Один и вместе

      День выдался сложным. Как и ночь до него, в принципе. Нескончаемый поток угроз на миссии, прибывающие враги, загадки жителей населённых пунктов, рядом с которыми и ради которых Какаши дрался с неприятелями, — всё постепенно выкачивало из Какаши силы. Ранг миссии в процессе перешел от А к S. Впрочем, мало что может произойти, с чем Какаши Хатаке, Копирующий ниндзя деревни Скрытого Листа, не справится. Ему будет трудно, сложно, но он сделает всё для их выполнения и благо не попадет в больницу. Самое приятное предстояло теперь — отлежаться и отдохнуть до того момента, пока не наступит новая миссия, но это «самое приятное» было одновременно и самое сложное в грядущем дне.       Проводить время на поле боя, останавливаться на отдых или ночлег в пустых пещерах или в лесу — это привычка. Это связано с жизнью Хатаке подобно тому, как кровь течёт в жилах — это естественно. Есть, ходить в туалет, спать, сражаться — это то, что почти не вызывает эмоций, только ощущения, приятно-неприятно. Какаши знает, как себя нужно вести, к чему он привык, что он любит или не любит, допускает или не допускает, и в итоге привык валиться с ног после того, как приходит домой пыльный, грязный, с сосущим желанием искупаться и с постоянным напоминанием в голове «отчитаться перед Хокаге». А вот что делать после того, как он искупался, переоделся, сходил к Хокаге и вернулся домой — он не знал.       Первым делом, вполне рационально, можно выбрать сон. Если выспался, то готовку еды, если на кухне грязно — нужно убраться. В конце концов, когда еда готова, в доме прибрано, а тело уже не страдает от боли и забитых мышц, то можно идти на следующее задание, либо пойти почитать, либо погулять по деревне, либо погулять по деревне и надеяться пересечься с друзьями… А дальше? А дальше Какаши не заходил — времени в любом случае не хватало, как и его не хватало на заданиях, поэтому его снова отправляли на них.       Сегодня — исключение. Шёл седьмой день пребывания Какаши в деревне.       Он успел расслабиться, стал более беззаботным, начал углубляться в чтение уже по несколько часов, меньше себя одергивал и больше позволял себе извлекать минимум пользы из повседневности. Только тренироваться не забывал, потому что это уже необходимость, чтобы жить дальше. А вот повседневные дела просто шли, просто плыли, как и он позволял себя забрать этому потоку, однако где-то внутри не успокаивались тараканы — что-то его жрало за такие монотонные дни. Как будто он постепенно начал терять смысл своего пребывания в мире. Он постепенно стал теряться в своей голове.       Тишина устрашает. Она напоминает, что углы памяти острые, а не мягкие, какими привыкло воспринимать их отвлеченное сознание. Какаши испытывает секундную боль, когда немного ниже опускает книгу при чтении, теряет фокус взгляда и в пустой голове резко ловит какой-то образ — образ прошлого или будущего. Образ того, что он помнит и чего он ждет. Ни там, ни там нет радужных красок.       Его жрет изнутри оставленный в душе мусор, и он чувствует моральную слабость, когда понимает, что его пора вынести. Пора, потому что терпеть дальше больно, но и вынести его в итоге не получается — прилип.       Со временем мысли становятся мягче, углы — закругленнее, Какаши почти не чувствует себя нанизанным на шампуры мясом, но сосущее чувство в груди не исчезает полностью — оно только затухает, и справиться с этим Какаши правда трудно. Труднее, чем работать кинжалами и сюрикенами, потому что бою он научен, а разговору с самим собой — нет.       Время идёт, правда, оно тянется безоговорочно, даже тогда, когда оно незаметно, и когда ты его замечаешь — оно всё равно идёт, заворачивая тебя в твои же мысли — безрадужные, как печальное прошлое и представляемое Какаши будущее. Хотя мало что может сравниться с тем, что он ощущает: груз многолетней борьбы, то есть многолетней усталости, потерянности, уничтожения самого себя, хождения по краю. По краю обесцененной, полной тупой боли в груди. Проживая утраты, потери, страх, смерти, смерти, смерти, начинаешь терять чувства — ужас приходит такой, что эти самые чувства, тонкие и большие, обрастают камнем — защитой. Обрастают той защитой, которую Какаши использовал в боях, в тренировках, в тренировках с Обито… Теперь на свет смотришь только сквозь пальцы, а мир видится в тумане — нескончаемом, вечном тумане.       Выходит так, что Какаши снова повернули лицом к этой пустоте, не дав забыться в темноте закрытых век, не дав окунуться в другую жизнь, полную такой же боли, но острой, резкой; полную ударов, контрастных успехов и неуспехов и именно небольшого количества размытых границ. На миссиях нет понятий “между”, “может быть”, “возможно”, есть только чёрное и белое, своё и чужое, то, что дорого, и то, чем можно жертвовать. У Какаши чётко расставлены приоритеты на поле боя, в то время как в деревне он их теряет, потому что они отчасти недействительны — большинство важных для себя людей, которых нужно защищать, он уже потерял.       