Другой, но родной

***

Лололошка пустым взглядом смотрит вдаль, задумавшись о чем-то своем, чувствуя теплый морской воздух, что лениво ласкает его щеки, пока он сам смотрит на закат, на котором едва ли сосредоточен. Это место стало традиционным для них местом встреч — здесь они впервые встретились, здесь любили проводить вечера после своих свиданий и смотреть на закат или рассвет, которые каждый раз были разными, но, тем не менее, незабываемыми и прекрасными, здесь они впервые поцеловались, и Ло очень многое связывало с этим местом. Это место подарило ему счастье в первый раз, когда он встретил здесь Эграсселя после достаточно сложного учебного дня, и пусть у Лололошки никогда особо не возникало проблем с учебой, иногда и он безумно уставал от нее, особенно, если преподаватель был просто непроходимым глупцом, стоящим на своем. Эграссель был невероятно добродушным, милым и симпатичным эльфом, с которым Ло виделся раньше в университете, но никогда близко не общался. Он предпочитал уделять время чтению или другим вещам, которые ему были интересны, да и редко когда находились люди или эльфы, или любые другие существа, разделяющие его точку зрения, способные выслушать или дискутировать с ним на равных, поэтому Ло не видел большого смысла в общении с кем-то, ему вполне было комфортно и одному. Хотя, стоит сказать, что с Эграсселем до этого он несколько раз общался, что всегда было приятным диалогом — Эграсса мог поддержать его мысли или планы, не задавал глупых вопросов и всегда был невероятно галантным и добрым, достаточно мягко и разумно выражая свою точку зрения, что не могло не привлекать. И Лололошка, к своему стыду, абсолютно не помнит, как именно в тот вечер они разговорились, стоя на набережной и наблюдая за закатом, что переливался в невероятных оттенках рыжего, радуя глаз, но разговор зашел так легко и просто, словно бы они уже давно были очень близкими друзьями, которые могут поговорить абсолютно обо всем. Лололошка помнит лишь ту легкость, с которой они разговаривали и то, каким счастливым он чувствовал себя, разговаривая с кем-то, словно бы этого не хватало, хотя раньше он за собой такого не замечал. Он вполне самодостаточен, совершенно спокойно уживается сам с собой, и никогда бы не подумал о том, что будет так нуждаться в каком-то другом человеке, а в Эграссе он очень быстро начал именно что нуждаться. В его голосе, в его присутствии, прикосновениях, в словах, в этой его ауре спокойствия и безмятежности, в его улыбке и блеске глаз, во всем Эграсселе в принципе, ведь этот эльф быстро стал для Ло центром мира, медленно и плавно войдя в его жизнь, став неотъемлемой его частью, заполняя собой полностью все пространство. Лололошка даже никогда не подозревал о том, что может быть счастлив просто от одного присутствия человека рядом, никогда бы не подумал, что может наслаждаться чужим присутствием, голосом или улыбкой, чужим счастьем и искрой в глазах, никогда бы не подумал, что может так сильно ждать встречи с кем-то или, забывая о делах, мечтать о том, как они с Эграсселем могли бы быть счастливы вместе. Он чувствовал себя влюбленным подростком, хотя давно таковым не был, но Эграссель пробуждал в нем что-то, что-то такое, чего он сам не мог объяснить — чужая улыбка, украшающая губы, чтобы не случилось, словно говорящая заранее, что все будет хорошо, чужой взгляд невероятно светлых глаз, в которых оставалась искра, чтобы не произошло и несмотря на то, что Эграссель пережил, чужое мировоззрение, так невероятно переплетающееся с его собственным и дополняющим его так легко и просто, словно бы это было самым правильным вариантом, и Лололошка сам не заметил, как Эграссель стал для него незаменимым другом и любимым человеком. Лололошка готов был костьми положить весь мир, если бы хоть кто-то посмел обидеть Эграсселя, и это очень плавно вошло в его жизнь, ведь, чем больше Лололошка стремился проводить время с Эграсселем, который с каждой их встречей, интересовал и привлекал все больше, тем больше росло его некое чувство собственничества. Эграсселя хотелось защитить, хотелось уберечь и убить любого его недоброжелателя, особенно того, кто нанес столь страшные шрамы на его руки, только вот сам