Юна

Субон втихаря вытирает влажные руки о футболку – если Намгю узнает, он получит смачных пиздюлей – и думает о том, что сегодня пора бы разгрести одежду и убрать уже зимнюю куда-нибудь подальше, когда слышит в квартире странные звуки. Лязг, грохот. Глухой бит, низкий голос. Громкий. Злой. Он замирает у двери в собственную спальню. Кажется, обзаводится первыми седыми волосами, когда понимает, что это за звуки. Ему становится физически плохо. Когда он вваливается в комнату, Юна сидит на полу, поджав под себя ноги и вытянув перед собой ноутбук Намгю. Старая, поцарапанная флешка торчит сбоку, мигает синим огоньком. На экране – видео. В видео – он. Пиздец, какими прошаренными стали дети. Субон цепляется за дверной косяк, борясь с подступившим к горлу мерзким дурманом. На экране он стоит под светом дешевых прожекторов: коротко обритый, покрашенный в какой-то непонятный оттенок сине-фиолетового, с темными разводами под глазами, в пропитанной потом майке-алкашке. Глаза бешенные, рот кривится в каком-то оскале, когда он изрыгает из себя один мат за другим. – Я рву глотки за кривой, блять, взгляд – когда Танос в здании, сучка, закрой пиздак! Рядом – толпа, восторженно ревущая в ответ. Мат, кровь из пересушенных наркотой ноздрей, сэмпл из стрельбы на фоне. Юна смотрит, не дыша. – Юна, выключи это, – просит Субон как можно более спокойным тоном, цепляясь в косяк до побелевших пальцев. Она вздрагивает, резко обернувшись, испугавшись. Поднимает на него взгляд – и, блять, он какой-то странный, словно она не узнает его. Ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но не знает что. Он шагает ближе. – Зайка, слушай, ты не должна была– – Так это все таки ты? – перебивает она голосом человека на грани нервного истощения, – Это ты? Там все.. это правда? Субон замирает, пытаясь понять, что ответить. Ему хочется сказать трусливое “нет”, сказать “это было давно”, но Юна уже подскакивает с места. – Не подходи, – дергается она, – не.. подходи! Ты страшный. И это разбивает ему сердце. – Юна, пожалуйста, я не хотел, чтобы ты это видела. Это было давно, я.. Она мотает головой. Смотрит исподлобья взбешенно, так, как умеют только она и Намгю. Сжимает крохотные ладошки в кулачки. – Ты притворялся? Ты злой? Почему ты кричал так? Там кровь! Она настоящая?! Поток вопросов сбивает его с толку, пока она почти визжит от страха. – Так ты плохой? Почему ты такой? Субон делает шаг назад – она пятится в ответ, чтобы секундой позже юрко промчаться мимо, заперевшись в ванной. Он слышит, как хлопает дверь и гремит щеколда. Несколько секунд борется с желанием выбить ебаную дверь к чертовой матери. Но остается стоять. Здесь, в пустой комнате. В тишине. И только и может, что смотреть на перекошенное злостью лицо Таноса на экране ноутбука. Кривиться, смотря какие следы кровь из носа оставила на белой алкашке. Затем резко захлопнуть ноут.

***

Сине-розовые всплохи света больно бьют по сетчатке, а воющая под ногами толпа, давно превратившаяся в единый, голодный и дышащий перегаром организм, дезориентирует. Липкий воздух, провонявший сигаретным дымом и дешевым алкоголем забивает легкие, когда он жадным глотком вбирает в себя побольше воздуха, чтобы продолжить хрипло читать под левый бит. Субона здесь нет, есть только Танос. Челюсть напряжена почти до боли, взгляд – стеклянный. Он уже не чувствует ничего, но продолжает орать, наверное, по инерции. – Запомни, падаль, я, сука, еб твою мамашу, а утром после секса она готовила мне кашу. Не засылай сюда своих батьков, я их ебал, их рты полны хуев.. Он кричит на последнем издыхании не потому, что так надо – кто сказал? – а потому что по-другому не получается. Потому что если не заорать – сгорит изнутри. От стыда, от страха, от накопившейся агрессии. Мат летит со скоростью света, вызывая восторженные крики в толпе. Он срывается. Плюет на сцену, пинает колонку – ее мерзкий визг рикошетом бьет по ушам. Уходит за кулисы дешманского клуба, обливаясь потом. А затем дрожит. Сутулится у стены. Руки липкие. Тошнит.

