Юна

Юна ковыряется в своем рисе, а Намгю в полудреме пытается раздуплиться после смены, изредка потягивая кофе, когда Субон разгребает почту. Счета-счета-рекламка свидетелей Иеговы-письмо из садика- Письмо из садика? Субон разворачивает его, пытаясь подавить зевок и параллельно свистая у Юны с тарелки ломтик яблока. Читает. Моргает. Потом зовет без особой интонации, но тем тоном, от которого у Намгю получается странное предчувствие: – Намсу, а подойди-ка сюда.. Намгю, подходя, фыркает ему на ухо, забирая письмо счастья. Щурится, читает вслух по просьбе – Субон этих слов произносить не будет, ни одного из них не было в Библии. – “..все дети обязаны пройти профилактический осмотр у стоматолога до конца месяца..” – он приподнимает бровь, – “..и предоставить соответствующую справку.” Оборачивается на Субона. Тот уже побелел. Ему бы к кардиологу, а не к стоматологу. Юна только лыбится на это кошмарного характера заявление, показывая смешной пробел от недавно выпавшего молочного зуба. – Клево! – шепелявит она, и Субон хватается за сердце. Они вырастили маленького мазохиста. – Клево?.. – повторяет он, словно впервые слышит это слово. Намгю зевает, прихлебывая свой кофе. – Клево, если ты не Субон, – комментирует он, – У него два страха: пауки и стоматология. – Неправда, – с нажимом говорит Субон, поджимая губы, – я просто стараюсь сохранять между стоматологами и собой уважительную дистанцию.

***

Чхонджу, зима. В доме пахнет углем и хлебом, пока Субон – восьмилетний, болезненно худой, с обветренным носом и серыми кругами под глазами – валяется без движения уже который день. Горло болит так, словно кто-то ткнул туда куском битого стекла. Он не встает с пола, лежит на старом матрасе, закутанный до глаз. Когда приходит время идти к врачу, мама берет его почти на руки. Куртка на нем чужая, мужская, вся провонявшая сигаретным дымом. – Потерпи, дорого, – шепчет мама, поправляя капюшон, – Доктор все вылечит. Доктор – это не больница. Это старая клиника в подвале, где воняет плесенью со спиртом, а штукатурка так и сыпется со стен. Старики в очереди воркуют с ним, но Субон почти не реагирует на них, приваливаясь к маме и надеясь поспать хотя бы еще чуть-чуть. У них нет денег на нормальную клинику. Или даже на обычную больницу – только на “клинику для бедных”, как потом назовет это старшая сестра. Ее с ним не пустили, сказали, что идти может только один взрослый. Мама остается за дверьми, передавая его медсестре, от которой воняет чем-то больнично-неопределенным. Врач внутри выглядит так, словно ему вообще не платят. Даже не смотрит на него, будто у него нет времени даже на то, чтобы поздороваться. – Рот шире, – грубо говорит он, натягивая перчатки, которые мерзко скрипят, – Еще шире. Не дергайся. Субон послушно открывает, хотя ему ничего не объясняют. Только держат в голову, крутят ее так, что начинает затекать шея, суют в рот жесткий металлический фиксатор. А потом.. – Он что, без наркоза?! – орет кто-то из коридора, но уже поздно. Все, что Субон успевает понять – это как пространство вокруг вспыхивает белым, когда лезвие касается задней стенки его горла. Медсестра кричит на него, когда он начинает брыкаться, но он уже ничего не слышит, только чувствует соленость крови, забивающую все рецепторы. Позже мама завернет его в одеяло и понесет на себе до дома, вся в собственных слезах и соплях. Сам он почти не плачет. Только глотает слюну с привкусом железа и смотрит в мутное зимнее небо, которое плывет перед глазами.

***

Субон просыпается еще до будильник. От того, что вспотел ночью как скотина, если честно. Простыня прилипла к спине, подушка – сырая. Намгю, пока собирается на смену, любезно уведомляет его о том, что во сне он кого-то звал и пинался. Заебись. Даже на кухне все выпадает из рук: ложка с лязгом летит в раковину, крышка термоса укатывается под стол. Зато Юне мороз – похуй, она скачет по гостиной с Джиёном, рассказывая что-то тигру. – Папа, а у них там есть кресло, как у космонавтов? – уточняет она. – Ага, – выдавливает Субон, – На нем мы и вылетим в открытый космос, когда папа увидит бормашину. Он мнет в руках письмо из садика, пачку салфеток, упаковку с сухофруктами, которую захватил для Юны. Ладони мокрые, как у школьника перед контрольной. Футболка, которую он надел двадцать минут назад, уже насквозь мокрая, поэтому перед выходом приходится еще раз переодеться. Честное слово, будто в сауне находится, а не в квартире с централизованным отоплением. – Не ссы, – говорит ему Намгю, застегивая часы и уже стоя в коридоре, – Не тебе же лечить зубы будут. Если не упадешь в обморок сегодня, откроем шампанское. – Не смешно, – ворчит Субон, перепроверяя, как закрутил крышку термоса по десятому разу и хмурится, когда Намгю притягивает его для быстро поцелуя перед выходом. – Ты точно не хочешь, чтобы я отпросился? У меня только пара дублирующих сцен.. – Нет, – мрачно отвечает Субон, – Я взрослый.