эльф был слишком мягкосердечным и добрым, чтобы позволить Ло нечто такое — и Лололошка слишком любил его, чтобы идти против его воли. Эти несколько лет, что они провели вместе были полны невероятного счастья и спокойствия — Лололошка ценил каждый миг, проведенный с Эграссой, он любил каждый чужой вздох, каждое слово, каждый взгляд, каждое объятие или поцелуй был для него сродни благословению божества. Эграссель немного усмирял его темперамент, приземлял и давал почувствовать себя в безопасности — в этой блаженной тишине и темноте, когда он лежит в объятиях любимого человека, что для него было невероятным времяпровождением, которое он хотел бы продлить до бесконечности. Эграссель был для него всем миром — Лололошка просыпался в его объятиях и весь день проводил где-то рядом с ним, скучая по нему каждое мгновение, пока они были не вместе. Они так часто целовались, что к концу дня опухали губы, они так часто обнимались, что едва ли могли вспомнить мгновение дня, проведенное друг без друга, а если таковое находилось, оно казалось серым, скучным и пресным. Благодаря Эграссе Лололошка обрёл многое — обрёл друзей, которых мог спокойно назвать семьёй, обрёл любимых людей, обрёл невероятное количество воспоминаний, получил место, в которое он мог вернуться, где его ждали и любили, где он мог быть собой, где он мог творить то, что его душе угодно, экспериментировать с чем захочет и как захочет, так долго, как ему только заблагорассудится. И Лололошка это ценил — он не уставал говорить то, насколько важен и любим им Эграссель, он сделал так, чтобы никто в этом не сомневался, он сделал так, чтобы их отношения были похожи на те, которые описывают в самых клишированных, романтических сказках, все это он сделал ради него, ради того, кого любил больше своей собственной жизни. Он бы отдал свою жизнь взамен его, он бы сделал так, чтобы он никогда ни в чем не нуждался, он положил бы весь мир к его ногам и заставил бы весь мир склониться перед Эграссой, если бы тот захотел. Ло чувствовал себя всесильным рядом с любимым человеком, он был Первым, он нес свет Матери, он был одним из гениальнейших и сильнейших мироходцев и междумирцев, он мог свернуть горы ради своей любви, ему это было не сложно, единственное, что он хотел — видеть улыбку на чужих губах, слышать ответное «я тоже тебя люблю», получать объятия, поцелуй и эту нежную заботу, коей окутывал его Эграссель, этого казалось настолько достаточно, что Лололошка готов был жить так вечно. Он любил и был любим в ответ, он строил планы на будущее, где они вместе, он буквально последние годы разрабатывал проект их совместного дома, записывал все планы, которые у них были, места, о которых говорил Эграсса, чтобы в будущем показать их ему, подарить ему этот мир, и как же быстро все это сломалось, разбиваясь на мелкие осколки, оставляя его в одиночестве с разбитым сердцем. Он умолял Эграсселя одуматься, умолял пересмотреть свое решение, сорвавшись, накричал на него, обещая запереть и заковать цепями, только бы он не шел на столь отчаянный шаг. Лололошка хотел верить, что есть иной путь, что у них еще есть время, что они могут что-то придумать, но Эграссель — любовь всей его жизни остался непреклонным в своем решении, и это разбивало сердце. — Ты не можешь, Эграсса, есть другой выход, даже если нет, я выгрызу землю, чтобы его найти! — кричал в отчаянии Лололошка, пытаясь донести до Эграсселя свою мысль, но эльф — его возлюбленный, тот, кого он любил больше жизни, лишь мягко, но горько улыбался ему, и Лололошка ненавидел его в этот момент, потому что именно эта виноватая, горькая улыбка означала лишь то, что сам Эграссель давно все для себя решил. — Это не выход, слышишь?! — лишь сильнее впадая в отчаяние и откровенную истерику от этого смиренного и решившего все, не обсудив ничего с остальными, выражения лица своего возлюбленного, кричит Лололошка, резко махая рукой в сторону, ходя из стороны в сторону по комнате, отчаянно пытаясь придумать выход из ситуации. Для него самый лучший вариант — самолично найти Тадмавриэля и убить его своими руками, да что угодно, только бы его возлюбленный не пострадал, и Лололошке в тот миг было наплевать на возможные последствия, все, что