***

За кулисами темно. Воздух никогда, кажется, не проветриваемой каморки воняет перегаром, пролитыми энергетиками и чьей-то блевотиной. Моргающая подсветка отражается в брошенных повсюду бутылках из под пива и соджу, дешевом металле, замызганных зеркалах и стеклянных зрачках. В углу кто-то потухает с совершенно тупорылой шутки, кто-то – трахается в туалете, заставляя всех остальных слушать томные вздохи и маты вперемешку с хрипами. Все давит на виски. Просто омерзительно. Субон.. нет, Танос оседает у стены. Сползает вниз, сутулясь, как марионетка с обрезанными ниточками. Прячет потную бóшку под старым полотенцем, водит им по взмокшей шее, отворачивая взгляд от зеркала во весь рост. И так знает, что там. Видел уже сто раз, и не хочет снова. Его трясет от смеси адреналина и непонятной тревоги. Пальцы, губы, плечи – трясется все. Он тяжело дышит, вжимаясь затылком в холодный бетон, умоляя себя не обблеваться здесь. Незнакомый парень подходит к нему первым. Он в их тусовке новенький, ровесник Субона. Лет двадцать – максимум. Под глазом партак, на губах усмешка. Толстая цепь на шее, выбитый зуб. Красавчик. Эталон нарика. – Братан, да ты сейчас дубу дашь, – говорит он с ленцой, подплывая ближе и вынуждая Таноса поднять мутный взгляд, – На, бро. Подарок. Просто расслабься. Ну, отдохни, – тянет он, протягивая крохотную капсулу. Субон смотрит на окольцованную по самые кончики пальцев ладонь не моргая. Секунду, две. Это просто чтобы перестало так трясти. Чтобы не чувствовать себя загнанным в угол кроликом хотя бы пару часов. Он сомневается, но все же хватает таблетку. Глотает насухую. Сперва – ничего. А потом словно накрывает. Мягко. Как теплым ватным одеялом. Углы сглаживаются, тревога уходит в минус. Пульс выравнивается, пальцы перестают отбивать чечетку. Сердце больше не колотится так, словно вот-вот вывернет грудную клетку. Он улыбается впервые за долго время. Даже позволяет себе хохотнуть – в голос, по-настоящему. – Вау. Сука.. а че сразу так не сделал? Кто-то хлопает его по плечу. Кто-то протягивает пластмассовый стаканчик с пивом. Дым. Жужжание ламп под потолком. Гул голосов. А внутри – не хорошо, но и не плохо. Пусто. И, наконец, тихо.

