одним целым

Дружбой назвать то, что было между ваней и борей, нельзя, это что-то большее, что-то большее длиной во всю жизнь. То, что они не просто лучшие друзья, оба поняли давно. Речи о каком-то разговоре друг с другом и идти не могло, ведь это неправильно. Правда, хорошо скрывать необъяснимое влечение к лучшему другу получалось только у Кисы, ведь когда его руки снова сжимались и со всей силой проезжались по лицу Хенка, думать о том, что Кислов к нему что-то испытывает, было невозможно. В очередной раз Боря полез под горячую руку, и в очередной раз стоял с запрокинутой вверх головой, зажимая кровоточащий нос. Киса мечется, не подпуская к себе никого, только хенк никак не мог смириться, что Кислов не тот человек, которого нужно просто обнять, чтоб он успокоился. Он всегда пытается подойти ближе, несмотря на бесконечный поток кисиных слов о том, чтобы его не трогали. Боря знал, что через несколько секунд почувствует острую боль в районе лица и металлический привкус во рту, но почему-то его это никогда не останавливало. Наверное, потому что знал, что рано или поздно киса подойдет к нему и спросит, все ли хорошо, Ваня не умел извиняться, что в целом неудивительно: а за что извиняться, если ты ничего не сделал? Он мог обвинить кого угодно, но сам никогда бы не признал вину. Боря знал, что это кисино «все хорошо?» с опущенными глазами, дабы не пересекаться взглядом, и есть извинения, по-другому он не мог, не умел. Самого Ваню заводило всё, что движется, и если он ни разу за день ни на кого не наорал, стоит начинать переживать, значит, что-то случилось точно. Киса в целом не умел проявлять никакие эмоции, кроме распирающей агрессии, это, пожалуй, было единственное, чего он не скрывал и умел показывать окружающим во всех красках, а мысль о том, что Хенка он любит как угодно, но не как друга, душу из него выдирала, он не хотел, боялся, ведь о какой любви могла идти речь, если на кислове не одна потерянная женская девственность, а тут еще и лучший друг. Жить дальше, зная, что тот, кого ты любишь уже не первый год, скорее всего, сейчас на какой-нибудь убитой квартире, накиданный трахается с первой встречной – ужасно, но Боре больше ничего не оставалось, кроме как молча слушать Кисины рассказы о том, как он с очередной блядью переспал, и убеждаться в том, что навязчивые мысли перед сном, что его ванечке опять не сидится на месте были не зря. Только вот Хенк не знал того, что Ванечке просто больше ничего не оставалось, ему гораздо легче было обдолбаться и не думать о чувствах, чем бороться с ними самому. Тащить домой обдолбанного, еле стоящего на ногах Кису для Бори стало привычным делом, он уже давно научился разбирать пьяные сообщения Вани и пересекать их район за считанные минуты. — сука ты бы еще в другой город уехал, нарколыга недопизженный, — каждый раз причитал себе под нос Хенк, который по непонятным причинам в очередной раз посреди ночи тащится к чёрту на кулички, чтобы забрать Кислова, который и говорит-то с трудом, в попытках собрать еле выговаривающиеся буквы во что-то похожее на человеческую речь, о том, чтобы самому доползти до дома, и речи не идет. И вот Хенк снова стоит под дверью какой-то квартиры, которую видит в первый раз, в прочем многовероятно, что кислов тоже. Он понимает, что, скорее всего, кису придется снимать с какой-то телки, которой он уже залез в лифчик без какого либо намека на стеснение. Чем, собственно, Боря и занимался следующие 15 минут. Наконец у него получается вытащить этот траходром в человеческом обличии из чужой квартиры и заставить его идти домой, ведь предложенный кисой вариант оставить его на ближайшей лавке спать Борю точно не устраивал. Всю дорогу до дома Ваня развлекал Хенка своими неугомонными разговорами, сказать, что он был сильно рад всем этим повестям, было тяжело, но