Хочешь?

Поглощенные в ночной мрак просторы вот-вот вновь озарятся огромным светилом. Ветер изредка гуляет в этих местах, едва трусцой пробегая вокруг монастыря и каменных стен по периметру территории, легонько задевая купола и кресты. Место уединенное, отдаленное от современной цивилизации, где неизбежно сталкиваешься лбом с людскими пороками, где каждый второй без зазрения совести и стремления к раскаянию готов признаться в грехе.  Тишина здесь необходимая и приемлемая. Вставая по утру, ты ступаешь на службу. За трапезой внимание сосредоточено на чтении литературы и, само собой, на еде. Послушания должны выполняться беспрекословно и в купе с молитвами. Даже если тут время не претендует захлестнуть сознание суетой, всячески стараясь унести за собой как можно больше судеб, однако же: оно не предназначено для болтовни. Братья принимают различные меры: труд, исповеди, чтение книг, чтобы преисполниться духовно. Речам никто особо не предается.  «При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои — разумен.» Говорят, в монастыре слышен голос Бога. Это не голос. Это как раз та тишина, в которую ты впервые вглядываешься по-настоящему, без надзора кричащих и жаждущих чего-то озлобленных глаз. Она не щадит и не лечит. Просто раскрывает. Сам себя видишь таким, каким избегал быть. Не героем, не мучеником, не мудрецом. Человеком. Ты видишь себя человеком. Смертным, временным, поломанным и при этом всём ещё живым.  В стенах монастыря, так или иначе, «я» становится блеклым, бесплотным. Прозрачным. Здесь - не он. Здесь - «брат», растворяющийся в гулком покое утренних псалмов и перманентном запахе ладана, въевшегося в одежду, плоть и сознание. Имя, привычки и принципы сливаются с общей картиной набожности и теряют свой первоначальный вид. Уставы, каноны и обеты обобщают всех, на выходе делая всех «идеалом» для Бога. Так как все, к чему стремятся послушники, монахи, игумены и так далее, стоит полного послушания, смирения, целомудрия и отсутствия провинностей.  «Смиритесь пред Господом, и вознесет вас.» Любой честен, в первую очередь, пред Богом. Потом уже пред собой и людьми. А что делать, если грех подкрался и не думает покидать «светлую» голову?  «Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено — кто узнает его?»

***

Келья потихоньку наполняется первыми лучами и с минуты на минуту должен прозвучать колокол, означающий подъем и начало нового дня. Стены уже родной и обжитой комнаты ужасно давили и казались чужими. Тонкое летнее покрывало скомкано и ютится явно не на положенном месте. Простынь скомкана и забита под обливающееся холодным потом телом. Ужаснейший озноб и приливы жара к лику мучали его не меньше приходящих накануне снов. Подрясник был сырым и лоб на свету блестел.  Пауза между молитвами, в простонародье сон, забирала излишнее внимание и энергию, что так необходимы днем, но никак не ночью. Некогда шедшие по струнке ровно мысли начали сворачивать с протопленного годами пути, вводя фантазию монаха в пристанище греха, а сознание в негодование, возмущение и смятение.  Определенно, в далекие времена он старался всячески убежать от реальности, своих мыслей, да и от себя в целом. Однако, пройдя через принятия себя, как человека способного пойти на грех, глубочайшее очищение, раскаяние, смирение и многочисленные исповеди, борьбу с греховными помыслами, он достаточно преисполнился и в нынешнее время является монахом. В прямом и переносном смысле, Михаил отказался от себя. Изначально, он, побужденный алчными и гневными думами, шел по карьерной лестнице. Самостоятельно тянул груз якобы уготовленной ему участи. Чурался прошлого и не желал смиряться с некоторыми жизненными поворотами и словами. Таким образом, полный недопониманий об окружающем его мире, гнева по отношению к ближним и себе, зависти к окружающим, которые жили гораздо лучше, отчаяния из-за своего положения, гордости, чтобы признать нужду в помощи, юноша обратился к религии.  «Собственная воля — злейший враг монаха. Кто отсекает её, тот приближается к спасению.» И он спасся. Нашел совершенно иную отдушину и зажил новыми красками. Пускай они неброские и сдержанные, зато не тревожащие потаенные отклики души. До поры, до времени. «Что такое религии, если не оковы, с помощью которых тирания сильных поработила слабых?» «Один должен потерять рассудок, чтобы верить в Бога, и стать полным именем идиотом, чтобы поклоняться Ему.»  Наглое обращение. Саркастичный и злобный подтекст. Нежелание слушать и вставить сказанное оппонентом во что-то. Неуважение. Постоянное перебивание. Сочащееся желание не донести свою точку мнения, а промыть мозг, внедрить собственную философию. Тон и интонации, как удары плетью и розгами, кратки, болезненно жгучие. Паузы с целью набрать яда, а не воздух. Реплики бьют метко и глубоко, местами бессмысленно и малосодержательно.  Эта нечисть так и склоняет его. В глобальном плане от пути истинного, в моменте к греху, который придется долго замаливать, если не будешь изгнан с позором. Но он же силен. Духовно силен, чтобы противостоять подобным выходкам посещающего его беса.  Резкое прояснение ума от прикосновения к плечу. Оказывается, он стоит на коленях пред иконой и вскоре вовсе не успеет на трапезу.  — Михаил, сын мой, не обременяет ли тебя что-либо? - теплая, большая рука расположилась на длинных плечах, скрытых под аналавой. Игумен глядел на молодого парня с присущей простотой, не выказывая нетерпения услышать ответ или не таща на себе до трапезной.  Монах замешкался. За все 8 лет пребывания в монастыре он не таил в душе своей и малейшего секрета, даже касательно щепетильных тем. Не говоря уже о затаенной тьме сердца. А эта тема…  — Нет, батюшка, - голос совсем чуть-чуть и сломался.  Игумен не отвёл взгляда. Только кивнул чуть заметно, как будто принимая, но не соглашаясь. — Хорошо, - сказал духовник негромко, - Раз не обременяет, значит, и выговаривать нечего. А если вдруг обременит… ты знаешь, где меня искать. Он убрал руку с плеча, и удалился, медленно, в своей обычной, слегка покачивающейся походке. Михаил остался стоять. Возвышающаяся икона пред ним будто приблизилась, дыша воском свечей и холодом. Он провёл рукой по груди, как будто пытаясь разгладить складку на аналаве, но скорее, чтобы унять дрожь, которая не имела отношения к температуре. Он солгал. Впервые за все время. И вслух, и сердцем. «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.»  Остаток дня прошел как предыдущие: умеренно и последовательно. Вопреки этому, добавились затуманенный ум и рассеянность. Две новые характеристики вписались в распорядок как влитые, прямиком после появления гнетущих сновидений. Впредь былому утаиванию происходящего, хочется обрисовать ситуацию более детально: уже более двух недель монах видит искушающие и провоцирующие сны, с участием отвратного инкуба Йоиксар, который всячески ставит под сомнения светлые побуждения, веру, прилежность Михаила и его пребывание в монастыре. Диалог каждый раз разворачивается пылким противостоянием, в течение которого оскверненный дух отдается сладострастию движений и либертинажу мыслей и слов.   И вот, наконец все послушания выполнены, различные учения прочитаны и перечитаны, глухие мешканья то тут, то там стихли. На небосводе продолжительное время красуется Луна и пару маленьких спутниц-звезд. Скот заведен в загоны, огонь потушен и врата закрыты. Все это указывало на логичное окончание дня.  