***

Тусклый моргающий свет бесит до кома в горле и нервной трясучки. Рваные гирлянды свисают с потолка, мигая всеми цветами радуги, заставляя тошноту опасно подниматься к горлу. Воняет плесенью и чем-то химозным, но отшибленный нюх Субона уже не улавливает таких тонкостей. Он сидит на ступеньках полуподвального клуба только для своих, скрючившись. На коленях – порванный в драке худак, на ладони – белая дорожка. Даже не порошок уже – пыль. Остатки. Он резко нагинается, снюхивая все за раз, и кривится, хватаясь за нос. Захуяченная в мясо носовая перегородка ему за такие приколы спасибо не скажет. – ..блять.. Тело непроизвольно дергается. Сердце подскакивает к горлу. Глаза слезятся, пока он вжимается спиной в стенку, словно стремясь стать частью корабля. Рядом кто-то смеется, кричит. Тут же, в соседнем помещении кто-то, судя по звукам, ломается – слышны стоны и всхлипы. Кто-то начинает кричать и разбивает бутылку в розочку. Кого-то начинают пиздить толпой. А Субон все дышит, старается попадать в такт собственному пульсу. Надеется не разрыдаться прямо тут. Потому что уже страшно. Уже не кайф. Он зажимает виски между колен, судорожно выдыхает, обхватывая голову ладонями с обломанным ногтями. Кто-то чуть не спотыкается об него. – Эй, ты чего? Субон щурится. Силуэт. Кто-то в черном свитере пытается до него дозваться, тянет за шкирку, не давая завалиться на бок. Чужие темные пряди падают на лицо, заслоняя незнакомца от взгляда Субона. – Ты че, ахуел? Поспать тут решил? Субон молчит. Моргает, смотря снизу вверх, ощущая чужую крепкую хватку. – Пиздец, от тебя прет, как от сдохшей собаки. Субон слабо усмехается сквозь оцепенение и дурман. Сипит: – Welcome to the Thanos’ world. Его, наконец, отпускают, и парень садится рядом. Немного на отдалении, вытягивая длинные ноги. – Так ты все-таки Танос? – Ага.. – Клево. У меня сестра по тебе фанатеет, кстати. Субон усмехается, и вдруг хрипит в кулак, задыхаясь. Смеяться с пересохшей глоткой не лучшая затея. – А ты кто? – Намгю, – бросает парень. – Пиздец имечко, – бормочет Субон, ковыряя облупившийся лак на ногтях. Намгю приподнимает бровь. – Чем это “Танос” лучше? – Всем, – отвечает Субон, в надежде на веселую пререкаловку, но тут кто-то подрубает на колонке один из его треков и он морщится от какофонии нахлынувших звуков. – Я хочу бросить, – вдруг говорит он совершенно незнакомому человеку. Пауза. Намгю вытягивает сигарету из пачки. Закуривает прямо тут. Предлагает Субону и тут же пожимает плечами, глядя на чужие страдальчески заломленные брови. Не хочет – не надо. – Окей, – говорит он, – только давай в Мак сходим, я пиздец жрать хочу. Субон только хмыкает насмешливо, пока его заново не хватают за шкирку, вытаскивая на свежий воздух из провонявшего наркотой и рыготой притона.

***

Субон валяется прямо на полу, на скомканном одеяле, цепляясь в треморе за потрепанный пододеяльник. Он не может находиться на кровати – на ней его словно укачивает. Окно завешено простыней, чтобы солнечный свет не бил по чувствительным глазам. Воздух застоялся – пахнет потом, пластиком и немного кровью, что хлестала из его пересушенного наркотой носа минутами ранее. Субон все извивается на полу, не в силах найти себе места. На нем только мокрая от пота футболка и задравшиеся до колен треники. Он дрожит – не от холода, от всего остального. Его колотит пиздецки. Спина изгибается во всех известных человечеству направлениях, зубы стучат, все мышцы сводит. Он уже сам не может понять где боль действительно физическая, а где последствия ломки. Он пытается подняться, но в итоге до мусорного ведра приходится ползти. Рвет мерзкой желчью – он давно не жрал ничего нормального, не лезет. Тихий звук шагов отвлекает его от приступа самобичевания. – Ушел бы уже, – сипло выдавливает Субон, ощущая во рту вкус желчи после блева. Намгю терпеливо протягивает ему бутылку минералки и, не спрашивая, кладет холодное мокрое полотенце на лоб Субона. Хорошо. Тот лишь всхлипывает, прикрывая глаза. – Иди нахуй, – бормочет он на выдохе. – Ага, уже здесь, – отвечает Намгю без выражения, – Так что ты в пролете. Субон судорожно сглатывает кислую слюну. Потрескавшиеся, сухие губы болят, и от этого тоже хочется выть. – Я тебя сейчас ударю. Я.. я щас.. – Ради Бога, – кривится Намгю, – Если сможешь руку поднять и не упасть в обморок, я разрешаю. Но ты не сможешь. Поэтому завали ебало и пей воду. Он подносит бутылку к его губам. Субон не двигается. Тогда Намгю приходится поить его, прямо как пятилетку. – Тишь, тишь. Дыши. И Субон дышит. Утыкается лицом в ладони, затем сжимает их в кулаки. Крутится, словно не зная куда деться. – Почему ты тут? – спрашивает наконец, – Ты не обязан. Намгю пожимает плечами. – Тут, и все. Субон всхлипывает. Не то от боли, не то оттого, что рядом есть кто-то, кто не бросит. Он дергается, хватается за чужую толстовку с хэлло китти так крепко, что белеют костяшки пальцев. – Спасибо, – бормочет он, пачкая соплями чужую одежду, вжимаясь в Намгю так, словно пытается слиться с ним в одно целое, – Спасибо-спасибо-спасибо.. Намгю накрывает его ладони своими. Они сидят так недолго – скоро Субон снова начнет хрипеть в судорогах и умолять Намгю найти ему хоть немного наркоты. Блевать в таз и ползти в ванную, чтобы дотянуться до лезвий.