Какаши Хатаке, человек без семьи, чьи товарищи для него беспредельно важны, ради спасения которых он пожертвует своей жизнью, бесконтрольно теряется, когда остаётся с тем, что для него предстаёт лишь разменной монетой перед лицом смерти, что можно посчитать по цене, — с его жизнью. Нельзя чувствовать себя страннее, когда держишь в руках задыхающийся и загнивающий фрукт, в котором стараешься найти то, что относит его к “нормальным”, но по общему виду понятно, что ему осталось недолго. И трогать не хочется, и противишься, и Какаши тоже хочет отвернуться, морщится, смотрит с жалостью на собственное творение — на свою жизнь — и не может оторвать глаз в поиске того, что позволит назвать ее “нормальной”.       Так проходит день за днём. Оставаясь наедине с самым бесценным, потому что бесплатным, дешёвым, чудовищем, слыша не самые утешающие мысли, Какаши не может, естественно, найти покоя, его состояние похоже на лодку, которая раскачивается сама. Он посещает в период затянувшихся выходных кладбище второй раз. Второй раз подолгу стоит у молчаливых могил с обновлёнными свежими цветами, хотя их стоило бы приносить живым, дарить живым, видеть яркие и живые улыбки, полные тепла и любви…       Какаши со временем потерял понимание, по чему он тоскует: по любви, теплу или жизням друзей, которых любил и к которым с теплом относился. Границы размыты, он снова не знает, что нужно, а что — нет, он снова не чувствует себя на своём месте, снова не понимает, что ему делать сейчас, в настоящем, раз прошлое для него мрачно, а будущее — временно позабыто из-за страха.       Какаши с каждым днём всё хуже спит. Как следствие, его состояние не улучшается, если не становится хуже, и он всё чаще обращается к тому, что ему точно противопоказано, как и любому человеку, кто циклится на прошлом, — вспоминает юность. Расцвет её весны, как сказал бы Гай, будь он рядом.       По правде говоря, ниндзя характерно всё то, чем мается Какаши, особенно неуважительное отношение к своей жизни, потому что есть многое, очень многое, важнее неё. И Какаши мог бы смириться с этим, точнее смириться с тем, что его жизнь на миссиях — часть Великого бартера, и в реальной, то есть личной, то есть обычной, жизни делать вид, что он так же ценен, как человек обычный и мирный, у которого есть семья, будущее, желание развиваться, жить и чувствовать… Только такое противоречие не откликается Какаши, потому что он не может понять, что он правда человек обычный: у него есть будущее, постоянное развитие, желание жить и чувствовать, иметь семью, умение любить, стремление к жизни, жизни, жизни… Но что-то сломано под дыхом и не способно починиться тем, что интуитивно развито в других людях. Это “интуитивно развитое” сложно конкретизировать, потому что сам Какаши не знает, что тянет людей жить вопреки боли — любить, лелеять, согревать, хотя у него самого есть такое желание, есть позыв, но есть стена, которая у других либо тоньше, либо меньше, либо менее прочная…       Вкратце говоря, Хатаке привык жить так, как его научили. Как доучился он сам.       Конечно, в одиночку и, так сказать, втупую он не страдает. Ему уже не двадцать два года, стоит быть честным, у него есть те, кого он к себе подпустил спустя много лет, после смены своего отстраненного и холодного настроения, отношения к миру и к друзьям, близким (живым) людям. Есть те, кто не оставляет в покое, и те, кто находит его в покое — и моральной растерянности.       Нечасто, но получается так, что Тензо отпускают с миссий в одно время с Какаши, и они наконец пересекаются в их доме. Какаши приветствует его милой улыбкой за маской, Тензо — уставшим, но любующимся взглядом, они начинают контактировать зачастую телесно: касанием к плечу, к спине, поцелуем, редко-редко — объятиями, когда дни выходят сложными, а ночи между ними — муторными. И наступает рутина — обычная, иногда пресная, но собственная, личная, та, которую они выбрали. Та, которая, как они решили, им подходит лучше всего и которую они могут себе позволить. Та рутина, в которой они живут вместе, иногда сталкиваясь то на кухне, то в коридоре, но неизменно сходясь в спальне, как обычно, укладываясь спать, когда за окном уже темнеет. Правда Тензо в половине случаев под ночь скептически оглядывает Какаши, который зачитывается своих пошлых романов (Тензо всегда смотрит на них тоже скептически), и напоминает Какаши, что надо спать, завтра лучше раньше встать, и бла-бла-бла… Какаши его очень любит, но еще больше он любит… Ладно, он не может игнорировать Тензо в таких случаях, только сейчас, последнюю страницу дочитает… секундочку… «ну Тензо…»       Иногда попытки Тензо сделать лучше (прогнать Какаши спать, чтобы он отдохнул и не мешал отдыхать самому Тензо) заканчиваются как обычно: Какаши, поймав игривое настроение, запрыгивает к нему на кровать и предлагает вместе с ним прочитать его любимый момент из романа. Тензо вздыхает, вздыхает еще раз, когда узнает, что Какаши читает этот роман в третий раз, а этот момент — в тысячный, и возводит глаза к потолку, возможно, надеясь найти там свое спасение. Но в итоге он находит спасение в последующих поцелуях в шею и широких горячих руках Какаши на талии, потом — спине… Какаши умеет играться и умеет заманивать других — Тензо узнал это давно, и в принципе не против таких раскладов, если им завтра правда не нужно вставать с рассветом…       Теперь было по-другому. Непонятно почему, но Тензо спустя пару минут пребывания в их спальне, когда уже прошли сумерки, уловил странное, непривычное настроение, как будто надвигается что-то плохое. Он оглянулся на Какаши, сидевшему к нему спиной и читавшему книжку за столом, и не поверил самому себе, потому что вот он, Какаши, читает свои дурацкие книжки в полутьме, как он любит. Тензо снимал безрукавку, готовясь ко сну, подавляя в себе чувство беспокойства, проверял, отключен ли будильник, потому что вставать рано завтра не нужно, бросал непроизвольно взгляд вправо, в сторону Какаши. Он залез на кровать с ногами и посмотрел на пустующую вторую часть постели.       Но Тензо не поторапливал Какаши. Он бесшумно вздохнул, улёгся под лёгкое летнее одеяло, принесённое просто для сохранения чувства безопасности, которое достигло своего апогея, хотя объективно низкого, только в их доме. И не мог заснуть, мыслями возвращаясь к этому чёрному пятну в виде его молодого (и не до конца) человека, сидевшего неподвижно и почти как будто не дыша. Тензо повернулся к нему.       Какаши смотрел перед собой, игнорируя книгу, что стало заметно Тензо с другого ракурса. Хатаке, будто побледнев, сливаясь с полутьмой комнаты и ночью за окном, размышлял, видимо, о чём-то неприятном, душу скоблящем, о том, о чём Тензо избегал думать. Какаши снова мучили кошмары, он это знал. Пару раз Тензо просыпался от тихого шума, который улавливал его натренированный слух ниндзя, и сонным взглядом натыкался на сутуленную голую спину Какаши, на его быстро поднимавшиеся и опускавшиеся плечи, пока по комнате тихо, но для Тензо особенно громко раздавалось быстрое дыхание — одышка. Естественно, Тензо звал Какаши по имени, приподнимался, спрашивал, что случилось, что приснилось — и, не получая подробного ответа («Да так… Кошмар»; «Ничего… Я тебя разбудил? Извини»), старался снова укладывать Какаши спать, касаясь его то плеча, то волос, то вспотевшей шеи. Тензо приговаривал, что “всё хорошо”, что он “рядом”, что Какаши “в безопасности” и ему “не стоит бояться”, потому что всё в порядке. Всё правда в порядке: они дома, под одеялом, с зашторенными приоткрытыми окнами, на улице — летняя прохлада и мирная ночь. Угрозы для Какаши нет, и в молчании повисала мысль, всем понятная: для Какаши сам он — угроза.       Тензо несильно беспокоился из-за кошмаров Хатаке, потому что в итоге мог его успокоить, даже укачать, он чувствовал, как тело Какаши под его руками и в его объятиях расслаблялось, как дыхание выравнивалось, а сам он, как мурчащий кот, даже немного ворочался, чтобы удобнее улечься на его плече. Но, видимо, сниженная бдительность Тензо саму себя не оправдала: Какаши легче не становилось.       Особо лезть к нему смысла не было, и Тензо, перебарывая боязливость из-за осторожности, позвал Какаши по имени.       Хатаке отозвался не сразу, только на второй раз.       — Ты как? Спать будешь? — спросил Тензо, поправляя одеяло.       — Да… секунду.       И Какаши, к удивлению Тензо, не спеша закрыл книгу, заложив закладку (снова положил какую-то бумажку, которую нужно выкинуть, сомнений нет), поднялся, положил книгу на прикроватную тумбочку и, почему-то медля, решил, видимо, улечься спать в безрукавке и с неснятой маской. Тензо принятого решения, конечно же, не понял, но предположил, что Какаши так хочется; может, его смущали на этот раз незакрытые шторы. Впрочем, их можно и закрыть, не так ли?       Тензо обеспокоен за Хатаке — своего человека, которого, как выяснилось сильно позднее, Тензо встретил в отвратительно подавленном состоянии и к которому всё равно проникся поначалу уважением, после — симпатией, а дальше — тихим и мерным чувством, называемым любовью. Тензо знает, что Какаши непривычно находиться на затяжных выходных, понимает, почему так, и понимает, что мог сам маяться так же, как Какаши, если бы заморачивался так, как Какаши. Он ведь с тонкой душой, хоть и толстым панцирем — и душа его давно ранена, зажита отчасти, снова ранена, и отвыкшая от дома, безопасности, и растерянная, и даже иногда скулящая… Тензо знает, хотя зачастую ему сложно помочь как-либо — Какаши не из тех людей, кто подпускает к своим ранам. И его эмоции, и его чувства также остаются чаще неизведанными, потаенными, и Тензо может узнавать о них случайно или специально на правах, что он Тензо — Тензо Какаши, его Тензо, родной и близкий. Тому, кого Какаши любит, он может попробовать открыться, но даже это он не считает до конца нужным: привык справляться проверенными методами.       