занимало его голову — мысль о том, что Эграссель готов расстаться со своей жизнью для безопасности других миров. Только вот сам Ло не был готов расстаться с Эграсселем, а потому он вообще не мог поверить в то, что эльф пришел к этому отвратительному варианту, в котором они все остались бы скорбящими по своему лучшему другу. Лололошка не мог допустить такого исхода и, как бы он не любил и не уважал выбор Эграсселя, его смерти или запечатывания вместе со всем Археем и этим больным ублюдком в одном пространстве без возможности выбраться, допустить он не мог. — Ты не можешь просто так выбросить в мусор все, что было! — отчаянно кричит Лололошка, всплескивая руками, с невыносимой болью в голубых глазах глядя на Эграсселя, который смотрит на него с таким сожалением и любовью, что все это становится все больше и больше похоже на сон. Эграссель бы не поступил с ним так, он бы не просил его об этом — не просил бы своего возлюбленного оставить его и запечатать вместе с ним и его больным отцом весь их родной мир для спокойствия других реальностей и вселенных. Конечно, Эграссель всеми руками и ногами был за мир во всех реальностях и мирах, но Лололошка никогда бы не подумал о том, что его возлюбленный отчаится на такой шаг, но даже если сам эльф мог прийти к этому, то Лололошка — нет. Он не мог потерять Эграсселя, просто не мог, он больше не представлял своей жизни без него, и одна только мысль об этом приносила лишь невыносимую боль — жизнь без Эграссы для него не имела смысла, без него все казалось блеклым и серым, таким бесполезным, и Лололошка не хотел дальше об этом думать, потому что это причиняло ему жгучую боль. Его желудок сводило в неприятном спазме тошноты от одной мысли об этом, его сердце больно и обжигающе стучало в грудной клетке, желая вырваться и любой ценой защитить своего возлюбленного, единственного, кто стал для Лололошки настолько дорогим, единственного, кого Лололошка хотел видеть с собой, как партнера, как возлюбленного, как его будущего супруга, а теперь Эграссель сам своими руками хотел превратить их планы в прах. И ради чего? Да Лололошка положил бы к его ногам любой мир, им ведь не обязательно оставаться в Архее, пусть Тадмавриэль делает с этим миром все, что захочет, Лололошка мог бы пожертвовать своим родным миром, если бы его возлюбленный остался жить. И Лололошка не знает, как правильно донести это до Эграсселя так, чтобы с его стороны это не выглядело эгоистично, хотя он всегда был эгоистом — он хотел Эграссу рядом с собой и ему абсолютно наплевать, какие методы придется для этого использовать, и его смерть или запечатывание он допустить не мог. Лололошка поджимает губы, сжимая руки в кулаки, стараясь не впадать в свое воображение о том, как он поступит с Тадмавриэлем, только бы его возлюбленный жил. Эграссель в свою очередь лишь вздохнул, наблюдая за неестественно бледным Ло, который явно думал о чем-то разрушительным — Эграссель знаком с ним достаточно, чтобы читать это по одному его виду, да и Лололошка не то, чтобы скрывался. Его голубые, обычно столь яркие глаза, сейчас были полны гнева и непонимания, сам Ло был бледен, его брови слишком сильно были сведены к переносице, а его руки то сжимались в кулаки, то ослабляли хватку, но было видно все напряжение Ло, что совершенно не помогало Эграсселю. Это было полностью его решением, и ему тоже безмерно больно расставаться со своим возлюбленным, больно просить его о такой вещи как саморучно запечатать его в этом мире, а самим убираться прочь, потому что так будет безопаснее. Тадмавриэль слишком безумен, чтобы просто позволить ему быть на свободе, и пусть запечатать весь Архей могло показаться слишком радикальным вариантом, Эграссель понимал, что их родной мир медленно гниет изнутри из-за его отца, и это могло привести к большим проблемам, если ничего с этим не сделать. И как бы больно ему самому не было решиться на этот шаг, как он считал, это было необходимостью, и единственный, кому он мог доверить это дело — его любимый человек, как бы жестоко это не было со стороны. — Я слишком люблю вас, чтобы оставлять здесь. — тихо говорит Эграссель, подходя ближе и кладя свою руку на чужое плечо, сжимая его, словно бы