***

Ко второму часу концерта мозг почти не справляется с обработкой поступающей в него информации. Все звучит словно сквозь воду, пока Танос бродит по сцене небольшого задымленного клуба, как зверь в клетке, с остекленевшими глазами и рубашке, прилипшей к спине. Влажные от пота волосы тоже бесяче липнут к вискам. Он еле держится на ногах – алкоголь вперемешку с “чем-то еще” добил его координацию до состояния на автомате. Зал орет, но он не может разобрать ни слова, все складывается в сплошное месиво белого шума. Он кричит в микрофон, периодически срываясь на хрип и вывозя треки только за счет мышечной памяти. Голова ватная. Но когда кто-то из зрителей в первом ряду орет ему что-то грубое, Субона перещелкивает. – Че ты там, гнида, сказал? – выкрикивает он, впервые с начала концерта собирая глаза в кучу. Сознание вдруг обретает какую-никакую четкость. Он резко дергается вперед, словно желая спрыгнуть в толпу, но под ногами совсем неудачно оказывается динамик – а может провод или наебнувшаяся стойка микрофона, хуй его разберет – о который он спотыкается. Мир резко меняет систему координат, размывается вспышками прожекторов. Он срывается с края сцены. Удар. Плечо хрустит громким, странным звуком. Как бревно под топором – успевает подумать Субон перед тем, как перед глазами загорается алая пелена боли. Грудь вжимается во что-то жесткое – черт знает, ступеньки, кабель, чужие ботинки. В ушах звенит, пока все пространство тонет в криках. Возможно, в его собственных.

***

Когда Субон приходит в себя, все вокруг оказывается серым и до омерзения стерильным. Воняет хлоркой, перекисью и железом – все это мерзким слоем липнет к нёбу. Под правым глазом – стремный багровый отек. Плечо перемотано, дышать тяжело, словно кто-то сжал грудную клетку железным обручем. Врач что-то втолковывает ему про перелом, легкое и наблюдение, но Субон его даже не слушает, лишь думает о том, как бы побыстрее съебать отсюда, пока на него не вызвали ментов за наркоту в крови. Он следит за тем, как по капельнице медленно капает прозрачная жидкость и чувствует, как с каждой секундой паника все сильнее сжимает горло, перекрывая путь кислороду. Он едва успевает дождаться, когда весь медперсонал покинет палату, чтобы схватить со стула заботливо оставленный кем-то собственный бомбер и сбежать, держась целой рукой за грудь, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха. На улице пахнет дождем. В голове пусто, в животе тоже. Под ногами слякоть. Он идет, пока не перестает чувствовать ног. На мгновение даже задумывается о том, чтобы пойти к Намгю, но затем решает, что тот точно не заслуживает ввалившегося к нему посреди ночи наркомана.

***

Намгю начинает чувствовать что-то неладное еще на подходе к чужой квартире. Тишина внутри неестественная, тем более для такого, как Субон. Ни битов, ни нелепых попыток в битбокс и женскую партию Стэна смешным басом. Да блять, Субон даже трахается под какую-то хуйню в колонках. Нехорошее предчувствие ползет вдоль позвоночника. Дверь оказывается незапертой, и Намгю толкает ее, не стучась. Субон оказывается на полу между кроватью и колонкой, с запрокинутой вверх головой и пустыми, стеклянными глазами. Рот приоткрыт. Вокруг пустые блистеры из под рецептурных обезболивающих. – Хён.. – выдыхает Намгю, срывающимся голосом. Мир сжимается до одной точки. Он еще не видел Субона в таком пиздецовом состоянии. Он бросается к нему – судорожно ощупывает шею, щеки, запястья, пока не находит пульс. Субон вроде как дергается, а вроде и не осознает, что происходит. – Ты, блять, что с собой сделал? – шепчет Намгю, не отрываясь от него, – Ты, блять, совсем.. – он всхлипывает, не сумев договорить. Он пытается приподнять Субона за подмышки, и тот наконец подает признаки жизни, едва слышно вскрикнув – звук глухой, словно с трудом продравшийся сквозь пересохшее горло. Намгю резко замирает. – Где больно? Ответ поступает не сразу. Только мгновениями спустя Субон кивает куда-то вбок, к правому плечу, и выдыхает: – Не трогай там.. – прежде чем снова замолкнуть. Намгю прикрывает глаза. Один вдох. Второй. Сжимает его пальцы на здоровой руке до боли.