Тензо же считает иначе. Он предполагает, что, подержав сердце Какаши в руках (метафорично, конечно), он сможет его согреть. Тензо, по крайней мере, хочет это сделать — утешить и утихомирить Хатаке, уложить его мягко спать, успокоить его ноющие раны, боль, смятение… Он хочет подарить ему покой. Может, и такое желание называют любовью. Либо же ее частью.       — Какаши, — Тензо аккуратно зовет его. Хатаке отзывается мычанием, не открывая глаз. Его отвёрнутое немного лицо почти незаметно, но уличный свет тонкой линией освещает его профиль, выделяя так знакомые и так тепло отзывающиеся в сердце Тензо черты. Он, подбирая слова, опирается на один локоть, слегка наклоняясь к Какаши, и заботливо продолжает:       — Ты бы снял маску, жарко будет. Занавесить окна?       Тензо легонько прикасается к напряженному плечу Какаши. Тот приоткрывает здоровый глаз и говорит:       — Нет, не нужно.       Какаши, как будто забыв про свою одежду, во что, в принципе, поверить можно, также не спеша садится на край кровати, снимает безрукавку и, не поворачиваясь к Тензо, укладывается снова, сразу закрывая часть лица одеялом. Тензо едва приподнимает брови, пытаясь сообразить, как еще вывести на контакт Какаши. Ни эмоций, ни чувств Тензо не видно, Какаши, кажется, их даже не замечает.       Легко сказать, что Тензо втерся в доверие к Какаши — это сделать не слишком сложно, по правде говоря. Тензо не привык совершать зло: намеренную кражу, убийство из вредности, подставу или даже предательство. Он считает себя честным и порядочным человеком и стремится к постоянному подтверждению этого убеждения, а честные и порядочные нравятся всем. Конечно, они надоедливы тем, кто нечестен и непорядочен, но Какаши высоко оценивал упомянутые качества в Тензо, что для него приоритетнее мнения многих…       Тензо не считает, что сделал что-то сверхъестественное, чтобы Какаши ему доверял. Более того, он убежден, что допускал серьезные ошибки, после которых сам бы задумался, можно ли такому человеку, как он, доверять, однако Какаши об этом не заботился. Почему-то у него стиль такой: отчаянно и рискованно делать ставки на людей. Тензо не всегда с ним согласен, но благодаря мировоззрению Какаши Тензо смог найти в себе желание и силы вырваться из Корня, смог начать искать себя.       Если обращаться к воспоминаниям, то в тот важный день, когда Тензо решил противостоять Данзо, Какаши невероятно и даже неоправданно рисковал собой. Кто мог подумать, что прямое и неожиданное нападение со спины, убийство клона Какаши («Ты действительно хочешь убить меня?») можно простить? Для Хатаке в драке с Тензо было важнее не то, что друг обернул клинок против него, а то, что этот друг выполняет задание для благополучия деревни, по поручению тех, кто за Скрытый Лист в ответе. Какаши смотрел глубже, в корень ситуации и мимо обид и грусти. Он не думал о том, что его предают — его, видимо, невозможно предать без предательства самой деревни. Это удивительное сращение себя со своим домом, где главным фактором для решений выступает второе. Тензо, к сожалению или счастью, понять это до конца не может.       Для Какаши родная деревня стала как будто символом, к которому привязана его душа. Если так подумать, то все его погибшие близкие отдали себя защите Скрытого Листа, то есть сохранение деревни — это сохранение памяти о друзьях. А жизнь Какаши, как было понятно с самого начала сотрудничества в Анбу, для него не была важна. Так и получалось, что предатель для него тот, кто обернул клинок не против него, а против деревни. Тензо же свою верность ей доказал, как и доказал, что заслуживает доверия Какаши, сохранив его и шаринган в левом глазу целыми.       Иногда наступает тихий ужас, когда Тензо осознает, что могло бы быть, не услышь он Какаши в тот день. Начиная с убийства самого Хатаке и заканчивая забранным глазом с шаринганом, так как Какаши то ли по наивности, то ли по дурости своей спас Тензо из брюха змеи Орочимару и упал без сознания от ядовитого газа — идеальный, просто изумительный случай, чтобы выполнить задание Данзо. Невероятно, что случалось в душе Какаши, позволившему этому произойти. Тензо не знает, правда ли Какаши ему верил или посчитал, что он сказал достаточно про дружбу, про отказ от задания, может, он почувствовал, что Тензо понял свою ошибку, но также можно учитывать некоторую беспомощность Какаши в логове Орочимару… Он во всяком случае поступал опасно, рискованно, заведомо не зная, что будет после.       Тензо в тот день, вытащив Какаши из забитой газом лаборатории, привалил его к стене и в смятении, хотя с четким намерением отказаться от миссии, защитить Хатаке, смотрел на его бесчувственное лицо, закрытые глаза, бледную кожу. Взъерошенные серебристые, хотя уже и грязные после битвы волосы, потертости на форме, еле заметные шрамы на голых плечах. В груди Тензо резко взорвался шар тепла: он почувствовал, как вся эта красота, как это всё же тело без сознания находится под его контролем, и в ближайшую минуту нужно принять решение, что с полученными правами делать. Какаши Хатаке, сильный и хладнокровный ниндзя, сейчас полностью и беспрекословно зависел только от Тензо, и не было в мире никакой силы или магии, существа или воздействия, которые могли бы защитить его. Это был акт доверия — неоправданный, безбашенный и безрассудный. Тензо, правда, не оценивал действия Какаши в моменте, потому что уже тогда, садясь на корточки перед ним, принял решение спасти его — защитить несмотря на то, что потом будет хуже, что отказ от миссии означал разрыв с Корнем — единственным на тот момент домом.       