передавая свою уверенность в этой идее, говоря так, словно бы эти слова могли помочь Лололошке или успокоить его, но, отнюдь, это не делало лучше, только хуже. Но Лололошка упрямо молчит, сильнее кусая внутреннюю сторону щеки, не желая срываться на крик — он может кричать на кого угодно, обвиняя их едва не во всех смертных грехах, если он правда был зол, как и любой человек, эмоции иногда брали верх, но он не собирался кричать на того, кого он так сильно любит, даже если его слова воспринимать было попросту больно и сложно. — Мое решение окончательно, и я поручаю именно тебе запечатать Архей, мы не можем позволить Тадмавриэлю и дальше творить бесчинства. — и Эграссель понимает, что Лололошку — такого бледного и с яростным взглядом голубых глаз, это вообще не успокоит, скорее только разозлит, но он старался говорить мягко и нежно, легко поглаживая его по плечу, надеясь успокоить хоть немного. Никому из них это не нравилось, оба воспринимали это решение болезненно, но Эграссель не видел другого выхода и он готов был пожертвовать собой. — Но ты погибнешь, Эграсса! — вцепляясь почти мертвой хваткой в чужие плечи, отчаянно закричал Лололошка, смотря с бесконечной болью и тоской в чужие золотые глаза, сглатывая, стараясь найти в них хотя бы намек на рациональность, намек на то, что ему удастся переубедись его, но все тщетно, и от злости и собственной откровенной беспомощности Лололошка повышает тон. — Плевать я хотел на все остальное, ты — мой свет, моя вселенная, ты — любовь всей моей жизни, и если ты думаешь, что я оставлю тебя на растерзание этому ублюдку…! — Лололошка, это мое решение, и я не собираюсь обжаловать его. — достаточно резко прерывает его Эграссель, потому что каждое слово, коим пытался Ло его переубедить, приносило жгучую боль — ему самому давалось это решение нелегко, и он очень эгоистично, но хотел бы, чтобы Ло просто принял это и согласился. Эграссель знал, что это больно, знал, что невозможно, что это разорвет сердце им обоим, но он считал это необходимым — Тадмавриэль и правда больной ублюдок, что без контроля и запечатывания принесет лишь больше бед, а этого Эграссель не хотел. — Возможно, сейчас ты не понимаешь, но это к лучшему, и я доверяю тебе, я прошу тебя запечатать Архей лишь потому, что я знаю, что ты сделаешь это для меня. — Эграссель понимал, что его слова звучат жестоко и эгоистично, понимал, что Лололошке они причиняют лишь боль, ведь это перечеркивало все их дальнейшие планы на совместную, почти беззаботную, радостную жизнь, но спокойствие миров для Эграсселя было приоритетом, даже если ему самому это будет стоить жизни. — Да я лучше тут с тобой умру, чем останусь жить! — в отчаянии кричит Лололошка, лбом обессилено упираясь в чужое плечо, вдыхая родной запах, надеясь найти успокоение, но то, как Эграсса обнимает его приносит лишь жгучую боль — он обнимал его, словно бы прощался, словно бы это было последним их прикосновением, и это было невыносимо, сердце Лололошки обливалось кровью, а глаза горели от непролитых слез, когда он тихо спрашивает дрожащим голосом. — Как мне жить без тебя, Эграсса? Лололошка не хочет верить в то, что слова его возлюбленного были серьезны, да они оба должны следовать воле Начала, Эграссель очень серьезно воспринимает ее слова о «благе», Эграссель единственный, кто верно понимает то, что Начало вообще имеет ввиду, но Ло никогда не думал, что это обернется тем, что Эграссель будет готов пожертвовать собой. Это ведь было несуразно, они могли бы просто убить Тадмавриэля, каким бы хитрым, быстрым и умным ублюдком он ни был, Лололошка душу бы из него вытряс, но такое ощущение, словно бы Эграссель этот вариант даже не рассматривал, что разбивало междумирцу сердце. — Не говори так, Ло, иногда приходится идти на жертвы. — тихо и мягко говорит Эграссель, нежно гладя своего возлюбленного по волосам, надеясь, что это его успокоит, но глубоко в душе зная, что едва ли это облегчит ситуацию — они оба слишком привязаны друг к другу, слишком друг друга любят, они оба хотели бы, чтобы исход был другим, но едва ли Эграссель позволит себе пойти против своих принципов, и единственное, на что он может надеяться — это то, что Лололошка не будет ненавидеть