***

В ванной Субон тяжело оседает на кафель, пока Намгю все пытается снять чужую футболку и обойтись без криков. Нихуя не получается, поэтому он к ебени матери срезает когда-то, возможно, и приличную, а теперь уже заебанную со всех сторон майку найденными на кухне ножницами. Ткань липнет к взмокшей спине, пока он аккуратно ее подцепляет. Тело под ней.. Окей, да, они трахались и не раз, но Намгю и не знал, что Субон настолько худой. Блеклый. В фиолетовом светодиодном освещении не так уж и много можно разглядеть, вообще-то. Зато под светом тусклой лампочки все видно до капилляров: тени от гематом на ребрах, блеклые рубцы, въевшиеся в кожу. – Ты.. – Намгю сглатывает, – Ты бы хоть бинтовал..

***

Он не отвозит его в больницу – Субон запрещает. Вместо этого моет его под душем, как ребенка. Меняет постель. Помогает натянуть широкую зипку, чтобы не потревожить сломанное плечо. Сидит на полу рядом, пока Субона тошнит в таз обезболивающими с желчью. К утру одежда Намгю воняет рвотой и потом. – Почему ты мне ничего не говорил, – бормочет он, перебирая чужие волосы и даже не надеясь на то, что Субон его слушает. – Я думал все пройдет, – отвечает тот еле слышно, утыкаясь в чужое бедро лбом. Намгю откидывается к изголовью, прикрывая глаза. – А оно не проходит. – А оно не проходит, – шепчет Субон эхом. И только на рассвете, когда он наконец засыпает на боку, Намгю позволяет себе глухо выдохнуть и, наконец, расплакаться.

***

Гостиная пахнет яблоками и чем-то карамельным. Наверное, это новый шампунь Юны, который Намгю купил вчера. Сама Юна болтает ногами, свесив их с края дивана и вглядываясь в книжку со сказками с видом кота ученого, который только что слез с золотой цепи. Кажется, она опять залезла в его шкаф, потому что сидит в слишком большой футболке с доктором Дре, которая на ней кажется скорее уж ночнушкой. Субон стоит в дверях гостиной, опираясь на косяк плечом. Смотрит на нее, пока она опять от него не убежала. Ее щеки подрумянились от тепла в квартире, волосы небрежно собраны в хвостик. Он держит в руках кружку с пахучим фруктовым чаем, который Юна все время пьет, все не зная, как подступиться к ребенку. Он не сразу решается заговорить. – Лисенок, ты будешь печенье? – спрашивает он, бегая глазами по комнате, все боясь увидеть знакомое насупленное выражение на ее лице. Юна поднимает на него взгляд, застывая. Смотрит не отрываясь не на лицо, а на сползший ворот футболки. На старый след от перелома ключицы. Затем отводит взгляд, так и не заговорив с ним. Продолжает бить пяткой по обивке. Субон закусывает щеку изнутри, оставляет кружку на тумбе и возвращается на кухню молча.

***

Намгю ковыряется в телефоне, когда Субон ночью, по-пластунски подобравшись, лезет ему под бок, накрываясь своим одеялом почти с головой. – Юна со мной не разговаривает, – бормочет он глухо, стараясь устроиться на больном плече поудобнее. – Боится меня. Не могу даже чашку передать, чтобы не скукожилась вся.. – А? – переспрашивает Намгю, наконец выходя из рабочих чатов. – Че? – Юна не хочет меня знать, – повторяет Субон, отворачиваясь, теперь полностью потеряв желание что-либо нормально объяснять. – Она ребенок, Субон, – говорит Намгю, снимая очки и выключая прикроватную лампу, – Через два дня она уже забудет свои обиды. У детей все быстро. Он тянется к нему, чтобы обнять, но Субон неожиданно грубо отталкивает его руку. – Что-то произошло? – уточняет Намгю, выдыхая теплый воздух ему прямо в лопатку. – Нет, – врет Субон, – Ребра разболелись.