После Какаши еще раз отплатил — или взял в долг, это уже неважно, — и отправился просить за Тензо к Хокаге, ворвался в Корень, встал на сторону защиты Тензо против всей организации, потому что его принципы, убеждения, мысли, безрассудность и сотня слов сверху… Несмотря на то, что Тензо был обладателем древесного стиля, что он был нужен деревне и девятихвостому, Тензо чувствовал, что Какаши сражается не только за символику и будущее — он сражается за товарища по оружию. За того, кто либо перед ним в долгу, либо он ему должен — это неважно, они уже достаточно перебрасывались собственными жизнями, спасая друг друга из опаснейших передряг, и между ними просто зародилась связь — особенная, маленькая и беззвучная, как шум леса или моря в безветренную погоду, как далекие жужжание насекомых и пение птиц, как… как то, что надо развивать, потому что сразу они близкими не станут. Они и не стали, подолгу оставаясь друг от друга на расстоянии вытянутой руки, если не больше, и во время ухода Какаши из Анбу они вовсе перестали видеться, потому что люди другие и уже не те.       Они были как бы чужими, но это — аффект, иллюзия. Их основное отличие — наличие будущего: у Какаши-сенсея оно появилось при выходе из тени, где монстры и страхи привыкли плодиться без конца. Несмотря на логичное завершение их отношений, на факт их реального временного расхождения, они снова сошлись: тьма привыкла тянуться к свету, поэтому Тензо, как при путеводной звезде, вытянули за собой — к жизни, к мыслям, к свету, хотя Какаши не чувствовал себя при этом ни героем, ни особым молодцом. Сила людей зависит от того, насколько в нее верят, и Какаши невероятен для Тензо потому, что он верит в него, в того, кем вдохновлялся, дорожил и восхищался, кого он уважал… Кого он считал другом, примером, будущим. Итог был решён заранее даже без упоминания судьбы.       Тензо практически ничего не сделал, чтобы выйти из тени для самого Какаши, но постепенно они снова сблизились, только по-новому, обычно, не на миссиях, а в рамках деревни, в стенах кафешек и общих комнат для отдыха ниндзя. Их темные стороны ушли вглубь, в то время как начали знакомиться друг с другом их надежды — великие и большие, маленькие и беспечные. Их свет узнал себя друг в друге. Так и началась их история — длиною в меньше чем десяток лет, невообразимая, также бытовая, обычная. Это то, что греет, то, куда можно закутаться, не рассказывая о себе, потому что увидено было много, а остальное — неважно. Остальное не спасет и не поможет, хотя такая трактовка больше соответствует мрачному воображению Какаши, чем Тензо.       Тензо умалчивает, но полностью понимает, что то чувство, когда в его руках жизнь Какаши, дает ему силы и ощущение какого-то, может, Великого смысла: держание родной жизни на ладонях помогает справляться с тем, что нападает в буднях, на миссиях. Понимание собственного значения для кого-то, чего-то — хрупкого, маленького — держит на плаву. Сражаться всегда легче, когда вас двое, и неповторимый Какаши, который всегда значил для Тензо много, — это облегчение и дар, полученный безвозмездно и ни за что. Тензо его любит, правда любит, боясь причинить вред и желая помогать, поддерживать, потому что в этом видит свою суть — суть сильного человека, способного спасти своих родных, даже если это касается защиты от душевных мук.       Тензо рядом с Какаши, потому что он родной ему по образу, по личности, он тот, кого Тензо готов выбирать раз за разом. А Какаши с Тензо… По правде сказать, сам Тензо не в курсе — для него до сих пор загадка, почему во взгляде Какаши, направленном на него, может вспыхивать любовь и невиданная ранее нежность, как будто вместо Тензо на Какаши в ответ пялится кто-то очень дорогой и ценный его сердцу. Тензо впадает в ступор, когда видит подобный взгляд, направленный на него, и чувствует, как будто его личность обрастает новыми витками, обретает новые краски — более важные для этого мира, чем он сам без них, будто раньше, до этого взгляда, он был обычным, а сейчас, видя непонятные чувства Какаши, становится подобием сверхчеловека. Возможно, так оно и есть на деле.       Любовь и теплые чувства человека тем глубже, чем сильнее его способность страдать и изнывать от боли. Чем меньше человек хочет чувствовать, тем поверхностнее будет его отношение к другим. К Тензо на примере Какаши пришло осознание: его личная боль, как и любовь, всеобъемлющая, широкая, непростая. Внутренний мир Какаши огромен, Тензо знаком лишь с его частью и хочет узнать его получше, но это будет потом — тогда, когда в Какаши перестанут пылать опасные языки пламени, которые, возможно, утихомирить удастся только времени и беззаботным встречам с близкими.       