другого выбора у него не было, не мог же он бросить его в таком состоянии одного, друг любит все-таки. Уже у двери кисиной квартиры он молча наблюдал, как этот «руки убери, я сам» пытается вставить ключ в замочную скважину, но надолго бориного терпения не хватило, и спустя несколько минут изнасилования ваниными руками связки ключей забрал их, боря пытался делать всё тихо, дабы не разбудить тетю ларису, у которой и так уже нервы сдавали с таким сыном. На удивление, Киса не разгромил половину прихожей, как постоянно любил делать во время таких полуночных приходов, и Боря даже успел удивиться этому, только времени на удивления у него особо не было, поэтому как можно скорее потащил Ваню в комнату, надеясь на то, что ему в очередной раз не ударит моча в голову и он не начнет орать как резаный. Больше его поразило то, что, когда он покорно стоял у кисиной кровати, дожидаясь того, что он наконец уляжется, Ваня зацепился за его кофту и потянул за собой, сопротивляться особого смысла не было, хватка у последнего мертвая, и нетрезвое сознание никак этому не мешало, поэтому, несмотря на то, что Боря крайне не любил такие аттракционы, лечь рядом пришлось, про себя он материл накиданного Кислова, потому что кроме этого ничего не оставалось. Достаточно долго оба молча смотрели в потолок, Киса, чтоб собрать мысли во что-то более суразное, а Хенк, дожидаясь, когда уснет его божья кара за грехи в прошлых жизнях, видимо. Только вот беда пришла откуда не ждали, резкое появление Ваниной туши на себе Хенк явно не ожидал, уселся он по-хозяйски, без слов, с всё тем же пьяным блеском в глазах, которые скрывались за челкой. В этом всем Боре не нравилось одно: ванин оскал, который не предвещал ничего хорошего, и это недоверие к его мимике было не зря, он даже не успел понять, что происходит, когда его губы накрыли чужие, жадно впивающиеся и очень желанные. Знал, что нельзя, знал, что утром Ваня об этом не вспомнит, а если и вспомнит, то для него самого это ничем хорошим не закончится, но когда происходит то, чего, по ощущениям, ты ждешь всю жизнь, думать о чем-то другом не хочется, руки сами потянулись к кудрявому затылку, сжимая волосы Кисы, и все сильнее хотелось слиться с ним в одно целое. Осознание приходит только когда он чувствует на бедре холодную руку, которая уверенно скользит едва ли не в трусы Хенкину, тут же схватив Ваню за руку, не предоставляя возможности продолжать этот блядушник, который ему очень даже нравился. С трудом оттянув от себя голову кислова, смотрит на него с читаемым в глазах напряжением. — Кис, че ты творишь? — с трудом оттянув от себя голову кислова, смотрит на него с читаемым в глазах напряжением. — ну чего ты такой правильный-то сука — Киса в свою очередь недовольно мычит и носом о весок блондина трётся. — я не хочу ебала лишится из-за твоего отключенного мозга. Боре давно было все равно на ванины кулаки, которые регулярно оставляли новые увечья на его лице, он не хотел лишиться самого Вани, знал ведь, что рано или поздно он вспомнит об этом на трезвую, и в блоке Хенк окажется моментально, а представитель семейства кошачьих сделает все, чтобы не пересекаться с ним, и получится у него это на ура, поэтому после сказанного скинул с себя застопорившегося кису отодвигаясь дальше. Кислов пролежал тупо, смотря на Хенка еще несколько минут, после чего отодвинулся к стене, отвернувшись к ней, демонстрировал еще одну невыносимую черту своего характера: манипуляции обидами. Ваня в силу алкогольного и не только опьянения отключился почти моментально, в отличие от Бори, который пытался понять и переварить произошедшее, он перебирал все возможные варианты, но то, что Киса может чувствовать к нему то же, что и он сам, старательно отметал, решив для себя, что это единственное, что в голове Кислова произойти не может.