***

Ванная – единственное место, где можно спрятаться, не объясняя причин. Субон, может, и ушел бы на балкон, чтобы там драматично покурить, но Намгю потом заебет вопросами, на что он обиделся. Поэтому он просто усаживается на край ванны и включает воду. Не на полную – иначе он ахуеет от счета в конце месяца – но так, чтобы сюда никто не вздумал залезть. Он смотрит в зеркало. Долго. Вглядывается в шрам у ключицы. Ее сломали на вписке, когда он попытался вытащить пьяную девочку из-под руки долбоеба, который не понимал слова “нет”. Приподнимает футболку. На боку – бледная линия еще с момента, как он решил уебаться об динамики на сцене. Там же следы от старых воспалившихся гематом. С плечом та же песня. Щелкает через раз и выглядит странно из-за неправильно сросшегося перелома. Субон касается кожи там. Это тело не может принадлежать папе. Оно принадлежит другому. Таносу. Тому, кто нюхал с ладони. Тому, кто лез в драки по любой хуйне и дважды сбегал с рехаба. Юна не видит в нем отца. И, может, она права. Он медленно оседает на пол, прислоняясь спиной к холодному кафелю, упираясь подбородком в колени. Медленно дышит, чтобы не впадать в истерику, как какой-нибудь ебучий эмо. Где-то в коридоре хлопает дверь. – Папа?.. – зовет Юна, и Субон на мгновение рефлекторно вскидывается, но тут же обратно поникает, когда слышит, как Намгю о чем-то говорит с ней. Вода в раковине все еще течет. Монотонно. Он прикрывает глаза всего на секунду, и в следующий момент уже тихо всхлипывает, прикусив ребро ладони, чтобы не издавать лишних звуков, как действительно какой-то ебучий эмо.

***

Енот смотрит на Субона. Субон смотрит на енота. Намгю шастает мимо в роли перекати-поля. Стеклянные глаза полны тупой обреченности. У енота оторвано ухо и Субона аж бесит этот беспомощный взгляд одноухого плюшевого страдальца, поэтому он возвращается в спальню за швейным набором и усаживается за кухонным столом, чтобы избавить енота от второй группы инвалидности. Он пришивает ухо почти с маниакальной сосредоточенностью, когда Юна выходит из комнаты за сладостями минут через пять. Застывает. Косится на него, но ничего не говорит. – У него имя есть? – спрашивает наконец Субон, не поднимая глаз, просто чтобы не сидеть в тишине. Он даже не надеется на ответ. Юна скрещивает руки на груди, мнется. – Барсик, – бормочет затем на грани слышимости. Енот по имени Барсик. Пиздец, конечно, творческий у них ребенок растет, думает Субон, но вслух говорит другое. – Барсику повезло, – кивает он с видом, будто это самое естественное имя для енота на свете, – Ему больше не нужен слуховой аппарат. Юна остается с ним пока он не заканчивает с игрушкой.

***

Утром Юна выползает на кухню раньше Намгю – того и пушечным выстрелом не разбудить, поэтому Субон оставил его досыпать свое. Сам он крутится у плиты, жаря омлет – простенький, с сыром и зеленью – и почти с нездоровой сосредоточенностью следит за туркой, не желая повторять недавнюю трагедию с запоротым кофе и залитой плитой. – Проснулась? – оборачивается он, слыша чужое шлепанье босыми пятками по полу. Юна стоит растрепанная со сна со смешно торчащими волосами. Она кивает, кажется, решив устроить небольшое утреннее перемирие. Он ставит перед ней тарелку. Самую обычную – омлет, чуть посыпанный укропом и сыром. Себе кладёт порцию побольше. Намгю так и не поднялся. Ну и пусть. Кто не встал – тот без омлета. Он едва отворачивается к турке, чтобы поправить пламя. Когда поворачивается обратно – кусочка с его тарелки как не бывало. Юна сидит с невозмутимым видом, будто так и должно быть, будто омлет сам исчез в вакууме. Он поднимает бровь. Юна медленно жует. Наверное думает, что беспалевно. Он старается не подавать виду, что спалил эти маленькие пакости, лишь незаметно пододвигает тарелку поближе к ней.