Какаши любит, и Тензо любит, и они не любят говорить об этом, потому что это всегда тяжело, потому что любить всегда сложно и иногда невозможно… невозможно больно и требует усилий, но в них не гаснет чувство, не гаснет стремление, и они молча привязаны друг к другу, желая в этом молчании закопать все страсти и проблемы, тянущиеся за ними, как груз на привязи. И иногда это им удается, к слову.       И Тензо хочет, чтобы это удалось снова.       — Какаши… — Тензо вкладывает в голос максимум мягкости, которое может выдать его напряжённое сердце, и легонько касается одеяла на лице Какаши, – …можно с тобой поговорить?       — Ты же вроде хотел спать, — с секундной заминкой выдаёт Какаши, хотя в его голосе не слышится прямой претензии, скорее недоумение в немного грубой, привычной для него оболочке. — О чём?       — Мне кажется, ты в последнее время сам не свой, — Тензо упорно думает, как выразить свои нерадужные мысли в смягчённой форме, — может, тебя тревожит что-то… определённое? И ты можешь рассказать об этом мне.       У Тензо, честно, почти заплетается язык. Он не знает, как выразить грубую реальность, что отпечаталась в его голове, плавно и безболезненно. Он не знает всё-таки, где на минном поле расположены бомбы — он их попросту не видит. Ступить неаккуратно — значит активировать рану, поджечь фитиль, оттого шагнуть и страшно, и он делает это на одном дыхании, как ныряют в реку, зажав нос и зажмурив глаза, как прыгают через глубокую яму, как…       — Нет, Тензо, меня ничего не беспокоит, — просто отвечает Какаши, посмотрев на Тензо, на часть его лица, еле освещенную Луной, как будто они обсуждают что-то будничное: книгу, журнал или товарищей по работе.       В Тензо как будто что-то обрывается безнадёжно, но он продолжает пробовать, потому что оставить ситуацию — значит проиграть себе.       — Какаши, но я вижу, что твоё состояние ухудшается. Ты можешь, конечно, и не говорить ничего, но мне нужно дать знать, что тебе необязательно… страдать в одиночку. Я беспокоюсь за тебя, Какаши, — слова произносятся тяжело, как будто Тензо даёт очередную клятву с обязательствами, в соблюдение которой не до конца верит, — и хочу помочь тебе.       Белёсые волосы Хатаке на ощупь жесткие и суховатые, можно легко понять, что их стригут как чувствуют, отдаваясь полностью “творческому порыву”, если постепенно вытягивать их и пропускать между пальцев, уходя к концам. Постепенно пряди в руках будут редеть: упадут сначала короткие, потом средние, и только немного останется самых длинных, обычно ярко и смешно торчащих у Какаши в повседневное время. Тензо любит его волосы: они красивые, любит гладить по ним, иногда расчёсывать, вмешиваться в процесс их сушки, потому что Какаши если не спит, то читает даже за бытовыми занятиями и сушит волосы лениво, в основном с одной стороны, с книгой в руках.       И сейчас, стараясь поладить с защитой в словах Какаши, Тензо касается его волос, виска — мягко, бережно, пытаясь не создавать ощущения наседания.       — Да мне… — Какаши, останавливаясь, опускает взгляд и почему-то вздыхает, как будто сдаваясь перед чем-то. Немного молчит и продолжает, смотря в потолок: — Чем мне помочь, Тензо? Боюсь, меня беспокоит то, что исправить нельзя, — глухо раздается в комнате.       «Нельзя», — звучит как приговор для человека, протягивающего руку помощи. Это подобно тому, как надеяться ухватить человека в уплывающей вниз лаве — с надеждой и стыдливым осознанием, что не получится. Просто не сможешь — слаб, немощен, в тебе не хватает любви, сострадания, снова силы, и остаётся только вина, исходящая из контролируемого чувства ответственности.       Конечно же, Тензо будет бороться. Помолчав и подбирая слова, задумчиво накручивая прядку волос Какаши на палец, предполагает:       — Любое беспокойство можно успокоить, Какаши. И приносить себе меньше мучений.       — Это не мучения, Тензо, — как будто объясняя свое состояние, говорит Хатаке, — это просто то, что есть со мной.       — А как же твои кошмары? — Тензо хочет добавить и про “взгляд в пустоту”, но не знает, как сделать это корректно. Вдруг подумается, что он следит за Какаши?       Какаши молчит.       — Ну, это приносит неудобства, правда.       — Так… — Тензо не успевает сформулировать мысль, как Какаши его опережает:       — Но они нечастые и не такие, как были раньше, так что думаю, я смогу с ними справиться, — просто отвечает Какаши, как будто мягко отталкивая руку помощи назад, к её владельцу: не отказываясь, но просто показывая, что помощь здесь не нужна. И Тензо не знает, что ему делать.       Он опускает свободную руку на плечо Какаши, буравя его взглядом в поисках ответов: так что же дальше? Тензо не умеет наседать, а попробовать надавить — и выйдёт всё наоборот, и он лишь как будто вытолкнет Хатаке с корабля. Любой человек толкучки и тесноты не любит.       