Вот будто он утомился за сегодня, так как целый день работал на трапезной кухне, готовя еду для положенных приемов и наперед, тем не менее спать не хотелось. Парадоксально, что это не физическое желание, а сознательное. Спать-то он хотел, веки смыкались и поясница покалывала, да и в голову ничего иного не приходило. Невзирая на опасающиеся думы, он смиренно потушил свечу на столе, закрыл исписанный дневник и лег. Полное отключение постоянного потока мыслей при соприкосновении с подушкой и жестким матрасом было выработано давно и монах отправляется в дрему с особым спокойствием.  Черная комната, освященная люстрой с несколькими толстыми свечами. Неизвестно что это и где. Также какой величины помещение, ведь все указывало на продолжение за видимым диапазоном. Ни окон, ни дверей, ни часов. Михаил стоял прям под светом, так что тень от него не падала. Одежда на нем привычная: черный подрясник. Босой. Без головного убора. Крестика соответственно нет, хотя он не снимает его. Голова пуста и на душе легкая нотка ожидания. Руки по швам. Ноги практически сомкнуты. Он уже готов к очередному поединку.  Раздается затяжной, злорадостный смех, бьющий по ушам сверхъестественной силой. Издалека доносится быстрое клацание каблуков, словно это нечто бежит. Так и есть. Он отступает на край освященной зоны, готовясь держать беса на расстоянии.  — Ах, как мило… - раздалось из темноты, как шипение, обволакивающее теплом, но в нём не было утешения. Лишь язвительное ликование, - Опять ты. Опять в том же подрясничке. Прямо как дитя, потерявшееся в ночи. Думаешь, свет спасёт тебя от меня, Михаил? Или ты всё ещё веришь, что во тьме нет ничего святого? Приближающиеся шаги отличались особой манерностью и театральностью. При одном этаком звуке в голове моментально вспыхивал изученный досконально мужской силуэт: длинные и стройные ноги; белоснежная кожа, натянутая на все туловище словно упаковочная бумага для подарков; крепкие бедра и тонкая талия; узкие плечи; выпирающие ключицы; синие глаза, которые цепляют и затаскивают в этот омут с головой; темные, едва достающие до очаровательных ушных раковин волосы; выточенный, идеальный изгиб ягодиц; пухлые губы и вздернутый нос. Все прелести искусителя едва закрывались красной тканью, тонко облегающей его чресла.  Всплывающие представления вынуждали перекреститься от обдуманного и в скором будущем вновь увиденном.  Монах заворочался на кровати. Брови перенеслись к переносице. Руки сжали покрывало.  Из тьмы выступил знакомый образ. Пылающие от жажды глаза, многозначная полуулыбка.  — Какой ты сегодня? Надменный, верующий? Или, быть может, уже готов признать, что я тебе нужней, чем он? - голос то опускается до шёпота, то вновь расправляется в раскатистом ехидстве, - Я же…  — Уходи. Ступай прочь. Ясному свету никогда не быть затмленным твоей нечистой, темной гадостью, - парень уверенно перебивает инкуба, заведомо зная, во что сейчас все это превратится.  — Ахахахахаха! Оййй… - нечто разразилось былым хохотом и резко переменилось в тоне и настроении, нахмурившись говоря низким голосом, - Я же вижу как ты задыхаешься от бесконечного шепота пред иконами и слепо отрицаешь, что Господь - это тень тирана, и вера в него - цепь для ума.  Враг человеческого рода продолжал приближаться. Оно цепляло взглядом всякий раз, как оказывалось на виду. А сейчас же ходило вокруг, обводило пальцами предплечья, перебегало пальчиками по плечам и цепляло ворот с рукавами одежды, пытаясь залезть под нее. Сам же юноша стоял как вкопанный. Все время. Не в силах предпринять что-то кроме приказательных изречений.  — Нет. Я от своей истины, от философии своего бытия не отрекусь. Сколько бы ты не пыталось, - голос оставался таким же ровным, что противоречило разжигающемуся пламени вожделения. «Господи, прости, меня грешного»: мимолетно вздумалось ему.  