его, и будет счастлив после его добровольного заточения. — Но эта жертва не должна быть тобой. — качает головой Лололошка, все еще упираясь лбом в чужую грудь, нервно выдыхая, стараясь успокоиться — простая близость с Эграсселем приземляла его, но не делала ситуацию лучше, Ло не хотел отпускать его, не хотел терять, не хотел позволять Эграссе идти на такую жертву, но сейчас он не мог найти правильных слов для переубеждения его, да и пытаться переубедить Эграсселя, если тот что-то решил, насколько бы глупым и разрушающим не было это решение, было почти нереально. — Я все решил, Ло, сделай это для меня. — с тяжелым вздохом говорит Эграссель, оставляя легкий поцелуй на его макушке, обнимая его за плечи крепче, и правда прощаясь с ним — он не откажется от своего решения, сколько бы боли это не причиняло им обоим. — Я люблю тебя, всегда любил и всегда буду любить. — говорит Эграсса, глядя в чужие невероятные, голубые глаза, полные слез, как бы Ло не пытался этого скрыть — этот взгляд был умоляющим не делать этого, не оставлять Ло одного, не лишать его любимого человека, не делать этого, ведь у них еще есть время, они могут найти другое решение, могут ведь? Но Эграссель лишь вздыхает, целуя Лололошку в губы наполедок, едва слышно шепча. — Мне жаль, что у нас не получилось… И Лололошка ненавидел себя невероятно долго за то, что позволил ему это — он своими руками запечатал Архей, сделал так, как хотел Эграссель, обезопасил остальные миры от влияния Тадмавриэля, от гниения самого Архея изнутри, но это сломало самого Ло. Невозможно описать или передать ту четкую ненависть к себе, которая обрушилась на него, когда он оказался вдали от Архея, когда понял, что больше никогда не увидит своего возлюбленного, когда понял, что больше никогда не будет как прежде, когда понял, что лишился абсолютно всего, что вообще радовало его в этой жизни, и с этого момента все начало рушится. Лололошка не помнил всего, он попросту не хотел помнить — он стер себе память добровольно, отрекаясь и от Первых, и от Матери, и от своего «предназначения», от всего, что связывало его с прошлой жизнью, что нитью боли вело его к Эграсселю — он не хотел помнить, и он сделал все для этого, начиная свою новую жизнь, как обычный мироходец. Он уже не помнил Эграсселя, когда познакомился с Джоном, но что-то такое родное и привычное чувствовалось в нем — как будто знакомая манера общения, знакомые жесты, эти закатывания глаз, какие-то мелкие привычки, это все казалось до безумия знакомым, но Лололошка не помнил, почему. Он познакомился с Джоном совершенно случайно, в месте, которое тоже казалось знакомым — вечерняя набережная достаточно оживленного города, которая казалось достаточно спокойной для такой замечательной погоды и вечера, но Лололошку это мало волновало. Он захотел побыть вдали от друзей, которых завел в этой реальности — они были замечательными, Ло очень их любил, но даже ему иногда хотелось немного тишины, и наблюдение за закатом у моря очень его успокаивало. Лололошка плохо помнил, как именно у них с Джоном вообще завязался разговор, кажется, с какого-то нелепого и странного комментария в его сторону, или о чем они тогда говорили, или почему Ло продолжал натыкаться на эту достаточно раздражающую личность все чаще и чаще. Все это казалось размытым и едва ли важным, Лололошка тогда не считал, что этот их небольшой и странный диалог перерастет во что-то большее, а уж тем более в отношения. Джон в начале их очень медленно развивающихся отношений, казался раздражающим и зазнавшимся, мелким паршивцем, что не мог язык за зубами держать, а прикрывался какой-то чушью о том, что он говорил только правду и никогда не лгал, а то, что кому-то его правда не нравится — не его проблемы, но, собственно это никуда и не ушло спустя годы их знакомства и отношений, Лололошка просто научился с этим жить. Было в Джоне что-то такое — привычное и родное, и этот его бесконечный говор не казался раздражающим, когда к нему привыкаешь и понимаешь, что Джона просто немного уносит с темы, но парой наводящих вопросов его можно вернуть в нужное русло, и эти его закатывания глаз казались милыми, и эта его грубая правда просто была частью его