***

Клиника пахнет как.. ну, клиника. Дезинфектант, пластик, старые журналы, кожа низких диванчиков в фойе. Субон мокнет так, что мокрая челка липнет ко лбу, когда их наконец приглашают в кабинет. Он поднимается, как на расстрел. Бум-бум. Бум-бум. БУм-бум. Его сердце колотится где-то в горле, как в том подвале, где ему вырезали гланды. Юна скачет вприпрыжку, держась за его руку, и он чувствует, какая его ладонь мокрая и липкая. Ему противно от себя. *** Во время осмотра Юна лежит в кресле, широко разинув рот. Свет бьет ей в глаза. но она все равно сияет. – А это пылесос для слюны? Я такой в мультике видела! Добродушный доктор и медсестра в веселой маске хвалят Юну и отвечают на все ее вопросы, пока Субон сидит в углу. Мнет край футболки так, что, кажется, ей пиздец. – Папа, я молодец? – спрашивает Юна, после того как ей помогают спуститься с кресла и дают наклейку за храбрость. – Да.., – сипит он, – Ты моя героиня. Едва выйдя из кабинета, он облокачивается на стойку в холле. Его тошнит. Будто бы, даже немного трясет. У него немеют пальцы. Девушка из-за стойки мягко говорит: – Вам бы сладенького. Или воды попить. Ой, папа, дышите, пожалуйста!.. От волны жалости к себе, его спасает Юна, которая дергает за подол заебанной жизнью футболки. – Папа, ты чего? Все же хорошо, я даже не плакала. Субон впервые за день улыбается. Как будто отпустило. – Да, Юна. Все хорошо. Это просто у папы аллергия на стоматологию.

***

Намгю находит Субона дома раскинувшимся на кровати. Рядом – наклейка с зайцем. Юна выдала, за то что он в обморок не упал. – Ого, – говорит он, швыряя в Субона носком, – Это че? – Награда, – мрачно отвечает он, – За то что не дал оттуда деру нахуй. Юна, уже в пижаме, все крутится вокруг. – А папа был весь белый! Почти как Сынхён! – Спасибо, солнце, – кряхтит Субон, принимая сидячее положение. Намгю скрещивает руки на груди, прищуривается: – Неужели ты обосрался сильнее, чем ребенок? – Намсу. – Окей-окей. Национальная гордость. – А папа все равно круче всех! – поддакивает Юна под боком, – Только в следующий раз не падай перед медсестрой, ладно? Субон прикрывает глаза ладонью, пока Намгю заливисто хохочет, завалившись на него всем весом. – Ладно, малыш. Ладно.

***

Поздний вечер. Юна давно спит без задних ног от переизбытка поступившей за день информации, а Намгю уже второй час безвылазно ковыряется в ноуте. Субон выходит из душа почти как топ-модель, еще бы без теней под глазами и пореза на пальце. – Боевое ранение? – уточняет Намгю, снимая очки и откладывая их в сторону. – Бритва? Или подрался с Тайлером Дерденом? Субон морщится, вытирая палец бумажным полотенцем. – Крышка от термоса. Та, с ебанутой резьбой. Разработана специально для криворуких. Намгю ковыряется в тумбочке, выуживает откуда-то пластыри с мультяшными животными. – Хочу с Рейнбоу Дэш, – просит Субон. – Ага, только не дергайся. Я же не стоматолог. Субон показывает язык, но все же протягивает руку. – Все. Герой. Вытерпел, – говорит Намгю, заканчивая. – Могло быть хуже, – отзывается Субон глухо. Повисает пауза. Затем он вдруг говорит. Сам не знает зачем. – Мне гланды вырезали без наркоза. Намгю застывает. Смотрит на него странным взглядом. – Чего? Субон переводит взгляд на постер на стене. – Ну. Мне где-то восемь было. Заболел. Мама повела меня в бесплатную клинику – такую, знаешь, стремную, в подвале. Меня не предупредили, засунули какую-то железную хрень в рот, зафиксировали голову. А потом – скальпелем. И все. Прямо по живому. Намгю беззвучно открывает рот. Закрывает, не зная, что сказать. – Я от крови задыхался. Медсестра орала на меня, что я мешаю. Мама рыдала потом, когда тащила обратно. В одеяло закутала, знаешь, зима же была. У меня даже заплакать нормально не получалось, лежал и кровь глотал. Тишина. Дольше, чем прежде. Субон стискивает руку, на которой пластырь, второй. Когда он продолжает, голос почему-то хрипит: – Я с тех пор даже звук бормашины слышать не могу, она в соседнем кабинете тогда работала. Намгю не отвечает. Мягко отводит руку, которой он ковыряет пластырь, переплетает ладони пальцами. – Почему ты мне не говорил? – А что бы это изменило? – Все, – тихо бормочет Намгю, – Я ж не знал, что все так плохо. Думал, типа, ну, стандартный страх стоматологов. А не ПТСР после издевательств над детьми. Субон молчит. Намгю чуть сильнее сжимает его руку. – Если бы ты сказал, я бы не ржал. А то весь день же подъебывал.. – Да нормально все, – бормочет Субон, смущенно отворачиваясь. Развел соплей – а нахуя. – Ты очень терапевтично в меня сегодня носком швырнул. Намгю хихикает. Смотрит на него. Потом склоняется ближе, чтобы коснуться губами чужой, еще влажной щеки. – Я рядом. И я в курсе теперь. Хорошо? – Ага, – тихо отвечает Субон. Пони с пластыря все лыбится ему.