Двусмысленное хихикание не прекращало заполнять округ. Он опять соврет себе, если скажет, что ему противен этот смех.  Ноги начали стягивать одеяло вниз, топча и комкая его. Михаил тихо замычал и перекатился с бока на бок.  — Ты снова пришло дабы посеять в мне семена раздора и сомнения. Все напрасно. Смирись.  Их глаза встретились. Оно игриво глядело исподлобья, пожирая весь внутренний стержень. Его взгляд был неприкаянным, но сам он этого не знал и вряд ли признал. Инкуб энергично подмигнул и закусил губу.  — Знаешь, давно хотел сказать. Всё, что выходит за пределы и понимание человеческого разума - либо иллюзия, либо бессмыслица; и поскольку ваш Бог должен быть одним из этих двух, в первом случае я был бы безумен, чтобы верить в него, а во втором - дураком. Ах ты гнида. За все время было услышано много всяких гадостей, только в этот раз все совершенно по-другому. Тело потихоньку прекращало быть каменным и он даже ловит себя на сквернословии. К чему это приведет?  Поворочавшись, он наконец с тяжким выдохом улегся на спину.  — А в ответ тишина… - хихикнуло создание, - Или ты все также смиренно как и когда-то прислушиваешься к высшей силе и впитываешь новые догмы? А может ты в своей слепой набожности думаешь, что с помощью учений и молитв возможно избавишься от меня? - нечто подошло вплотную, оставляя пару сантиметров между, - Ты называешь меня бесом, но кого ты больше чураешься - меня или себя настоящего?  Поток вопросов и сближение начали действовать иначе, нежели как ночью ранее. Сердце билось и шепотом подсказывало разуму хоть на секунду обдумать все сделанное, сказанное и что ныне ему предлагалось.  Началось сильное потоотделение. По телу шарили мурашки. Температура поднялась.  — Ты… ты, - его неприступный образ начал крушится, мало помалу кусочки целомудрия откалывались и улетучивались в окружающую бездну, голос все же на пару тонов скаканул и дрожал, - Уйди…уйди.  Его рот приоткрылся в негромком, протяжном, жалостливом стоне. Кирпичные стены не позволяли звуку выйти наружу, так что всеобщее спокойствие сохранилось.  Он чувствовал как теплое дыхание опаляло его грудь и шею. Руки морока потянулись к плечам, попеременно сжимая и проделывая путь к лопаткам. Таз задорно соприкасался с бедром парня, а правая нога вызывающе запрокинулся за ягодицу. Инкуб извивался и прижимался пуще прежнего.  — Михаииииил…,- бес гулко застонал и обратил слезливый взгляд, - Я ведь тебе не враг. Я - это ты. Точнее, та часть твоей личности, которую ты захоронил живьем. Которая таится под обетами, уставами и учениями.  Его прошибло легкой дрожью. Глаза зажмурились. Рот как-то сам по себе продолжал издавать инородные звуки, начиная привлекать внимание ближних из соседних кельи.  Существо продолжало ласково звать и тереться то тут, то там, тем самым заполняя голову страшно вычурными мыслями и фантазиями. Но он оставался неподвижен, думая, что ответить, ведь возбуждение с каждым мигом становилось все более ясным. Становилось просто глупо отрицать свою грешность пред Богом и пытаться оттолкнуть Йоиксар, ведь он сам уже желал этого трения.  На нескончаемое вытье собрались самый ближний к Михаилу монах - Лексий, один из послушников и духовник. Сначала все прислушивались к исходящему гулу, предполагая, что брат их увлеченно шепчет мантру или проводит ритуал. Перебрав все созвучные написания, группа мужчин сошлась на мнении, что это все таки что-то иное.  — Для чего ты это делаешь? Скажи мне! Каков прок с этого? Тебе же все равно гнить в аду до скончания его существования! Убирайся! Отвянь, падаль! - юноша подавал признаки здравого ума, старался, по крайней мере. Параллельно с этим чувствуя с какой болью упирается головка его полового члена в живот и как неприятно ощущается ткань подрясника.  — Признай же это…, - произносил с придыханием и премилым голоском падший ангел, протягивая свою оскверненную руку к внутренней поверхности бедра, - Твоя вера постепенно блекла от моих прикосновений и речей. Ты каждую ночь неосознанно шел ко мне. Ты звал меня. Вздохом, взглядом, согрешенной мыслью… С этого момента приглушенные постанывания стали выразительнее, требовательнее и отчетливее. Обеспокоенные братья, изрядно утомившиеся звать по имени и стучаться, отворили дверь. Картина предстала неполная: кровать была расположена так, что изголовье обращено к входу, а ноги к стене. Войдя дальше был виден обеспокоенный монах, бьющийся за что-то или кого-то в сновидении. Голова моталась из стороны в сторону и его было не унять. Заметны потряхивание и бледность лика. Казалось, что он страдает от агонии или болезни.  Вдруг граница между сном и реальностью сломалась. Михаил обратился к дьяволу, произнося все в слух.  — Я твой блядский секс!…, - сильные руки сжали с виду хрупкое тело в видении, в жизни же свои плечи. Горло першило от вожделения. Глаза наконец-то не таили жажду плоти и осматривали тело искусителя сполна. Пред братьями распахнулись веки и направили взор в потолок, - Проделки сатаны! Покайся! Покайся во грехе!  Кровь в жилах от созерцаемого стыла. Очи лезли на лоб. Послушнику, примером для которого время от времени являлся Михаил; монах, с которым в данный момент спящий прибыл в монастырь и знаком долгие годы; духовник, видевший подобное только пару раз вживую, большую часть на картинках, все они пребывали в коллективном непонимании происходящего.  Наконец-то его тело задвигалось и более не собиралось оставаться под контролем разума. Комната становилась светлее с каждым шлепком по ягодицам и укусом на шее. Отдаленно виднелась разного рода нечисть, где-то располагались иконы, вроде как приближенно стояли Бог и Сатана, всматриваясь в сцену соития двух миров.  — Отвечай! Говори! - оторвавшись и ухватив инкуба за подбородок, вымолвил в губы монах. На самом деле спина его изгибалась и он тем самым вздымался и опускался на простыни с глухим стуком о жесткий матрас.  — Хочешь почувствовать мой ротик своим хуем? - Йоиксар искусно пробралось под подрясник и ухватилось за эрегированный член, тихонечко встряхивая, - Хочешь?   Его окончательно накрыло. Без возвратной точки. К набожности, исправлению и жизни. — Сукин сын! Ты сводишь меня с ума! - Михаил силой опустил нечисть на колени, разрывая одежду и оголяясь полностью.  Бес, не теряя времени зря, ухватился за амурный отросток как за последнюю возможность существования. Охватившие пальцы резко и бодро вздергивали нецелованную и невинную плоть. Перебирая то правой, то левой руками, морок пустил в ход свой ротик, беря всю длину с таким энтузиазмом, с каким никто в монастыре не выполнял послушания и ритуалы. Михаил переложил свои руки с поясницы на голову уже прелестному искусителю и начал вдалбливаться, придерживаясь персонального, животного ритма.  Духовник и монахи во всю трясли дергающегося парня, всячески пытаясь оторвать от сновидения и привести в трезвый ум. Бездушные глаза сверлили их, вызывая холодок на душе. Тут монах принялся собственноручно отбиваться от них и обратно укладываться на спину.  Грешник приближался к концу и сменил отточенные толчки в глотку на размашистые импульсы, способные достать до нутра.  Изливаясь, он отбрасывает инкуба, заливая все перед собой и от потока семени глаза закатываются без способности видеть происходящее.  Изогнутый позвоночник и белая струя, сочащаяся сквозь черную ткань, стон, соизмеримый с рыком или оглушающим криком.  Беда не приходит одна. Бог любит троицу. Раз удар. Два удар. Три удар.  Испустил он грешный дух свой, раскаленный от совершенного сладострастия и страшного греха.