Впрочем, причина ответов-отказов заключается не просто в хотелках Какаши или в его попытке казаться более сложным, непонятным (это осталось у него в переходном возрасте, так и не показав особых клыков): Какаши правда так свыкся с дырой в груди, которую попеременно нужно заполнять из-за так называемых мучений, как выразился Тензо, что излишнее шевеление в ней может поднять лишь тот мусор, что остался в ней полурасплавленным и слипшимся. Какаши боится, что чувство вины, которое он смог начать глушить после успешного восхождения на пост джонина-наставника, окажется чуть больше него самого. В нём накопилось столько сожалений о прошлом, но…       Какаши смотрит на замершего Тензо, ожидая его реакции.       Нечасто обращаются к Какаши, желая подсобить и помочь с тем грузом, который даже не виден за его спиной. Возможно, простой разговор с простым упоминанием не навредит ни тому, ни другому, и Тензо будет более спокойно жить с ним под одной крышей.       Какаши своим обычным и точным, неспешным движением, ориентируясь даже в полутьме, спускает с лица одеяло, оголяя для Луны и неплохо всё же видящего Тензо свои черты лица, всё так же любимые, как и волосы, как и тело для Тензо. Он сразу замечает изгиб щеки, переходящей в подбородок, край тонких губ и маленькую родинку под ними и чувствует трепет, взволнованный атмосферой, появившейся после такого жеста: как будто то, что будет дальше, интимнее прочих слов.       Хатаке, не ища, сразу кладёт руку на щеку Тензо, проводит по ней ладонью, касаясь тонкими и длинными пальцами края его уха и подушечкой большого ластясь к его коже, тёплой и мягкой. Второй рукой Какаши блуждающе касается то руки, то оголённого плеча, то коротких и торчащих волос Тензо, слабо вздыхая и, по всей видимости, немного и довольно улыбаясь, любуясь тем, с кем делит дом, уют, кровать и…       «Сколько же сентиментальностей», — проносится в голове.       — Тензо, — начинает Какаши, — я ценю, что ты беспокоишься обо мне, правда, но, честно, я не знаю, чем мне можно помочь. Мне кажется, что моя… — он мимолётно сжимает губы, внутренне решая, говорить или нет, — …моя боль за тех, кого уже нет, пропадёт только с их возвращением. Что не может быть, как ты сам знаешь.       В словах звучат и боль, и отсылка к тому, что Тензо понимает эту боль за погибших близких, с которыми успел связать себя, своё представление о мире и которые исчезли, как пропавшие части пазла. Полную картину не соберёшь в итоге…       — Но нет смысла тревожиться, я не хочу бередить и твою душу, однако мне кажется, ты знаешь как мне помочь, разве нет?       Тензо, снова безусловно залюбовавшись движением губ Какаши, не сразу осознаёт смысл сказанного и только сейчас понимает, что весь разговор сводил напряжённо брови.       — Но, Какаши… Я же не могу быть всегда рядом, — слова Тензо звучат беспомощно.       — И не нужно, Тензо, — как будто немного хихикая над его словами, произносит Какаши, — не знаю я, по-твоему, где ты работаешь?       Тензо, склонив голову к ласкающей его руке, даже расслабившись, пытается напрячь память и вспомнить — как же помочь? В его груди роятся сомнения.       — Но, Какаши… — снова начинает Тензо, — не могу же я быть тебе успокоением. Как будто… это лишь подуть на рану.       Какаши по-доброму усмехается, как будто слышит что-то глупое и наивное:       — Тензо, для меня очень многое значит наша связь. Это и есть для меня успокоение.       Какаши уверен в том, что, не будь Тензо с ним, он всё равно бы жил, тренировал учеников, читал книжки и ходил на задания, однако… вместе с Тензо это всё давалось легче, появлялись новые, вызывающие чувство уюта мысли, у Какаши было представление “дома” не только в большом, но и в маленьком масштабе: его дом был в деревне и его дом был у Тензо. И вся суть их отношений, взаимодействий, их преданности друг другу заключалась в искренности: Тензо был абсолютно искренен по отношению к Какаши, без утайки то любя его, то не довольствуясь его действиями, то откровенно не понимания, что он говорит (обычно такое случалось с его книжками), и Хатаке, будучи человеком без лишних тараканов в голове, без излишнего стресса, как бы сделать так, чтобы на него не обиделись, и действуя ситуативно, как считает нужным, ориентируясь в основном на понимания нравственности, уважения и товарищества, также не стремится строить перед Тензо не пойми что, лишь в каких-то случаях лукавя, льстя и всё же привирая, когда это надо. Но неизменным остаются его суждения о Тензо и то, что зовётся чувствами: Какаши уважал Тензо, любил его и иногда бессовестно использовал в своих целях, позволяя потом использовать себя, если говорить о шутках и проказах (всё же Какаши игрив, что требует неминуемых и беспрекословных жертв).       Несмотря на честность с собой, Какаши всё же не конкретизировал в своей голове, что именно ему даёт чувство тепла — ему нравилось жить в неведении, отдаваясь этому всё же магическому ощущению, появляющемуся от того, каков Тензо сам и каков — с ним.       