принципов. Да, Джон был ужасно своеобразным, порой наглым и просто издевающимся, особенно, когда он недоговаривал о чем-то, что знал наверняка, чем безумно раздражал Лололошку, или как его манера речи менялась на порой попросту уничижительную, когда он начинал говорить о чем-то, о чем Ло не знал, словно бы о каких-нибудь основах квантовой физики должны знать все. Но, несмотря на все это, несмотря на поведение Джона и его скелеты в шкафу, к которым он все еще не подпускал никого и на шаг, Ло его любил. Джон был милым — глупо было бы отрицать тот факт, что Дейви очень красив, эти его немного растрепанные волосы, почти аристократическая, но не больная, бледность кожи, длинные ресницы, ямочки на щеках, эти яркие глаза, всегда полные эмоций. Джон всегда выглядел чисто и опрятно, хотя Ло всегда задавался вопросом, как он так существует, что его белоснежный костюм ни разу не испачкался. Он был невероятно харизматичным, его голос был приятным, и Лололошка мог слушать его очень долго, несмотря на то, что говорил Джон или как долго, Дейви был невероятно умным, галантным и любезным, несмотря на порой жесткую правду, и Лололошка все равно его любил. Он любил проводить с ним время, любил редкие приливы тактильности и обожания от самого Джона, его обращения, которые больше не казались повседневными, потому что Джон вкладывал в них куда больше любви, Лололошке очень нравились их свидания, когда они просто гуляли по мирам, куда их забросила искра или куда они сами захотели прийти. Джон иногда был достаточно романтичным, узнавая всегда о каких-то интересных или живописных местах, и приглашая Лололошку туда на свидания, всегда заботясь о его комфорте и всегда одаривая полезными вещицами, попутно рассказывая об интересных фактах того или иного места. И Лололошка чувствовал себя невероятно счастливым, проводя с ним время — эта непроизвольная улыбка каждый раз появляющаяся на губах, стоило ему подумать о Джоне или увидеть его, это счастье и спокойствие, окутывающее его, когда они были рядом, невероятная любовь и внимательность ко всему, что делает Джон, к его самочувствию и планам — все это просто стало частью жизни, словно бы привычной и знакомой, словно бы он уже был счастлив так с кем-то другим, но Лололошка не помнил, с кем. Он не был уверен в том, что хотел это вспоминать, вероятно, была причина, по которой он не помнил, и как он знал от междумирца — он сам запретил себе помнить, а, значит, вероятно, какая-то невыносимо острая боль вынудила его забыть всю прошлую жизнь. Лололошка не был уверен в том, что хотел вспоминать — он был счастлив сейчас с любимым человеком и спокойно плыл по течению, особо не строя дальнейших планов, потому что с гиперактивным Джоном это было невозможно, да и он сам часто находил себе приключения. Жизнь просто шла своим чередом, и Лололошка не был уверен в том, что готов вспоминать ту боль, что заставила его столетия назад стереть себе память. — Привет, красотка, давно ждешь? — перед Лололошкой, который привычно и задумчиво все еще стоял на набережной, которая негласно стала их обыденным местом встреч, немного удивленно моргнул, когда перед его взором неожиданно появился букет его любимых цветов. Джон не то, чтобы опаздывал, наоборот, как и обычно пришел вовремя, едва ли не секунда в секунду, и только его глубокий и юный, чуть более дерзкий, но все такой же родной голос, вызывал улыбку, когда Лололошка мягко улыбается, принимая букет, вдыхая запах цветов. Ему немного неприятно жить с ощущением дежавю, словно бы все это уже было, словно бы он знал Джона или человека, похожего на него, возможно, вызывающего такие же эмоции, но он не помнил ничего из того периода жизни. Это все еще неприятное, почти болезненное ощущение того, словно бы он что-то упускал из виду, но Ло научился его подавлять, когда он нежно улыбается своему возлюбленному, целуя его в щеку и благодаря за цветы, в то время как Джон привычно щелкает его по носу и обнимает за талию. Возможно его прошлое было болезненным, возможно, он лишился многих близких людей, что вынудило его пойти на собственное забвение, к счастью или сожалению он не помнит, единственное, что он знает сейчас — он счастлив, а пока что большего и не нужно.