растерянно сжимая и разжимая кулаки, играя желваками. Он не знает, что делать в этот раз. Действительно, блять, не знает. Еще и Намгю на смене. Он медленно отступает, возвращаясь за телефоном и тут же набирая Намгю. Наверное, он сейчас занят, но Субон уже не думает об этом. – Алло?.. – голос в трубке хриплый, сонный. Кажется, Намгю на улице. Субон даже не спросил, где сегодня у него съемка. Блять, он ничего не вывозит. – Намсу, – голос Субона дрожит. Он старается говорить потише, чтобы Юна не услышал. У нее, вон, истерика от одного факта его наличия в комнате, – Я.. Я не знаю что делать. У нее кошмар, она брыкается, не подпуская к себе. Говорит, что я ей не мама. Я к ней даже подобраться не могу, не знаю как. Я боюсь. На другом конце провода молчание. Потом еле слышный звук шагов. Намгю отходит в сторону, ища место потише. – Она проснулась? – Ну, нет вроде. Полуспит.. Кричит, вся мокрая. Я не знаю.. Когда подхожу ближе, начинает кричать. – Окей, – Намгю молчит, дышит в трубку, жует губу в задумчивости, – Наверное, не буди, не надо.. Просто побудь в комнате, понаблюдай. Если что, звони мне, я постараюсь отпроситься пораньше. – Я.. – Субон сдавленно сглатывает, – Я боюсь, что ей хуже, когда я рядом. – Ей хуже, когда никого рядому нет. Ты не виноват. Просто побудь с ней. Я приеду, как смогу. – Не надо, у тебя работа, – он шумно выдыхает, – Просто.. будь на связи, окей? К моменту, как он возвращается в комнату, Юна уже не кричит и даже почти не дрыгается. Просто остаточно всхлипывает, свернувшись калачиком. Влажные волосы прилипли ко лбу, одеяло сбилось. Субон поправляет его и присаживается на пол рядом с ее кроватью. Опирается спиной о край. Бормочет что-то глупое, отчего самому с себя стыдно. Что-то вроде “все хорошо” и “ты дома”. Сам не знает, как это должно помочь ребенку в истерике. Из трубки доносится дыхание Намгю. Он даже не ржет над ним и его глупыми аффирмациями, что удивительно. Через полчаса Юна затихает совсем. Субон так и сидит у ее кровати, держа телефон у уха. – Ты молодец, – шепчет Намгю в трубку. Субон успел и забыть, что он еще на линии, – Я тобой горжусь. Субон вытирает слезы с подбородка, сдавленно хохочет. Он и не успел заметить, как подхватил за Юной эстафету. – Иди нахуй. Тишина в комнате. Только равномерное дыхание Юны и тихий голос с другого конца линии: – Я все равно горжусь.

***

Утро наступает тихо. Мягкое, серое, со светом, пробивающимся сквозь занавески. Когда Юна просыпается, она какое-то время лежит, уставившись в потолок и прижимая к себе Джиёна. Разглядывая флуоресцентные звездочки. Сон уже почти растворился, но ощущение тяжести в груди осталось – как будто что-то случилось, только вот она не может вспомнить, что именно. Только короткие вспышки: голос, чужие руки, тень в дверях. Папа. Она тихонько приподнимается, выбираясь из под одеяла. Из приоткрытой двери уже тянет запахом тостов, поэтому она на цыпочках направляется на кухню. Субон стоит у плиты в мятой футболке и с волосами дыбом. Зевает над чашкой с чаем, держась за поясницу. У него, кажется, ночь еще не закончилась – он так и не поспал. Юна стоит в дверях, комкая край рукава. Потом говорит тихо, еле слышно: – Привет. Он оборачивается. Сразу же, как всегда. – Привет, – он пытается улыбнуться, но получается не очень уверенно, – Голодная? Она не отвечает. Вместо этого подходит ближе. Останавливается впритык и, не глядя в глаза, обхватывает руками за талию. Крепко. Зарывается лбом в его живот. Субон застывает секунды на две. Затем, словно боясь спугнуть, опускает руки ей на плечи. – Я тебя люблю, – бормочет она еле слышно, но он все понимает. Субон прикрывает глаза, борясь с комом в горле. Он поднимает ее на руки – хотя хиловат уже, конечно, для таких приколов – прижимая ближе. Отвечает: – Я тебя тоже люблю, лисенок, – и чувствует, как Юна кивает ему в плечо. Они так стоят, пока она, кажется, не начинает снова дремать, прямо у него на руках. Тосты давно дожарились. Чай стынет. Но ему все равно. Пусть так.