Какаши, склонный к рассуждению о мире, окружающем его, о мире в целом и себе, ревностно желает сохранить что-то, неизведанное ему и беспрекословно приятное, так что выбор пал очевидно на то, что ему сладостнее всего (ну или ницшу с Тензо в его голове делят новинки Джирайи-сенсея, Хатаке пока не решил).       — Так что если хочешь мне помочь, Тензо, то делай то, что ты хочешь и привык делать. Если что-то мне понадобится, то я тебе скажу, хорошо? Только… не обманывай меня, пожалуйста. И себя тоже. Важнее всего искренность.       «Искренность» выдыхается в губы, они, прикрывая глаза, находятся друг от друга в паре сантиметрах, но Какаши лишь ведёт носом по щеке Тензо, и тот отстраняется, смотря ещё раз в глаза Хатаке и ища в них той самой искренности, правды. С досадой Тензо видит, что боль, глубоко сросшаяся со взглядом, с радужкой, никуда не делась, и Какаши всё так же глядит устало, хоть и с теплотой. И много слов не сказано, очень много, но, может, Тензо добьется их после, или они сами прозвучат потом — легко, освобождая измученную душу от последнего их следа, или им никогда не суждено произнестись, потому что в этом и гадость и сладость человеческой природы — в умении сознательного сокрытия того, чего произносить не надо, и в боязливом понимании и соблюдении границ тайны, просто потому что, предав доверие, показав, что свобода с тобой невозможна или трудна, не успеешь вернуть его: свободолюбивым птицам одиночество не чуждо.       — Я это понимаю, Какаши. Что ж, если твой ответ такой… то хорошо, я доверяю тебе.       Тензо чувствует досаду оттого, что он мало того, что не может свернуть горы, так их ещё и сворачивать не надо. Так говорит тот, ради которого он и хочет, и боится стараться, потому что запросы должны быть высоки, то есть соизмеримы боли, а его просят лишь о том простом, что Тензо и так делал за просто так, — о близости и любви.       Тензо, можно повториться, досадливо вздыхает, всё ещё ища какой-то подвох в умиротворённом выражении лица Какаши, и сдаётся, медленно склоняется к нему и целует в лоб, желая выплеснуть эту живучую в нём энергию куда-то идти, что-то делать и говорить. Отдав, Тензо чувствует себя уставшим и отчасти сонным и всё ещё не может до конца успокоиться, поэтому, ложась, загребает Какаши в объятия, прижимая его голову к своему плечу. Это не особо помогает удостовериться, что Хатаке в безопасности, но тревогу внутри помогает успокоить тихое и низкое хихиканье Какаши, из-за чего на смену внутренней трясучки приходит теплейшее чувство наслаждения, и Тензо обнимают в ответ, позволяя их телам соприкоснуться, а мыслям — будто соединиться, хотя ни Тензо, ни Какаши этого не хотели бы, потому что в них — запутанный рой и больше…       — Только, Какаши… — вдруг произносит Тензо, дыханием шевеля белесые волосы на макушке Хатаке, — если ты так говоришь, то и я могу: я люблю тебя, Какаши Хатаке, и нет мне ближе людей, чем ты. Я беспокоюсь за тебя затем, что боюсь… — Тензо не находит слов: — …боюсь, что тебя в один момент не будет. Поэтому, Какаши, я знаю, что ты не ищешь помощи и, даже когда она тебе нужна как никогда, ты всё равно за ней не идёшь, потому что считаешь себя, видимо, либо слишком живучим, либо слишком везучим… Приходи ко мне. Я знаю, что людей, о ком моя память жива, уже не вернуть, но ты… я хочу, чтобы ты приходил ко мне. Любым и, самое важное, живым…       Тензо, уткнувшись Хатаке в макушку, замолчал, чувствуя, что дошёл до своего предела — дальше только пропасть. Пропасть, в которой также мельтешат демоны, тараканы, тёмное прошлое, очень, очень и очень много крови и уже неживых лиц. Упасть в неё то же самое, что и столкнуть Какаши в его выгребную яму в голове: надежд выбраться живьём нет.       — Ну, всё, хватит, Тензо, — Какаши приподнимает голову, снова не стесняясь ни своего лица, ни собственной душевной наготы, что замечает и чему удивляется Тензо в который раз, — не тереби душу, — и Хатаке говорит это в самые губы Тензо, теперь уже успокаивающе и недолго его целуя, возвращая на землю, к себе.       Проходит секунда, другая. Какаши о чём-то думает. Тихо вдыхает.       — Я тебя тоже, Тензо. Я приду, только ты пожалеешь об этом…       Тензо тихо и коротко смеется, обнажая край зубов.       — Я-то? Какаши-семпай, вы такого обо мне мнения?       — А что? Бдительность никогда не вредит.       — Ага, только спать мешает. Всё, спите.       Тензо проводит рукой по его голове, и Хатаке утыкается в его плечо, ведомый, видимо, его силой воли.       — Это похоже на ролевые игры, ты знал?       — А ты побольше своей пошлости читай, и весь мир ролевой игрой покажется.       — Эй, Тензо, к увлечениям старших нужно уважительнее относиться.       В ответ Тензо только хихикает, умалчивая собственную фразу про то, что Какаши, видимо, вообще себя стариком ощущает, потому что он точно взбунтуется и все попытки заснуть будут напрасны. Хотя не то чтобы они пытались, стоит быть честными…